Убийство в Ленинграде

На столе лежали какие-то бумаги. Сгорая от любопытства, я подошла ближе и в этот момент услышала голоса в гостиной. Не желая быть замеченной, я спряталась за длинную, тяжёлую портьеру и замерла.

В кабинет вошли отец и тётка. Они были увлечены разговором и не заметили лёгкого шороха, который произвела я.

По голосу было слышно, что Серафима Ивановна волнуется:

— Владимир, ты не должен переживать из-за этой случайности… Что было, то было… На всё воля божья.

— Серафима, как ты можешь такое говорить! Какая случайность? Девушку отравили ядом!

— Ой, что ты, Владимир... Она болела и постоянно кашляла. Вот тебе крест! Слабенькая была...

Отец ходил по кабинету. Тяжело вздыхал.

— Дело дрянь, — наконец сказал он. — Сейчас милиция начнёт расследование, и тебя посадят.

Тётка заплакала, но, кажется, она не до конца верила словам папеньки.

— Мы заплатим! Продадим эту картину и решим вопрос!

— «Эту картину», — передразнил отец. — Ты не забыла, что продавать её без разрешения владельца — воровство?

У меня закружилась голова. Я едва удержалась, чтобы не выдать себя за портьерой.

В кабинет постучали. Вошла Матрёна и сообщила, что приехал В.

3 января 1966 г.

Праздник удался. Я счастлива!

В. сделал мне предложение, и папенька благословил наш союз! Мы много времени проводим вдвоём: гуляем, читаем, говорим о любви и о будущем.

В. привёз мне подарок — золотое кольцо с кашмирским сапфиром в виде лилии. Я уже представляю себя замужней женщиной.

Вечером накануне праздника я спрашивала у Агафьи, как у них дела в Смоленске, но она отвела взгляд и тихо произнесла, что всё хорошо. Безусловно, она скрывает то трагическое происшествие, о котором я услышала в кабинете. Что за несчастная была отравлена и действительно ли в этом замешана тётка? Попытаюсь выяснить.

В. я ничего не рассказала. Зачем его расстраивать?

8 января 1966 г.

В. уехал после Рождества — его вызвали на службу. Обещал приехать в начале февраля. Очень грустно было с ним расставаться. Как же я его люблю!

Едва он уехал, я сразу села и написала ему письмо. Завтра отправлю почтой.

9 января 1966 г.

Папенька уехал по делам в Ленинград. Я пыталась поговорить с ним перед отъездом, но он был уставший и рассеянный, и я не решилась его тревожить.

Вечером в нашем доме произошла странная история.

Учитель Серёженьки, Степан Семёнович, заговорил за ужином о ядах. Он рассказал, что бывают такие, когда человек выпьет стакан воды и ничего не почувствует, а через минуту будет лежать мёртвый.

Зачем он завёл такой разговор? Возможно, он что-то слышал или подозревает? Я испугалась. Но всем присутствующим тема показалась интересной, и её с удовольствием поддержали.

Фёдор Степанович, наш старик, сказал:

— Всё есть яд, любое лекарство, то и другое определяет доза.

Маменька рассказала историю о жене Ивана Грозного — Анастасии Захарьиной. Многие историки уверены, что её отравили.

Софья Владимировна, няня Серёженьки, поведала, что правители Медичи специально нанимали учёных, которые разрабатывали яды и доводили их до совершенства. Эти яды не имели ни вкуса, ни запаха. Бывали даже книги с отравленными страницами, духи, косметика, одежда, которые потом дарили неугодным людям.

Я украдкой посмотрела на тётку, но она была совершенно невозмутима. Агафья поперхнулась едой и закашлялась.

Я была в полном недоумении. Решила завтра поговорить с учителем. Возможно ли, что это совпадение?

10 января 1966 г.

Сегодня утренним поездом к нам приехал муж Серафимы Ивановны — Антон Иванович Липужин.

Тётка была радостная и, видимо, очень ждала своего супруга. Чего нельзя сказать об Агафье: она стояла в стороне и спокойно отнеслась к приезду своего папеньки.

Гостя сразу усадили за стол и начали поить горячим чаем из самовара. К его приезду наварили щей и напекли целую гору пирогов — с рыбой, мясом и яблоками.

Я тихонько вышла из гостиной и решила во что бы то ни стало поговорить с учителем. Матрёна сказала, что он в саду.

На улице было морозно. Крупными хлопьями падал снег, а сугробы на солнце переливались, словно сахарные.

Учитель сидел на скамейке. Увидев меня, он улыбнулся и протянул руку.

— Елизавета Владимировна, рад вас видеть! Почему вы не пьёте чай со всеми? Пироги у Матрёны — объедение.

Я спросила его, как он поживает, какие у него мысли. Он удивился. Сказал, что я тонко чувствующая девушка, и признался, что у него действительно кое-что произошло.

— Расскажите, — попросила я.

Он вздохнул и ответил, что дело очень деликатное…

— Почему вы вчера за ужином заговорили о ядах? — напрямую спросила я.

Он изумился ещё больше и даже тихо засмеялся. Сказал, что никто на свете не удивляет его так, как я.

— Видите ли, произошло одно неожиданное событие… Но пока я не могу рассказать вам о нём — у меня нет уверенности. Я написал письмо своему брату. Он учёный, работает в Ленинграде и хорошо разбирается в этом вопросе. Ответ должен прийти со дня на день. Как только всё подтвердится, я сразу вам расскажу. Я очень благодарен вашему отцу за то, что он дал мне работу и кров. Но пока не могу говорить о том, в чём сам не уверен.

Я взяла с него честное слово, что он мне обо всём расскажет при первой же возможности.

11 января 1966 г.

Утром я проснулась от громкого стука в дверь моей комнаты. Это была Матрёна.

— Ах, Елизавета Владимировна, беда-то какая! — запричитала она, вбежав ко мне.

Матрёна была крупной женщиной, и слёзы на её круглом лице тоже были крупные, как горох.

Сквозь её рыдания я поняла, что Фёдор Степанович, наш старик, умер.

— Он любит выпивать стакан молока рано утром. Сегодня я захожу к нему в комнату, несу на подносе молоко и горячий пирожок с капустой, а он лежит на кровати, — рассказывала Матрёна. — Я к нему, а он не дышит. Рядом на тумбочке стоит уже пустой стакан из-под молока. Богом клянусь, барышня, вчера вечером его там не было!

— Матрёна, успокойся. Может, он сам себе налил. Да при чём тут молоко?

— Не было у нас в доме вечером молока, милая Елизавета Владимировна. Только сегодня утром я сама надоила и сразу к нему понесла. И на здоровье своё он не жаловался. На днях мы с ним разговаривали, и он сказал: «Я, Матрёна, до ста лет жить буду».

— И ты решила, что его отравили? Что за глупости! Кому дался девяностолетний старик? Он никому вреда не причинял — жил себе и жил, — пыталась успокоить я нашу домработницу.

— Может, вы и правы, барышня, да только вот стакан-то…

— Позовём доктора, и я узнаю у него причину смерти. Не переживай, — заверила я Матрёну.

Как неожиданно всё случилось. И папеньки нет дома.

Фёдор Степанович прожил в нашем доме около тридцати лет. Жена его умерла от болезни, а сын погиб при несчастном случае. Он остался один, и мой папенька предложил ему поселиться у нас.

Все относились к нему как к члену семьи. В последние годы Фёдор Степанович сделался ворчливым, иногда резким, но это же не повод его травить.

Я встала с кровати, оделась и спустилась в гостиную. Там сидели маменька, тётка и Агафья. Они оплакивали старика.

12 января 1966 г.

Доктор Сергей Афанасьевич Круглов появился вчера только к полудню. Из-за обильного снегопада он застрял на дороге. Это был солидный мужчина в очках с чёрной массивной оправой и большим кожаным саквояжем.

Он осмотрел старика и велел Кузьме грузить тело в машину.

— Повезём в морг, — сказал он. — Славный был старик... Никогда на здоровье не жаловался.

Мы вышли с доктором на улицу, и я спросила:

— Сергей Афанасьевич, вы будете делать вскрытие?

Он взглянул на меня удивлённо и беззвучно засмеялся.

— Зачем же? Старик умер от старости. Сердце остановилось или кровоизлияние — мало ли что… Годы-то немалые.

— Чтобы узнать причину смерти. Вам же нужно будет писать заключение? — не отставала я. — Есть подозрение, что его отравили!

— Вот, Елизавета Владимировна, начитались вы детективных романов — теперь убийство везде чудится. Это же старик! Отравили его... Выдумаете тоже. Кому он нужен? Послезавтра меня отсюда отправляют работать в Москву, начальство отрекомендовало. Когда мне ещё вскрытие делать?

Он недовольно поморщился, прикрикнул на Кузьму и нашего конюха Петра, которые грузили тело в машину, вскоре распрощался и уехал.

Разве это не его работа — установить точную причину смерти?

И учитель Степан Семёнович сказался больным и уже два дня не выходит из своей комнаты!

Всё происходящее меня злило.

Я зашла в комнату старика и огляделась. Здесь было прибрано, кровать оправлена. Окна открыты настежь.

На кухне я нашла Матрёну. Она сидела за столом и плакала.

— Ой, успокоиться не могу... Всё из рук валится.

Я спросила, она ли прибиралась в комнате Фёдора Степановича.

— Что вы, Елизавета Владимировна! Меня даже на порог не пустили. Серафима Ивановна всё сделала сама: кровать оправила, пыль везде протёрла и стакан вымыла.

— И стакан вымыла… — повторила я слова домработницы.

Тут Матрёна заговорщицки улыбнулась и поманила меня рукой. Она открыла один из кухонных шкафов и указала пальцем на полку. Там стоял пустой немытый стакан из-под молока.

— Это тот самый стакан, — прошептала она. — Он появился в комнате Фёдора Степановича таинственным образом.

— Но подожди... Какой же стакан тогда помыла Серафима Ивановна?

Глаза Матрёны сделались невинными, и в них запрыгали весёлые искорки.

— Который утром принесла я... Только я перед этим выпила свежее парное молоко. Не пропадать же добру…

---

Дмитрий Алексеевич, увлёкшись чтением, не сразу понял, что в его комнату кто-то настойчиво стучит.

Глава 4

ПО СЛЕДАМ

В дверь продолжали настойчиво стучать.

Дмитрий Алексеевич захлопнул дневник, схватил с батареи ещё влажные перчатки, подбежал к тайнику и быстро спрятал всё внутрь.

Осторожно открыл дверь. В коридоре стояла его соседка — старушка Изольда Брониславовна — со светлокудрым мужчиной.

— Дмитрий, здравствуй, — нетерпеливо начала она. — Познакомься: мой внучатый племянник Миколай.

Её глаза светились гордостью, когда она представляла родственника.

Воронцов внимательно посмотрел на молодого человека. Насколько ему было известно, у Изольды Брониславовны не было родни — она часто об этом говорила. Дмитрий Алексеевич жалел старушку и всегда помогал ей по хозяйству: ходил в магазин за продуктами, в аптеку за лекарствами, чинил сломанные вещи.

— Миколай сейчас расследует дело об убийстве, — продолжала Замойская.

При этих словах у художника потемнело в глазах, мелькнула мысль: «Однако как оперативно они работают!»

— Ты, может, пустишь нас в комнату? Или так и будешь держать в дверях? — настаивала она.

У Дмитрия Алексеевича хватило сил лишь отойти в сторону и пропустить незваных гостей.

— Ну что ты побледнел? Прямо как полотно, — удивилась старушка.

— Изольда Брониславовна, позвольте, я, — сказал Миколай.

Он вышел вперёд и, протянув руку Воронцову, представился:

— Миколай Вишневский. Следователь. Сегодня на Бронницкой убили девушку.

Дмитрий Алексеевич сел на диван. Ноги не держали. Он понял, что слишком взволнован: эти старушки, убийства — всё выбивало его из колеи.

— Вы знакомы с ней? — спросил Миколай. — У вас вид глубоко потрясённого человека.

— Нет… Не знаком, — тихо ответил он.

— Свидетели видели убийцу, — Миколай многозначительно посмотрел на Воронцова. — И мне нужно, чтобы вы завтра в семь утра пришли в отделение.

— На допрос?

— Совершенно верно. Без вас никак. Наш художник выбыл — руку сломал, в походе неудачно упал. Я просмотрел архивы. Ближайший профессиональный художник — вы. Завтра придёте к нам с бумагой и карандашом и со слов очевидцев составите портрет. Согласны?

— Но мне ведь нужно будет предупредить на работе…

— Я уже сообщил на ваше предприятие, что вы нужны нам для следственных мероприятий, — спокойно ответил Вишневский. — Соответствующую бумагу подготовил. Так что с работы вас отпустят, можете не беспокоиться. Всё оформлено официально.

— Хорошо, — произнёс обескураженный Дмитрий Алексеевич. — Много очевидцев? Если их показания будут различаться?

— Пока четверо. Разберёмся. Главное — начать, — обнадёживающим тоном сказал Миколай.

Художник ещё раз заверил, что к семи утра будет на месте, и затем проводил неожиданных гостей.

Он был в смятении: с одной стороны, рад, что его не арестовали и не считают подозреваемым, а с другой — понимал, что это лишь вопрос времени. Зато он хотя бы узнает, кого видели свидетели, и услышит, что говорят об этой трагедии. А заодно получше присмотрится к следователю Вишневскому. Может быть, полученная информация поможет пролить свет на произошедшее…

---

Ровно в семь утра двадцать четвёртого апреля Воронцов стоял у обшарпанной двери милицейского участка. На стук открыл усатый милиционер. Узнав, что перед ним художник, он проводил его в небольшую комнату с одним запылённым окном.

Из мебели здесь были только прямоугольный стол и пять деревянных стульев.

— Ждите, — сказал милиционер и вышел.

Через минуту он снова заглянул в кабинет:

— Чай будете? Самовар только вскипел. Первый свидетель придёт к половине восьмого. С ним так договорились.

Усатый принёс Дмитрию Алексеевичу крепкий горячий чай в гранёном стакане с подстаканником, украшенным витым бронзовым узором.

— Угощайтесь на здоровьице. Вот баранки и конфеты. Если что понадобится — зовите. Моё имя — Михаил Николаевич.

Он немного постоял в дверях и ушёл.

Пар поднимался тонкой струйкой, но Воронцов так и не притронулся к чаю.

Он смотрел на чистый лист бумаги перед собой.

Скоро на нём должно было появиться лицо убийцы.

Через открытую дверь Воронцов услышал, как чей-то незнакомый голос спросил:

— Ты что, Михаил, и чай ему отнёс? Прислуживаешь?

— Ничего ты не понимаешь, Афанасий, — ответил тот. — Это художник. У него талант от Бога, понятие жизни есть. Я таких людей уважаю. А ты сидишь целыми днями, пишешь, бумагу мараешь — толку чуть…

---

В кабинет вошёл Миколай Вишневский. Сегодня он был в синей форме с красными петлицами на воротнике.

— Доброе утро, Дмитрий Алексеевич. Рад вас видеть. Готовы? Я буду рядом. Не стесняйтесь задавать свидетелям вопросы — в нашем деле важна точность. Пока у нас четверо свидетелей, но мы продолжаем искать. Я буду записывать показания, а вы зарисовывайте.

Первой вошла женщина лет шестидесяти пяти. На ней были поношенное коричневое пальто и жёлтый шифоновый платок на голове. Она переминалась с ноги на ногу и заметно нервничала.

— Уже говорить? — спросила она.

— Да, конечно. Присаживайтесь и расскажите во всех деталях, что вы видели.

— Я пошла в магазин за хлебом и сахаром. Когда спускалась с четвёртого этажа, услышала, как на третьем хлопнула дверь. Убитая жила в квартире номер четыре. А напротив — квартира пять. Вот оттуда и вышла молодая девушка в синем пальто. Раньше я её не встречала.

— Хорошо, — подбодрил её Миколай. — В котором часу это было?

— Утром. Примерно без четверти десять.

— С собачкой? — вдруг спросил художник.

— Что? — женщина удивлённо посмотрела на него, потом улыбнулась. — Нет, одна.

— Вы вышли за ней из парадной? Куда она направилась? Можете её описать? — продолжил допрос Миколай.

— Да, она вышла и перешла дорогу к парку. Стройная, молодая, в шляпке. Синее пальто.

— Она торопилась?

— Да, шла довольно быстро.

— Кого ещё видели?

— У парадной стоял дворник, Пётр Иванович. Больше никого. Погода была дождливая — все по домам сидели, — она пожала плечами.

— Выстрел слышали?

— Нет, не слышала.

— А жертву вы знали?

— Видела, конечно. Какое несчастье! Всегда улыбнётся, поздоровается. Молодая, красивая… Недолго она здесь прожила…

— Есть что-нибудь добавить? — спросил Миколай.

— Могу про нашего дворника-пьяницу рассказать…

— Нет, спасибо, — мягко остановил её следователь. — Если вспомните что-нибудь важное, пожалуйста, сообщите нам.

Он проводил женщину и вернулся в кабинет.

— Сейчас придёт второй свидетель. Дворник. Надеюсь, он расскажет больше, — сказал Миколай.

---

Дворник вошёл в чёрной телогрейке, в шапке-ушанке и с метлой.

— Метлу можете оставить у входа в отделение, — посоветовал Миколай.

— Не положено. Это ценный инвентарь, я за него отвечаю, — серьёзно ответил Пётр Иванович.

— Рассказывайте: кого вы видели вчера с девяти до половины одиннадцатого?

— Мимо меня прошла старуха с авоськой. Потом мальчишка-хулиган — огрызок на тротуар бросил. А ещё мужчина в чёрном пальто вышел из парадной.

— Так… Давайте подробнее про мужчину в чёрном, — остановил его следователь.

— Во всё чёрное одет, — сказал дворник. — Шляпа с широкими полями. Трость… с набалдашником в виде совы.

— Совы? — переспросил Миколай.

— Да. Глаза у неё такие… Будто смотрят, камни жёлтые вставлены.

— Как выглядел этот мужчина?

— Усы серебристые, брови густые. Обувь — блестит, как зеркало, — перечислял дворник.

— Сколько примерно лет?

— Лет шестьдесят, может, больше. Я его мельком видел: зонт раскрыл и пошёл быстрым шагом. Торопился.

— Как же вы так быстро всё рассмотрели? — удивился Миколай.

— Так ведь он не местный, — пожал плечами дворник. — Интересно же. И одет богато.

— Если снова встретите — узнаете?

— Обязательно.

— Лицо запомнили?

— Вытянутое. Нос длинный, губы тонкие, глаза чёрные, — дворник даже приосанился, почувствовав, что он важный свидетель.

— Во сколько он вышел из парадной?

— Тут я вам точно не скажу, но думаю, что без двадцати десять.

С этими словами Пётр Иванович достал из кармана часы «Ракета» на длинной цепочке с изображением парусника «Адмиралтейство» на крышке. Взглянул на них — явно похваставшись — и убрал обратно.

— Хорошо, очень хорошо, — подытожил Миколай. — Что ещё можете добавить?

— Про что?

— Про мужчину с тростью.

— Про мужчину больше нечего добавить.

— Выстрел слышали?

— Нет. В это время гремел гром, а я как раз интенсивно подметал тротуар.

— Кого ещё видели?

— Молоденькая девушка вышла из парадной. Синее пальтишко, туфельки на каблуках, волосы рыжие, в причёске. Тоже нездешняя — раньше её не видел.

— Она вышла позже, чем мужчина с тростью?

— Да, минут через пять.

— Ещё кого видели?

— Зинаиду Михайловну.

— Она здесь живёт?

— Давно уже. Сначала к магазину пошла.

— А потом?

— Потом побежала — ливень начался, — усмехнулся дворник. — После неё я никого не видел: так как пошёл в дворницкую греться.

— Жертву раньше встречали?

— Нет, ни разу. Я вообще думал, что квартира пустует. А тут вон какие дела творятся…

Пока Вишневский допрашивал дворника, Воронцов рисовал. Карандаш в его руке двигался с поразительной скоростью: косматые брови, длинный нос, усы, тонкие губы — всё постепенно оживало на бумаге.

— Можно идти? — спросил Пётр Иванович, поднимаясь со стула.

— Посмотрите на портрет, — попросил Вишневский. — Похож? Может, что-нибудь поправить?

Дворник взглянул на рисунок и перекрестился.

— Он самый. Усы подлиннее. А так — вылитый! Вот это талант!

Охая и восхищаясь работой художника, он вышел из кабинета.

---

— С минуты на минуту подойдёт ещё один свидетель. Вы начинайте с ним работать, а я присоединюсь чуть позже, — сказал Миколай и вышел из допросной.

Воронцов снова посмотрел на портрет мужчины с тростью.

Что-то в этом человеке не давало ему покоя.

Дверь скрипнула.

Дмитрий Алексеевич обернулся.

Усатый милиционер ввёл в комнату черноволосого мужчину невысокого роста в серой рубахе и в коричневых мятых штанах.

— Здравствуйте. Кого вы видели вчера утром с девяти до десяти тридцати? — не теряя времени, начал расспрашивать Воронцов, когда они остались вдвоём.

Мужчина уселся на стул, вальяжно закинул ногу на ногу и пристально посмотрел на художника.

— Тебя видел. Как ты выбежал на улицу в бежевом костюме — в ливень — и поскакал по лужам…

— Прекрасно, — спокойно отреагировал Дмитрий Алексеевич. — Вы не заметили, что я в милиции работаю?

— Сегодня кент, а завтра мент. Было б сказано — забыть успеем, — не унимался мужик.

— Обязательно расскажите об этом следователю Вишневскому, — посоветовал Воронцов, — у него особенное отношение к балагурам.

— Где вы живёте?

— В доме напротив, на втором этаже.

— Назовите точный адрес.

— Улица Бронницкая, дом семнадцать.

— Раньше встречали девушку, которую убили?

— Нет, знать не знал.

В кабинет вошёл Миколай.

— Здравствуйте! Надеюсь, ничего важного не пропустил. Продолжайте, пожалуйста. Кого видели?

Мужик усмехнулся:

— Дворника с метлой, деда с тростью, потом из той же парадной вышла рыжая девица, а за ней баба.

— Расскажите подробнее про мужчину с тростью, — попросил следователь.

— Да чего про него рассказывать?

— Как выглядел, во что был одет? Может, какие-нибудь особые приметы?

— Не разглядывал я его. Спросите лучше у дворника — они о чём-то шептались.

— Они разговаривали? — удивлённо переспросил Миколай.

— Да.

— Во что был одет этот мужчина?

— В тёмный плащ и брюки.

«С такими свидетелями каши не сваришь», — подумал Воронцов.

— Шляпа была?

— Не помню. Зонт точно был, — оживился свидетель.

— Долго они разговаривали с дворником?

— Перекинулись парой слов…

Свидетель задумался.

— А потом дед сунул дворнику денег.

Миколай медленно поднял голову.

— Деньги?

Он сделал пометку в блокноте.

— Можете вспомнить, во сколько мужчина вышел из парадной?

— В девять сорок, — подумав, ответил свидетель, загибая пальцы.

— Откуда такая точность?

— Я по радио музыкальную передачу слушал. Она началась в девять тридцать. Две песни прозвучали, потом диктор немного поговорил в эфире — вот и вышло девять сорок.

— Что можете сказать про девушку?

— Хорошенькая. Я бы с ней погулял, — загоготал мужик.

— Посерьёзнее, пожалуйста, — одёрнул его Вишневский.

— Молодая, рыжие волосы. Первый раз видел.

— Хорошо, — сказал Миколай. — Можете быть свободны.

— Как это всё?! — возмущённо воскликнул свидетель. — А про бабу? Про бабу-то в пальто вы ничего не спросили!

— Расскажите про женщину, — снисходительно сказал Вишневский.

— Чего про неё рассказывать? — тут же искренне удивился тот. — Вышла из парадной, дворник ей денег дал, она их взяла и куда-то побежала.

— Как интересно, — без особого энтузиазма произнёс Миколай. — Что это за место такое, где все друг другу деньги раздают? Может, ещё что-нибудь вспомните?

Мужик исподлобья посмотрел на Воронцова и произнёс:

— Больше нечего.

---

— Афанасий, — позвал Миколай.

В допросную вошёл молодой милиционер.

— Приведи-ка ещё раз дворника. Похоже, он нам не всё рассказал.

— Будет сделано! — ответил тот и вышел.

Когда третий свидетель покинул кабинет, Вишневский спросил:

— Что вы обо всём этом думаете, Дмитрий Алексеевич?

— Интересен мотив. Если разобраться в механизме преступления, будет легче найти убийцу, — размышлял Воронцов. — Из-за чего обычно убивают? Измена, ревность, деньги… или страх разоблачения. Нужно искать среди знакомых — родственников, друзей… или жениха, если он был.

Миколай задумался.

---

Вошёл усатый милиционер и доложил:

— Следующий свидетель.

За его спиной стояла эффектная миниатюрная женщина лет тридцати. Волосы цвета блонд были уложены в элегантную причёску. На даме были клетчатый твидовый костюм а-ля Шанель, красные туфли на высоком каблуке, в руках сумочка в тон туфлям.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил её Миколай.

Она вошла как царица, спокойно оглядела присутствующих и опустилась на стул. От неё тянулся тонкий шлейф аромата Rose Geranium от Floris. Ухоженной рукой с красным маникюром она достала серебряный портсигар, вынула сигарету и спокойно прикурила.

— Здесь нельзя курить, — сказал Миколай.

Она медленно подняла на него глаза.

— Простите?

— Курить здесь запрещено.

Женщина несколько секунд смотрела на него, потом снова перевела взгляд на дымящуюся сигарету.

— Понимаю.

И продолжила курить.

— Где вы были вчера утром с девяти до десяти тридцати? — устало спросил следователь.

Она немного подумала и, выпустив дым, ответила:

— Я ходила к своей портнихе. Она работает на дому: улица Бронницкая, дом семнадцать, третий этаж.