Сказки погребальной лавки

Анна Хешвайн

Сказки погребальной лавки

Предисловие

Мшистой порослью стихи

Льются дымом табака,

Мажут красною помадой,

Разливаются вином.

Ты читай, читай, читай,

Но не запомни ни строки.

Окунись лишь в черный бархат

Назревающей тоски.

Слово

Город стремительно набивал себе цену, одеваясь в золото и самоцветы: багряно-золотая листва на деревьях и на обсидиановых тротуарах, хрустальные витражи в обрамлении рам из красного дерева, рубиново-кирпичные стены и малахитовые крыши домов. В воздухе тоже витали только лишь дорогие запахи: сбывшихся мечтаний, ясного будущего и простого человеческого счастья.

Мне не раз доводилось ходить по одним и тем же улицам вот уже много лет, но мне все равно не надоедает это делать. Город мал, улицы коротки, население малочисленно и узнано мною едва ли не с первых дней моей жизни. Я люблю этот город, эту маленькую крепость, в которой надежнее всего удерживает осаду бархатная осень.

Лето здесь знойное, а потому чаще всего горожан оно проходит стороной – в жару редкий смельчак высунется из прохлады своего жилища. Зима щедра на снег, отчего снова из дома толком не выйти – заметает пороги так сильно и так споро, что быстро наступает отчаяние вкупе с пониманием, что не выкопаться из-под этих сугробов ни за что, даже если на кону собственная жизнь. Весна закономерно малоприятна для праздных вылазок – тонны снега начинают таять, а потому наш городок превращается в озеро. Однажды жители отрастут себе жабры и смогут жить только в весеннее полноводье, но пока выходит так, что жить на полную можно только по осени, когда жара уже отступает, а снег еще не выводит свою белую армию. Таким образом, это был город Вечной Осени.

Наступила моя двадцатая осень, а это означало, что пора и честь знать из отчего дома. Я знаю, что мои родители любят меня, но с наступлением золотого сезона им снизошло откровение: они меня любят, но лучше всего они с этой задачей справятся, если я не буду жить с ними под одной крышей. Поэтому мои чемоданы были выставлены, а уздцы судьбы переданы в мои собственные руки. Мне ничего не оставалось, как начать обеспечивать себя самой. А я и не против, ведь жизнь идет своим чередом, пора изведывать и что-то новое. Самостоятельную жизнь, например.

Больше всего на свете я хочу жить, наслаждаясь той красотой, что меня окружает. И работу я себе нашла такую, что всегда бы мне напоминала, что я живая. И этим осенним днем, наполненным вежливыми беседами с повстречавшимися на улице знакомыми, запахами палой листвы и мерным плеском реки, протянувшейся через весь город, я впервые шла на работу.

Не могу сказать, почему мой выбор пал именно на погребальную лавку. Пока я шла к ней от своего дома, на моем пути встречались пекарни, источающие животрепещущий запах свежего хлеба, цирюльни, скобяные лавки, свечные лавки, палатки с цветами, сладостями, сувенирами, книжные лавки, шляпные, ателье готового платья и много чего еще. Но я остановила свой выбор именно на погребальной лавке. Наверное, именно в таком месте лучше всего ощущается жизнь. Только встречаясь лицом к лицу со смертью, острее всего понимаешь, что твоя жизнь ценна и одновременно бесценна. Скажу наперед: смерть порой выходит дороже, чем жизнь. Нынче такие реалии, если хочешь быть достойно погребенным, то изволь заплатить за это хорошую цену.

Эта лавка вполне обычная, если не считать одной особенности. Обычно ведь как – живые приходят договариваться за своих мертвых. В этой же лавке клиентами были сами мертвецы, в буквальном смысле. Каждый сам за себя – эпоха самостоятельности и независимости налицо. Или на надгробии.

Они приходили, изъявляли о своем желании, а впоследствии живой родне умерших приходило скорбное письмо, в котором сообщалась последняя воля почившего – быть похороненным при содействии именно этой погребальной лавки в такой-то день, в такой-то час, в таком-то антураже. Живым оставалось только заплатить и явиться в назначенное время. Для тех живых, что вдруг решали пойти против воли усопшего, проводился показательный спиритический сеанс. После такого многих начинала мучить совесть.

Возможно, именно это меня и привлекло. Меня всегда интересовало то, о чем думают уже отошедшие от мирских дел. Все эти спиритические ритуалы, кои проводятся на каждом углу в нашем городе, не всегда вызывают доверие. Я лично знаю настоящих медиумов, способных выходить на контакт с душами, но обычно в их привычках делать из этого иммерсивные шоу. Они зарабатывают на этом деньги, а мне вот такое уже не по душе. В этом уже не было ничего сакрального.

Одно из условий приема на работу в погребальную лавку – навык общения с духами. Частично я подходила под это требование, потому что моя бабушка славилась такими способностями. Какой-то кусочек по наследству перепал и мне, наряду с другими дарами: отваживать от себя дурной глаз, находить общий язык с растениями и излишняя чувствительность к переменам погоды. Но вместо всего этого в своем резюме я упомянула, что легко всему учусь и быстро приспосабливаюсь к окружающим меня обстоятельствам. А еще, что меня очень сложно чем-то напугать.

Я никогда не бывала в этой лавке, даже свое резюме оставляла в почтовом ящике, что в форме аккуратной коробочки стоял у короткой лесенки, ведущей на уютное и довольно милое крылечко лавки. Ответ же я получила тем же способом, через письмо, доставленное мне на дом незримым курьером. Уже вскрывая конверт из плотной бумаги, я почувствовала свою исключительность. Быть может, кроме меня не было кандидатов на должность подмастерья деятеля загробного мира, и тогда сама судьба благословила меня на это дело?

Я решила, что должна выглядеть так, чтобы не вызывать зависть у мертвых. Моя одежда была простой, мешковатой, в серых оттенках. Единственное, от чего я не отказалась, – от красной помады на губах. Во-первых, без нее мое лицо совсем становится блеклым, а во-вторых, я не хочу вызывать зависть мертвых, но и не хочу, чтобы меня ненароком перепутали с кем-нибудь из них. Все же нужна какая-то отличительная черта, так я решила.

Остановилась возле маленького, исключительно миловидного домика, украшенного лентами плюща, венками из кленовых листьев и милыми рельефными вазонами с алыми кустиками в них. Как на картинке.

Я прошла по выложенной плиткой дорожке, поднялась по трем невысоким ступеням и, взявшись за медное кольцо в форме змеи, кусающей свой хвост, несколько раз постучала. Дверь открылась, родившийся сквозняк закрутил горсть опавших листьев и бросил их прямиком через порог. Будто незримые духи, что давно ждали возможности войти в этот красивый домик, наконец смогли проскользнуть в него, прикинувшись охапкой листьев.

Я замялась в нерешительности. Меня никто не пригласил, никто не поприветствовал. Дверь открылась случайно, и могу ли я вот так войти? Нужно действовать решительно. Трусиху не примут не только в погребальную лавку, но и на любую другую работу.

Я вхожу в лавку.

Переступив через порог, я оказалась сразу в маленькой гостиной. Только прямоугольник коврика у двери как-то отличал входную зону. На коврике цветастыми нитками было вышито: «Не укради».

Порядком удивившись, я сделала несколько шагов, в тщетной попытке увидеть владельца этой лавки, но пока на глаза попадалось только то, что какого-нибудь слабого на руку могло сподвигнуть к краже. Можно было бы счесть эту гостиную музеем-хранилищем всего мира, если бы не присутствовали следы обжитости. В центре комнаты круглый стол с камчатной скатертью и чайным сервизом, подле него три стула с мягкими подушками. А вокруг – хаос красок и хаос истории. На стенах картины, образцы коллекционного оружия, диковинные маски, чучела голов животных и даже лики богов. Вдоль стен на полках книги, сервизы, статуэтки, шкатулки и иное неопознанное барахло. На полу статуи, горшки с цветами, вазы в половину роста человека, полноразмерный доспех древнего воина, представляющий железный кокон с игривым плюмажем, и все это придавливает своим весом ковры, настеленные друг на друга и создающие какой-то головокружительный общий рисунок, отдаленно напоминающий картину сотворения мира. А на потолке зеркала. Разной формы, разного размера, в массивных рамах. Как они крепились к потолку – знать не хотелось, но нужна была уверенность, что закреплены они прочно.

Мои глаза разбегались, я не могла сосредоточиться, а потому не сразу распознала, что меня все-таки встретили. Во всем этом многообразии я не увидела человеческую фигуру, добродушно глядящую на меня, но в свое оправдание скажу, что фигура эта в действительности мало чем была похожа на живого человека. Едва увидев, я сочла, что это еще один экспонат удивительной гостиной. Но нет. Это тот, кто властвует в этом океане артефактов.

И снова я в замешательстве.

– Добрый день, я…

– Лидия, – перебивает меня мой наниматель. – Прекрасное имя. И вы прекрасны. Чудесно впишитесь в общий интерьер. Люблю, когда человек гармонично сочетается со всем миром, а не только с отдельными его элементами.

Я растерянно улыбаюсь, сбитая с толку вылившимся на меня словесным потоком. Словно по порожистой реке на хилой лодке прошлась.

– Мое имя Гонтия. – И вежливая улыбка не сходит с лица.

Стараюсь не делать поспешных выводов. Я готовила себя к престарелому мужичку, на лице которого отпечатались следы скорбного дела, представляла сухую женщину с холодными глазами, склонную к затяжному молчанию. Но я никак не ожидала, что встреченное мною существо – именно существо – будет отличаться от всех канонов человеческого облика.

Первое впечатление – это все же мужчина. Но чем дольше смотрю, тем отчетливее вижу женщину. Голос Гонтии – приятный, вкрадчивый, но не басовитый и не визгливый. Кожа все равно что фарфор, волосы – шелковые нити. Лицо – картина, волосы – обрамляющая рама для прекрасного лица. Губы на бледном лице подобны изгибу лука. Никогда не любила эти вычурные сравнения, которыми грешат многие рассказчики, но это первое, что пришло мне на ум. Возможно потому, что за спиной Гонтии висел как раз-таки охотничий лук.

Эту внешность нельзя решительно определить как красивую, но было в ней нечто магнетическое. Особенно притягивали глаза. Таилось что-то в них такое, что выдавало нечеловеческую натуру. Приглядевшись, я поняла, что черная радужка занимает чуть больше места, чем положено по нормам природы.

«Линзы?» – вскользь думаю я.

Ну конечно. Кого я ожидала увидеть владельцем погребальной лавки? Обычный человек не станет заниматься, а уж тем более открывать подобное дело. Передо мной определенно личность импозантная, экспрессивная, артистическая. И эти остроносые сапоги на каучуковой подошве, и эти шаровары, и пончо, скрывающее под собой все рельефы тела, не давая возможности определить хотя бы по самым очевидным признакам: мужчина или женщина передо мной. И лицо такое же неясное, обладающее всеми чертами и ни одной чертой одновременно.

– Чаю? – Гонтия обнажает белые зубы в располагающей улыбке. – Нам предстоит совершить совместное путешествие, так почему бы предварительно не поболтать за чашкой чая?

Я охотно киваю, чтобы сдвинуться уже с мертвой точки.

– Иногда мы с моими мертвецами садимся за этот стол и распиваем чай. Такая традиция.

Говорит непринужденно, так, будто мы уже тысячу лет знакомы. Я не даю сбить себя с толку, сочтя, что это проверка на прочность. Я с благодарностью принимаю чашку чая и спрашиваю:

– И какой же чай предпочитают мертвецы?

Мне хотелось показать, что я не из робкого десятка.

– Тот, который наливаю им я, – отвечает Гонтия, усаживаясь напротив меня и изящными белоснежными руками берясь за блюдце с чашкой. – Итак, Лидия, расскажите мне о себе.

К добру или худу, но ничего в моей жизни нет такого, о чем можно было бы поведать за чашкой чая. Я самая обычная девушка, что недавно вступила в самостоятельную жизнь. У меня не было трагедий, но и не было фееричных взлетов. У меня есть хорошие друзья и любящие родители. Меня не предавали, не использовали и не обманывали. Все мои дни были похожи друг на друга.

– А мечты? О чем вы мечтали, когда думали о своем будущем?

Думаю, что если отвечу что-то обыденное и скучное, Гонтии это не понравится. Точнее, разочарует. Посредственности в этой лавке не место, это я уже поняла при первом взгляде на придверный коврик. И я решаю блеснуть неординарностью:

– Летать. Мечтаю полететь над набережной, вдоль течения реки. Пролететь через кроны дубов и кленов, смешаться с осенним ветром, неся за собой запахи уходящего тепла.

Кажется, я переусердствовала. Гонтия смотрит на меня своими неземными глазами и подносит ко рту чашку. Отпивает, ставит чашку на блюдце, все еще смотрит на меня. А потом говорит:

– Значит, вы хотели бы, чтобы ваш прах развеяли по ветру?

Я поперхнулась и судорожно закашлялась. Гонтия начинает смеяться, а я уже готова вот-вот стать клиентом, а не протеже.

– Простите, Лидия, – говорит, смахивая с уголка глаза слезу. – Простите. В силу моей деятельности, я имею некоторые дефекты, что лезут из меня чаще, чем позволяют приличия. Неудобная привычка на все смотреть через призму смерти.

– Моя мечта на самом деле приземленная, хоть она и о полете. Слышали о парапланах? Мечтаю полетать на параплане.

– Реже, чем о крыльях ангелов, – пожав плечами, отвечает Гонтия. – Моя жизнь протекает в иных областях, поэтому далеко не обо всем мне доводится слышать.

– Давно вы этим занимаетесь? Ну, владеете погребальной лавкой.

– Вечность! – На мой взгляд, ответ прозвучал слишком патетично, но я его принимаю хотя бы потому, что в нем нет ничего, что заставило бы меня захлебнуться чаем.

Мне начинает казаться, что Гонтия существо иного, иномирного толка. Я повидала разных колдунов, шаманов, медиумов, видела даже тех, кто по своему желанию обращается в волка. Такой у нас мирок, чудо из чудес. Но даже для такого мира, где телекинез не фантастика, а чтение мыслей на самом деле крайне неудобная способность, Гонтия видится образцом чудачества, граничащего с сумасшествием. Находясь в мире чудес, Гонтия витает в каких-то еще более мистических облаках. Наверное, постоянная близость к чужим смертям накладывает отпечаток даже на тех, кто видит пророческие сны и читает заговоры от головной боли каждый день.

– И что входит в ваши обязанности? – Чашка со звоном находит место на блюдце, этот звук отражается от картин на стенах, уходит в потолок зеркал, а после звуком падающей капли возвращается в чайную гладь.

– Я, можно сказать, последний собеседник, – отвечает Гонтия. Задумывается, а после царапает пальцем воздух и поправляется: – Последний, если все идет по плану. Если нет, то последним собеседником становится строптивый живой представитель мертвеца, а я – печальной комиссией. Такое случается, когда представителю вдруг начинает казаться, что покойный захотел слишком уж шикарную церемонию прощания. Или вдруг представитель заявляет, что знать не знает почившего, а скорбное письмо пришло ему по ошибке или то последняя месть мятежного духа. Такое тоже случается. В этом случае я устраиваю очную ставку для еще не ушедшей души и живого. Еще я предлагаю услуги немого оплакивания.

– Немого? – неподдельно удивляюсь я, глядя на Гонтию во все глаза.

– Плакать в голос, – деланно морщится, – дурной тон. И горло потом болит. Не люблю, когда у меня что-то болит.

Я со знанием дела киваю, впечатленная выясненными гранями предстоящего дела. Мне тоже придется научиться немо плакать?

Гонтия на мгновение задумывается – выпадает из реальности – и меня охватывает ощущение, что я буквально осталась одна. Я вижу напротив себя собеседника, вполне живого и (я уверена) теплокровного. Но я не ощущаю никаких вибраций, колебаний воздуха, даже не слышу дыхания. Его нет, но он передо мной. Ее нет, но вот же она. Да что это за существо такое?

Это длится краткий миг. Гонтия продолжает, как ни в чем не бывало:

– Так вот, я выступаю в роли последнего собеседника и душеприказчика. И писаря, да. Духи ведь уже не могут писать, они все время ставят кляксы! – Короткий смешок, похожий на колокольчик, которого коснулось легкое дуновение (последний вздох умирающего) ветерка. – Я приглашаю живых представителей и улаживаю с ними скучные земные вопросы. Порой приходится слушать их литании, иногда даже по несколько часов кряду. Что поделать, живые эмоциональны и так совестливы! И когда все счета оплачены, я отправляю еще парочку писем. Гробовщику или керамисту – в зависимости от выбранного способа распоряжения телом, цветочнице, портному, стеклодуву – все по нужде.

– Стеклодуву? – Моя чашка уже пуста, и я рискую потянуться к заварнику, чтобы выдать себе еще одну порцию чая. В увлеченном порыве словоохотливости мое самоуправство остается незамеченным Гонтией.

– О, в наше время у всего есть счет. Даже у слез. Приходящие на прощальную церемонию вдовы порой не хотят выживать из себя больше, чем они могут позволить. На этот случай я предлагаю им ловцы слез – небольшие флакончики всего за серебряник. Берут охотно! Много слез не требует и выглядит симпатично.

– Но зачем? – я улыбаюсь, когда Гонтия придвигает ко мне тарелочку с конфетами, которую я даже не заметила раньше.

Надеюсь, эти конфеты не часть подношения умершим, а вполне жизнеутверждающим путем куплены в лавке сладостей.

– Чтобы были существенные факты. Такие дамы любят после приходить на могилы и говорить своим постылым и уже остывшим мужьям, как много горя им причинила их смерть. А после достают свои флакончики и говорят, например: «Три флакона, моя любовь!»

Мне хочется посмеяться от того, как Гонтия изображает безутешных вдов, но вместе с тем я понимаю, что над такими вещами смеяться нельзя. Мне бы не хотелось, чтобы, оплакивая меня, мои друзья считали сколько флаконов слез они наполнили.

– А с каким кладбищем вы работаете? – деловито поинтересовалась я, напоминая, что пришла сюда работать, а не только пить чай.

– Ни с каким, – отмахивается Гонтия, и на лице едва заметно проскальзывает тень неодобрения. – Мои посетители предпочитают остаться в моем колумбарии или, если уж позиция клиента принципиальна, то я предоставляю им альтернативу – свой оссуарий. У меня замечательная костница, просто произведение искусства!

Я судорожно вспоминаю, как выглядит похоронная лавка снаружи. Определенно это маленький дом с верандой, стекленной витражами и обвитой плющом. Оссуарий, вполне закономерно, мог находится под землей, но где бы тут мог быть устроен колумбарий? Неужели тоже под землей? Это будто бы противоречит самой идее обращения в прах. Те, кто выбирают такой конец, чаще всего не хотят оказаться под землей. В этом и есть смысл.

– Вам не нравятся местные кладбища? – вежливо спрашиваю я, запихивая в рот уже третью конфету. Такие они вкусные, что оторваться невозможно!

– Предпочитаю, чтобы все было под моим присмотром. А кладбища, они ведь так далеко. Если вдруг что-то случится, я пока доберусь, пока найду нужную могилу! А тут все под рукой. Чуть что – я тут как тут, – Гонтия лучезарно улыбается.

Я знаю, что похоронный дом Гонтии не единственный в своей стезе, правда, единственный небрежно названный «лавка». Тем не менее, моя мысль не об этом. Наш город Вечной Осени мал, и каждый знает друг друга если не в лицо, то поименно. Я никогда не слышала о Гонтии, никогда не видела этого бесполого лица. Я бы запомнила. Я отлично помню все, на что упал мой глаз. Я никогда не видела Гонтии в нашем городе.

А Гонтия продолжает свой могильный поэтический час:

– Я, в сущности, даю им выбор. Ведь я могу дать им крышу над головой, а могу и по миру пустить. То есть, я имею в виду, что могу уложить их прах в урну с красивой крышечкой, а могу развеять над каким-нибудь значимым местом. Костницы же редко выбирают. Пережиток прошлого, –делает игривый взмах ладонью и щурится, словно позабыв, что улыбаться надо губами, а не глазами. Или и тем и другим вместе. Смеющиеся глаза и бездвижные губы смотрятся немного безумно.

– Так вы ведете все дела, не выходя из лавки? – Гонтия подтверждает решительным кивком головы. И я решила поделиться своей мыслью: – Я вдруг поняла, что никогда раньше вас не видела в городе. Наверное, это потому, что у вас много работы и вы практически безвылазно на рабочем месте?

Мне представилось, как Гонтия, согнувшись под тяжестью стонов умерших и захлебываясь в слезах горюющих, сидит в этой заставленной гостиной, а вокруг вьются бестелесные духи. Они заменяют собой шторы и не дают солнцу проникнуть, они сливаются с темнотой ночи и приводят ее мглу в этот дом. Здесь никогда не бывает света. Здесь всегда воздух стылый, он доказывает, что после смерти наступает лишь вечный холод.

Солнечный луч отражается в ловце солнца, врезается в зеркальный потолок, а потом стремительной стрелой проходит сквозь половицы в подпол. Или в оссуарий. Или в колумбарий. А может, винный погреб.

Мне пришлось унять разыгравшееся воображение. Еще с порога нужно было принять на веру, что имеющиеся пресловутые стереотипы о похоронных домах остаются за пределами лавки Гонтии.

– Ну почему, я люблю порой совершать променады. Не думаю, что вы никогда меня не видели, Лидия. Должно быть, просто не замечали.

Я с сомнением морщу лоб, ведь не заметить Гонтию – это как в городе Вечной Осени не заметить, что наступила зима.

– А что будет входить в мои обязанности? – спросила я, допивая уже вторую чашку чая.

То ли чтобы у меня не возникло помысла наполнить чашку в третий раз, то ли поняв, что я человек все же деловой, Гонтия ловко убирает чашки и встает из-за стола.

– Слушать меня и быть внимательным слушателем! – бодро отвечает и жестом предлагает и мне встать из-за стола. – Идемте, я проведу вам экскурсию. Такой в вашей жизни никогда не было и не будет, уж поверьте.

Я неуверенно встаю. И почему мне вдруг показалось, что так могло бы прозвучать заманчивое предложение коварного демона? Но у меня не было причин сомневаться. Наверное, это все еще мое воображение пытается прорвать пелену реальности.

Гонтия отгибает в сторону узорчатую шпалеру, и за ней оказывается дверь. Но открывать ее не спешит, смотрит на меня и вкрадчиво интересуется:

– Готовы отправиться в путь?

У меня мороз по коже от этого завораживающего голоса. Это проверка на пригодность, на должное бесстрашие стать частью этого фантасмагоричного мирка. Я уверенно киваю. И Гонтия открывает дверь.

Мы входим в строгую, скупо обставленную комнату, разительно отличающуюся от гостиной. Кессонные потолки – единственное украшение, как и зеркало на половину стены, обрамленное тяжелой деревянной рамой. У зеркала стол с узкой столешницей. На столе – цилиндрической формы урна, высотой в локоть. Ни окон, ни ковров, ни цветов. Ни фотографии, ни таблички с именем.

– Мы вошли в мой колумбарий, – поясняет Гонтия, подводя меня к зеркалу и столу с урной. – Это – первая комната. В ней – самый старый мой постоялец. Так здесь расположены комнаты, от самого долгоживущего, до недавно въехавшего в апартаменты.

Я таращусь на урну, и не сразу до меня доходит, что это урна с прахом. Что постояльцы – почившие, что долгоживущие – это те, кто одними из первых оказались в колумбарии. Что же, мне придется долго привыкать к манере Гонтии высказываться. Очень легко пока еще запутаться – высказывание идет о живых или о мертвых. В языке Гонтии все едино, как мне кажется.

– Апартаментами вы называете всю комнату или же только урну? – машинально спрашиваю я, пытаясь совладать с растерянностью первого впечатления.

Гонтия серьезно задумывается. Стучит пальцем по подбородку, бездумно глядя на урну, и все же отвечает:

– Урна часть комнаты. Комната и есть урна. Но гораздо лучше, когда прах все же уложен в небольшой сосуд, нежели рассыпан по полу всей комнаты. Вы согласны?

Сглотнув, я кивнула. Напоминаю себе, что чудачества – неотъемлемая часть самозащиты, когда день ото дня сталкиваешься с болью и скорбью других людей, страдания которых можно умалить только терпением.

– Так значит, это ваш самый первый… посетитель?

– Не совсем. Он первый, кто отказался от оссуария. Это был человек высокого полета, ему всегда хотелось занимать собой все пространство. Терпеть гробовых соседей на кладбище он был не готов, а оказываться неприкрытым в костнице ему вовсе претило. Потому и выбрал этот скромный, но изысканный сосуд.

– А зеркало зачем?

– Делает маленькую комнату мнимо больше, – Гонтия пожимает плечами и отвечает так, словно был задан наиглупейший вопрос.

– И вы помните его? Этого человека?

Я осторожно касаюсь пальцами урны, пытаясь представить, как мог выглядеть человек, находящийся в ней. Его внешность, рост, телосложение, его имя, чем он занимался, была ли у него семья.