Убийство в Ленинграде

Анна Федорова

Убийство в Ленинграде

Глава 1

ИГРЫ СУДЬБЫ

Двадцать третьего апреля 1966 года в Ленинграде молодая девушка открыла дверь убийце.

---

Дмитрий Алексеевич Воронцов вышел из парадной дома, где снимал комнату, в девять утра. Он взглянул на холодное дождливое небо и с досадой подумал, что плащ и зонт остались дома. Но время поджимало, и возвращаться было нельзя. Дело предстояло важное и не требовало отлагательств.

Воронцову было тридцать два года. Высокого роста, хорошего сложения, с тёмно-русой шевелюрой. По профессии — художник-портретист. Несколько лет назад он успешно окончил Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина. Сейчас его работы пользовались популярностью у заказчиков благодаря умению передавать не только портретное сходство, но и характер человека. Он мастерски подбирал цветовую палитру, точно улавливал эмоции и создавал атмосферу, раскрывающую характер каждого героя.

У него была страсть к рисованию. В кожаном портфеле всегда лежали блокнот и несколько остро заточенных графитовых карандашей. В метро Дмитрий Алексеевич нередко пропускал свою остановку и опаздывал на работу, если в вагоне напротив него садилась симпатичная девушка, старик с глубокими морщинами или ребёнок с живой улыбкой. Не раздумывая, он открывал блокнот и начинал рисовать лицо — снова и снова, пытаясь уловить сходство и запечатлеть облик. Но результат часто его не устраивал, и он принимался сначала. Попутчик не замечал, что внезапно стал чьей-то музой. Зато люди, сидевшие по соседству с художником, украдкой поглядывали на рисунок и на натурщика — и тихо удивлялись поразительному сходству.

Поход в магазин за продуктами нередко заканчивался тем, что Дмитрий Алексеевич обнаруживал себя на лавочке в сквере уже в сумерках: рядом лежала пустая авоська, а в руках были блокнот и карандаш — он увлечённо делал набросок человека, сидящего неподалёку.

Но была у Дмитрия Алексеевича и другая страсть — молодая и прекрасная Екатерина Алексеевна, чьи красота и грация пленили его взор. Но судьба была жестока: она была замужем за человеком влиятельным и уважаемым, и их союз казался безупречным.

Екатерина Алексеевна каждое утро выгуливала свою белую мохнатую болонку Матильду. Неспешно идя по Клинскому проспекту, девушка улыбалась прохожим, здоровалась со знакомыми и невольно любовалась собой, проходя мимо стеклянных витрин. Особенно ей нравилось бывать в саду им. А. С. Грибоедова («Олимпия»), здесь Екатерина любила посидеть на скамейке, наблюдая за редкими прохожими и слушая весенний шум города.

Иногда она раскрывала книгу и прочитывала несколько страниц, лениво перелистывая их тонкими пальцами. Собачка в это время сидела у её ног, настороженно поглядывая на голубей.

Завершив прогулку, Екатерина Алексеевна заходила в кондитерскую, чтобы отведать миндальные пирожные или нежный пломбир в креманке. Чашка ароматного кофе или какао придавала её дню особое настроение.

Дмитрий Алексеевич изучал её привычки: где она гуляет, в какие магазины заходит, на какой скамейке в парке сидит и какую книгу читает.

Он узнал, что по субботам, около десяти утра, Екатерина Алексеевна приходит в дом № 22 на улице Бронницкой, проводит там около часа, а затем в хорошем настроении продолжает свою прогулку.

В его душе зародилось подозрение, что она посещает тайного поклонника. Эта мысль была мучительной.

О причинах загадочных визитов в дом № 22 Дмитрий Алексеевич узнал неожиданно и довольно скоро. В понедельник, 18 апреля, он побывал в БДТ (Большой драматический театр имени Г. А. Товстоногова) на премьере спектакля «Идиот» с Иннокентием Смоктуновским. В антракте он случайно столкнулся со своим школьным товарищем — Огурцовым Николаем. Они обрадовались друг другу, обнялись и решили выпить в буфете по сто грамм коньяка и закусить бутербродами со слабосолёной сёмгой.

В буфете стоял привычный театральный шум: звон рюмок и возбуждённые споры о спектакле.

За разговором выяснилось, что Николай живёт в коммунальной квартире, работает журналистом, пишет статьи для газеты «Ленинградская правда», любит посещать кафе на углу Невского, а его соседка по квартире — гадалка.

— Эх, брат, это настоящая провидица, таких одна на миллион, — говорил Огурцов Воронцову. — Потомственная цыганка. Зовут её Зара. Ходят к ней люди важные и серьёзные… Сам видел! Не дураки же они все? Значит, дело говорит. Карты разложит, внимательно посмотрит и всё тебе расскажет: и прошлое, и настоящее, и будущее.

Приходил к ней один влиятельный и богатый англичанин. Спрашивал, какой товар ему выбрать, чтобы расширить торговлю в Европе. Она карты разложила, посмотрела и говорит ему: «Тебе жить осталось неделю. Убьют тебя». Тот вскочил, опрокинул стул и закричал на ломаном русском: «Да как ви смит! Эй позову мэлиша! Эй чнайду на вас оправу».

Выбежал из квартиры и больше не появлялся. А через неделю его и правда нашли — с ножом в спине. В нашей газете заметку печатали. Я на место убийства ездил, тело видел. Каково? Хочешь верь, хочешь не верь…

Вот ещё случай, — продолжал Огурцов, понизив голос. — Похитили девочку двух лет в Михайловском саду. Няня отвернулась всего на минуту, а следователь потом сказал — её специально отвлекли. Ты бы видел этих родителей… Мать за четыре дня вся поседела. Пришли к гадалке. А она им и говорит: «Вернут вам дочку. Денег не попросят — другим возьмут».

— И что? — спросил Воронцов, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Нашли. На четвёртый день. В том же саду, на той же скамейке. Живая. Только… — Огурцов допил коньяк и поморщился. — В больнице обнаружили шрам. Оказалось, пока девочка была у них, ей удалили почку. Вот так, брат.

— А тебе раскладывала? — с ужасом спросил Воронцов.

— Мне-то зачем? Живу — не тужу. Вот ты послушай лучше, какая к гадалке дама ходит по субботам, просто цветочек. Стройная красотка, балерина, а собака у ней лохматая, смешная. Ещё кличка — обхохочешься — Матильда, — и Огурцов залился безудержным смехом.

От этих слов Дмитрий Алексеевич замер: речь шла о его возлюбленной — Екатерине Алексеевне! В этом не было никаких сомнений. Значит, она ходит к гадалке, соседке Огурцова. Как, однако, тесен мир.

— Николай, можно я приду к тебе в ближайшую субботу и подслушаю из твоей комнаты, что гадалка балерине говорит? — умоляюще спросил Дмитрий Алексеевич. — Это очень важно для меня.

Воронцов и сам не ожидал таких известий, но план созрел у него в голове за долю секунды. Слова уже были сказаны. Огурцов опешил, прищурился и снова расхохотался.

— Думаешь, мне жалко? Конечно, приходи! Дом-то старый, стены царские — в 1907 году строили, на совесть. Тогда в этой квартире жила одна интеллигентная семья, комнаты проходные были, анфиладой. А после семнадцатого всё перекроили: проходы заложили, сделали коммуналки. Где бывший проход заделали — там слышимость хорошая. Чужую жизнь поневоле слушаешь. Ишь, какой ты донжуан, оказывается. Повеселил меня! Только вот что: в субботу я с утра в редакции. Ключ оставлю под ковриком. Моя комната первая, направо.

На том и договорились.

Наступила долгожданная суббота. Промозглое утро. Дмитрий Алексеевич торопился, чтобы поскорее попасть в коммунальную квартиру Огурцова и не пропустить встречу Екатерины Алексеевны с цыганкой.

Вот и парадная. Здесь полумрак: стены окрашены бежевой краской, местами облупившейся. Широкая лестница и давно немытое, затянутое паутиной прямоугольное окно под самым потолком. Перила украшала тяжёлая металлическая решётка с коваными завитками и двумя крупными цветками посередине. Поднявшись на третий этаж, Воронцов остановился и прислушался. Тишина. Он отогнул дверной коврик, схватил медный ключ, вставил его в замочную скважину и осторожно повернул. Дверь отворилась, и он оказался в длинном тёмном коридоре. Направо, первая комната, как сказал Огурцов. Дмитрий Алексеевич повернул ручку, и дверь негромко скрипнула, открываясь. Он вошёл в просторную комнату с двумя окнами. На высоком потолке — лепнина и массивная бронзовая люстра с канделябрами. В углу — каминная печь с белыми потрескавшимися изразцами — остаток былой роскоши доходных домов.

У окна стоял тяжёлый дубовый стол на резных ножках, покрытый зелёным сукном. Рядом — двухместная кровать и книжный шкаф со стеклянными дверцами из того же гарнитура. Потёртое кресло, обитое зелёным бархатом, с широкими подлокотниками и округлой спинкой.

Обои были старые, дореволюционные — бледно-зелёные, с почти выцветшим узором из тонких ветвей. На стене висела репродукция картины художника Жана-Этьена Лиотара «Прекрасная шоколадница» в массивной позолоченной раме. На картине была изображена миловидная девушка, несущая поднос со стаканом воды и чашкой шоколада. Она в чепчике, с румянцем на щеке, и из-под платья кокетливо выглядывает ножка в ботиночке. Вся картина словно наполнена тихой прелестью и грацией.

Художник на мгновение задержался у портрета и с восхищением принялся рассматривать фарфоровую хрупкость образа и тонкую технику пастели на пергаменте.

Наручные часы показывали девять тридцать. В комнате было пыльно и душно. Дмитрий Алексеевич уже подумал, не открыть ли окно, но в прихожей послышались голоса и хлопнула входная дверь.

— А ты не ждала меня? — вдруг через стену отчётливо прозвучал мужской голос.

Воронцов вздрогнул: «Эка оказия… Кто пришёл к гадалке?»

По голосу художник предположил, что посетитель высокий, как шкаф, плечи широкие, кулаки огромные. Если такой рассердится, то никому не поздоровится…

Женщина ответила, но слишком тихо. И Дмитрий Алексеевич не разобрал слов.

— Я за деньгами пришёл. Обмануть хотела?!

Голос был грубый, сердитый. Женщина отвечала негромко. Послышалась возня — видимо, хозяйка открывала комод.

— Давай, давай скорее. Всё здесь? А, сам сосчитаю! — незнакомец уже не сдерживал себя. — Рассказали люди добрые, как ты с этим мильтоном разговаривала. Сдать меня хотела? Ух, проклятая!

Раздался выстрел, затем — звук падающего тела на пол. Всё произошло быстро и неожиданно.

В коридоре послышались тяжёлые шаги и хлопнула дверь.

Воронцову стало страшно. Руки дрожали, ноги не слушались. То, что в соседней комнате произошло убийство, — в этом не было никаких сомнений!

«А вдруг женщина ещё жива и нуждается в помощи?» — мелькнула мысль.

Он вскочил, резко пошатнулся и чуть не упал. Собрав все силы, на негнущихся ногах добрался до двери и украдкой выглянул в коридор. Тихо.

Пройдя на цыпочках, он заглянул в мрачную комнату. Первое, что бросилось ему в глаза, — женская фигура на полу и тёмная лужа крови. Воронцов мгновенно очутился рядом с раненой, нащупал пульс. Она была жива. Злодей выстрелил ей в живот.

В комнате ещё стоял едкий, удушливый запах сгоревшего пороха. Воронцов закашлялся, но не отвёл взгляда от девушки.

Но это была не цыганка! Перед ним лежала молодая, светловолосая, очень хорошенькая девушка в голубом платье с белым поясом.

«Что же делать?.. Что же делать?» — мысли крутились в голове. «Вдруг убийца ещё на лестнице? Как позвать на помощь? Нужен врач и милиция…»

Ещё секунда, и девушка открыла глаза.

— Полотенце… там… — едва слышно прошептала она.

Воронцов подскочил к комоду, схватил первое попавшееся бельё и протянул ей. Девушка прижала ткань к животу.

— Я сейчас умру… — её побелевшие губы скривились в горькой усмешке.

— Я немедленно позову доктора, — сказал Дмитрий Алексеевич. — Вас обязательно спасут!

— Там… в третьем ящике стола… мой дневник… в синей обложке. Пожалуйста, возьмите его и сожгите. Если узнают, что он у вас… вы нежилец… — с усилием прошептала она и закрыла глаза.

Воронцов бросился к столу. Под ворохом бумаг нашёл книжку в синем переплёте, сунул её во внутренний карман пиджака и вернулся к девушке. Коснулся её лба, сжал руку. Она слабо дышала.

Дмитрий Алексеевич вскочил и выбежал из квартиры.

На улице лил дождь. Вода струилась по мостовой, неистово дул ветер, гремел гром. Художник побежал за угол дома к телефонной будке. Сначала набрал номер неотложки, затем — милиции.

Крутя номеронабиратель, Воронцов взглянул на свои руки и с облегчением вздохнул. Перчатки он надел не зря: значит, его отпечатков в квартире не осталось.

Несколько дней назад он случайно обжёг руку кипятком, заваривая чай. Ожог был небольшой, но выглядел пугающе. Поэтому Дмитрий Алексеевич надел бежевые замшевые перчатки под цвет костюма: сейчас на них были ярко-красные пятна крови.

Глава 2

ИЗОЛЬДА БРОНИСЛАВОВНА

Изольда Брониславовна Замойская, старушка восьмидесяти или чуть больше лет, в прошлом знатная дама польского происхождения, проживала в коммунальной квартире на улице Рузовской, в доме 17.

Её родители были людьми богатыми и высокородными, к несчастью, они умерли рано. Когда Изольде было десять лет, а её сестре Берте — восемь, девочки остались сиротами. Первым скончался отец: он заболел туберкулёзом и угас за несколько месяцев. Матушка не смогла пережить потерю горячо любимого мужа — погоревала и через год тоже отошла в мир иной.

Родственники со стороны отца определили девочек в Училище ордена Святой Екатерины. Там они провели семь лет и получили хорошее образование: выучили немецкий и французский языки, занимались пением и музыкой, танцевали, освоили рукоделие и светские манеры.

По настоянию родни Изольда в семнадцать лет вышла замуж. Своего жениха она впервые увидела за неделю до венчания.

Брак их продлился два года. Муж её, Илиодор Станиславович Замойский, польский граф, пьяница и игрок, просадил всё состояние в карты за одну ночь, да так и не сумел отыграться. Возвращаясь домой зимним утром во хмелю и в расстроенных чувствах, он поскользнулся на льду, расшиб голову и скончался на месте.

Со своей родной сестрой Бертой Изольда Брониславовна рассорилась, когда ей было двадцать лет. Причиной стала скандальная история, связанная с одноглазым дворянином Брехуновым А. Н.

Берта без памяти влюбилась в этого человека. Тот отвечал ей взаимностью, клялся в любви, голубки готовились идти под венец.

Но всё же одним глазком Брехунов А. Н. рассмотрел, что Изольда Брониславовна — «душка» и чудо как хороша. Недолго думая, он признался в любви и ей и сделал предложение.

Новоиспечённая пара собралась бежать за границу. К несчастью, нашлись свидетели этого намерения, и разразился громкий скандал. Сёстры разругались и больше уже никогда не помирились.

Что стало с господином Брехуновым А. Н., который погнался за двумя зайцами и посеял раздор между сёстрами, уже никто с уверенностью не скажет.

Изольда Брониславовна окончательно разочаровалась в мужчинах и больше никогда не вышла замуж. Сейчас она была стара, одинока и бездетна. Близких родственников у неё не осталось, а дальние не искали общения с ней. Кому нужна старуха и притом нищая? Маленькая комната и несколько дорогих сердцу вещиц, сохранившиеся с той далёкой, когда-то обеспеченной жизни, —вот и всё её богатство.

Комната Изольды Брониславовны была единственной с балконом в коммунальной квартире. Здесь старушка любила пить кофе. Деревянный столик она покрывала кипенно-белой узорчатой скатертью изо льна, ставила высокий фарфоровый кофейник с рисунком из золотых роз. Кофейник был дореволюционный, из Германии, фирмы Lindner. Хозяйка им очень гордилась. Ах, а какие были чашки от этого сервиза: из тонкого фарфора, изящные, позолоченные! Увы, до этих дней уцелела лишь одна.

Каждое утро Изольда Брониславовна, умывшись, укладывала свои белые волосы в виде волны, а сзади собирала в небольшую гульку. Наряжалась в платье и жемчужные бусы, красила губы неизменно красной помадой и, надушившись Guerlain, шаркала на общую кухню.

Она согревала кофейник горячей водой, засыпала перемолотые кофейные зёрна и заливала их кипятком. Потом до полудня сидела на своём балконе, завернувшись в клетчатый плед, и читала роман Чарльза Диккенса «Холодный дом».

Со временем балкон обветшал. Весной из ЖЭКа приходил с проверкой товарищ Хрюкин А. Р. и настрого запретил выходить туда.

— Обвалится, в аварийном состоянии, — громко объявил он. — Балкон разрушается, а денег на ремонт нет! У вас, может, деньги есть? — подозрительно щурился Хрюкин, сверкая чёрными глазками.

Старушка разводила руками и вздыхала.

— И у нас нет! Увижу ещё раз — мамой клянусь, оштрафую!

Упрямо пренебрегая наставлениями Хрюкина и распекая его мать, Изольда Брониславовна, тем не менее, каждое весеннее утро устраивалась на своём балконе с чашкой крепкого кофе.

Детей сестры она никогда не видела и даже не знала наверняка, были ли они у Берты. Каково было её изумление, когда на пороге коммунальной квартиры появился худой светлокудрый юноша и назвался её внучатым племянником — Миколаем.

— Здравствуйте, Изольда Брониславовна. Как долго я вас искал! — воскликнул родственник. — Сколько вам лет? Как ваше здоровье? Посмотрите — это фотография моей бабушки Берты Брониславовны. Вы помните её? Она умерла тринадцать лет назад.

Молодой человек протянул старушке помятый чёрно-белый снимок. На фотографии была изображена худая женщина в длинном платье и с высокой причёской.

Изольда Брониславовна долго всматривалась в карточку и не узнавала сестру. «Берта была младше меня на два года… — думала она. — Поссорились мы, когда ей было восемнадцать. Красавица была… Потом мы не виделись… А этой женщине на снимке лет пятьдесят… Поди разберись, она это или нет».

Она нахмурилась и покачала головой.

— Какое счастье, что я вас нашёл! — не унимался Миколай.

Он протянул ей коробку шоколадных конфет «К звёздам».

— Это вам. Угощайтесь на здоровье.

Изольда Брониславовна пригласила гостя в комнату, налила ему горячего кофе, а он между тем продолжал рассказывать.

— Моя бабушка вышла замуж за полковника Василия Александровича Тырина. Он был старше её лет на двадцать, но жили хорошо, в достатке. У них родилось трое детей: моя мама — Мария и два сына — Пётр и Павел. Мои дяди служат в Воронеже, пошли по стопам отца. Вы, может, слышали про них? Недавно в газете писали: «Тырины — наша гордость». Хорошая вышла статья с фотографиями.

— Нет, не видела, — удивлённо ответила Изольда Брониславовна.

— Когда бабушка умерла, дед погоревал год и женился на цветочнице Нелли. Красивая женщина: глаза карие, волосы чёрные, как антрацит. И у них родилось трое детей.

— Господи помилуй, ещё трое? — всплеснула руками старушка.

— Она была молодая и здоровая, вот и рожала. Ровесница моей мамы. Ещё хотела детей, да дед не позволил — устал, говорит, кормить всех. Моя мама вышла замуж за польского капитана, и родился я.

— И сколько тебе сейчас лет? — спросила Изольда Брониславовна.

— Двадцать три будет через месяц. Я на государственной службе. Сегодня мне поручили расследовать дело об убийстве. Для этого мне нужно было найти человека, который живёт в доме на Рузовской, 17. Просматривая списки жильцов, я случайно увидел ваше имя. Обрадовался! Понял, что это, должно быть, вы: фамилия Замойская, отчество такое же, как у бабушки, и возраст сходится. Бабушка о вас почти ничего не рассказывала. Только перед самой смертью просила мужа и сыновей, чтобы они разыскали вас. Всё плакала и повторяла: «Прости, Изольда… Прости. Помоги, Господи, нам увидеться прежде, чем я умру…» Где вас искать, никто не знал. Она даже вашу фамилию не могла вспомнить из-за болезни. Помню, мне было десять лет. Меня подвели к её кровати, она уже лежала совсем слабая. Вдруг глаза открыла, схватила меня за руку и сказала: «Найдёшь Изольду, отдай ей серьги с бриллиантами, которые храню в красной коробочке. И скажи, что я люблю её… Фамилия Замойская».

Она не отпускала мою руку, пока я несколько раз не пообещал всё исполнить. Через день после этого разговора бабушки не стало. Но я запомнил и фамилию, помню и про серьги в красной коробочке. Я обязательно принесу их вам — в следующий раз.

Изольда Брониславовна плакала и вытирала глаза платком. Она вспомнила сестру, свою молодость, беспутного мужа — вся жизнь пролетела мгновенно. Слёзы печали сменились слезами радости: у неё появился родственник. Теперь она не одинока.

— Кого же ты ищешь в нашем доме? Может быть, я смогу помочь?

Миколай многозначительно посмотрел на старушку.

— Ещё как сможете! Меня интересует ваш сосед по коммунальной квартире — Дмитрий Алексеевич Воронцов.

Глава 3

ДОБРАТЬСЯ ДО ПРАВДЫ

Дмитрий Алексеевич торопился домой. Мысли путались, голова разболелась.

Он неожиданно стал свидетелем убийства и, возможно, теперь сам мог оказаться под подозрением.

Если кто-то из жильцов видел, как он выходил из парадной, то непременно сообщит об этом в милицию.

Чья это пыльная комната? И где на самом деле живёт Огурцов? Ведь он уверял, что его соседка — цыганка. И почему ключ лежал под ковриком, если это, возможно, не та квартира?

«Нужно найти Николая и рассказать ему обо всём. И ещё дневник девушки... Прочитаю, что в нём написано, а потом уже приму решение, как действовать дальше… Хотя несчастная предупреждала: если кто-нибудь узнает, что её записи у меня, я — нежилец... Какая же тайна кроется за этим убийством?»

Воронцов жил в коммунальной квартире на Рузовской улице, в доме 17, на шестом этаже. Дом был построен в 1910 году в стиле модерн архитектором А. Ф. Барановским.

Войдя в свою маленькую, но уютную комнату, он первым делом спрятал дневник, затем переоделся. После этого налил в таз холодной воды и стал тщательно стирать перчатки хозяйственным мылом. Кровь была свежая, и пятна вымывались легко.

Покончив со стиркой и совершенно обессилев от пережитого, Воронцов присел на диван, а через минуту уже спал. Ему снилась молодая девушка в голубом платье. С раной в животе она тянула к нему окровавленные руки и умоляла сжечь её дневник.

Дмитрий Алексеевич проснулся к вечеру и, несмотря на неприятный сон, почувствовал себя значительно лучше. Теперь необходимо было купить газету и узнать подробности случившегося.

В ближайшем киоске «Союзпечати» он приобрёл вечерний выпуск и начал читать:

— Так, где же… Вот… «Сегодня утром в собственной квартире на улице Бронницкой была найдена убитой выстрелом из огнестрельного оружия Ростопчинская Елизавета Владимировна, 19 лет. Прибывшие на место происшествия сотрудники милиции и бригада неотложной помощи обнаружили тело девушки. Подробности дела в интересах следствия не разглашаются». Значит, Лиза… Не спасли тебя…

Воронцов понял, что теперь ему самому придётся разобраться в этом деле. Но для начала нужно прочитать записи. Он вернулся в свою комнату, достал из тайника спрятанный дневник и открыл его на первой странице. Почерк у Елизаветы был аккуратный и округлый.

24 декабря 1965 г.

Скоро Новый год! У нас будет высокая нарядная ёлка, приедут друзья и родственники. Снега в этом году — целые сугробы. Маменька составила список блюд, которые будут на праздничном столе. Нас ожидает королевский пир! Надеюсь, что приедет В.

Серёженька мечтает о железной дороге и сегодня написал письмо Деду Морозу. Но этот подарок купили ещё в октябре, когда папенька ездил по делам в Москву. Как он обрадуется! Ему всего восемь лет, а он уже такой умный мальчик.

Сегодня из Смоленска на поезде приехали моя тётка Серафима Ивановна и её дочь Агафья — румяная с дороги, в новом пальто, полная противоположность матери: тихая, сдержанная и даже немного застенчивая. Тётка привезла с собой восемь чемоданов платьев.

Она сразу же заперлась с папенькой в кабинете. Проходя мимо, я услышала, как она сказала:

— Надо найти покупателя через знакомых коллекционеров.

Дальше подслушать не удалось: в гостиную вошла Агафья, и я предложила ей пойти покататься на коньках.

27 декабря 1965 г.

Приготовления идут полным ходом. Чувствуется приближение праздника. Все весёлые и счастливые. Наш Фёдор Степанович, девяностолетний старик-ворчун, сегодня был в прекрасном настроении и перед обедом учил нас танцевать вальс. Все смеялись и хлопали в такт.

Одной лишь мне тревожно. От В. никаких известий. Приедет ли он? Мы вчера с Агафьей ворожили, и вышло, что мы с ним будем вместе. Она спросила, на кого я гадаю, но я только засмеялась и ничего не ответила.

Папенька сообщил, что после праздников поедет в Ленинград по делам. Я попросилась с ним, но он сказал, что не в этот раз. Они с моей тётей постоянно закрываются в кабинете и о чём-то горячо спорят.

30 декабря 1965 г.

В нашем доме творятся странные дела! И в этом замешана Серафима Ивановна. Но обо всём по порядку.

Вчера после обеда я пошла в гостиную, где накануне оставила свою книгу, и, проходя мимо папенькиного кабинета, заметила, что дверь приоткрыта. Я заглянула внутрь, осмотрелась — подумала, может, Матрёна убирается, — но, к моему удивлению, там никого не было.