Пламя Возмездия

– Прости меня, – прошептала я, и моя рука сама потянулась через разделяющую нас дистанцию, коснувшись её холодных пальцев. – Я не должна была… бросать эти слова.

Одни лишь её пальцы чуть сжались в ответ, слабый, но тёплый импульс.

– Я понимаю, что тебе больно. Надеюсь, моя история… смягчит твоё сердце. Он очень переживает. Правда далась ему нелегко, он хотел рассказать раньше…

– Почему же тогда не рассказал? – вырвалось у меня, и в голосе снова зазвенела сталь.

Миражейн медленно высвободила руку. Её лицо снова стало непроницаемым, тень сестры Правителя вернулась на место.

– Я не вправе отвечать на этот вопрос, Эларинн, – она поднялась, и её силуэт чётко вырисовался на фоне светлой арки. – Просто выслушай его. И только тогда делай выводы.

– Миражейн, – окликнула я её, когда она уже была у выхода. Ком подкатил к горлу, сдавив его. – Я же… я никого не поранила? Тогда, в зале?

Она обернулась. В её тёмных глазах мелькнуло что-то неуловимое – то ли сожаление, то ли уважение.

– У тебя не было ни единого шанса против моего брата, – тихо сказала она и вышла, оставив меня наедине с гулким эхом её слов и жгучим осадком стыда.

Глава 3

Ощущение, будто я зависла над пропастью после разговора с Миражейн, слегка отступило. Ноги понесли меня в сторону ванной комнаты, чтобы смыть с себя остатки долгого забытья.

Воздух в ванной был прохладным и влажным, пахнущий мокрым камнем и едва уловимыми цветами. Я остановилась перед огромным зеркалом в пол, его рама – настоящее каменное кружево: розоватые кварцевые лозы винограда обвивали друг друга, то скрывая, то выставляя напоказ резные гроздья. И в этой изысканной, живой оправе застыло чужое отражение.

На меня смотрела незнакомка. Впалые глаза с тёмными, синеватыми кругами под ними. Потухший, безжизненный взгляд. Острые скулы резали лицо суровыми тенями, придавая ему несвойственную мне жёсткость. Губы, недавно сочные и розовые, сейчас были бледными, иссохшими, в мелких трещинках. Фарфоровая, болезненная бледность кожи, на которой веснушки проступали грязноватыми брызгами. Я провела рукой по щеке – кожа была прохладной и странно тонкой, как пергамент.

Пальцы дрогнули, развязывая пояс халата. Ткань, мягко шурша, соскользнула на пол. Я осталась стоять в одной ночной рубашке, а затем сбросила и её. В зеркале обнажилось то, чего я боялась увидеть. Тело, которое я знала сильным и упругим, стало хрупким каркасом. Рёбра отчётливо проступали даже над грудью, ключицы выпирали острыми углами, кости таза резко обозначились под тонкой кожей. Я провела ладонями по рёбрам, по впалому животу – кожа отзывалась мурашками, будто стыдясь собственной наготы.

– Ужасно выглядишь… – прошептала я своему отражению, и голос прозвучал хрипло, чужим.

Погружение в огромную купель стало почти ритуалом очищения. Вода, тёплая, почти горячая, приняла меня в себя, смывая напряжение с каждого мускула. Я нырнула с головой, и на несколько секунд мир сузился до пузырьков воздуха, тишины и ощущения невесомости. Вода выталкивала меня на поверхность, мягко поддерживая. Я позволила себе просто лежать, глядя, как пар поднимается к сводчатому потолку.

Затем, движимая привычкой, принялась изучать содержимое полок. Я открывала стеклянные баночки и флаконы, вдыхая ароматы – цитрусовые, пряные, древесные. Остановилась на одном, цветочно-травянистом, в котором угадывались нотки лаванды и чего-то ещё, что смутно напомнило мне мамину оранжерею в нашем замке – тот самый запах безопасного, беззаботного детства. Аромат вызвал в горле предательский комок. Взяв мягкую мочалку, я принялась намыливать её, и пена легла на кожу нежным, пахнущим облаком.

Закончив, я выбралась из купели, и тело мгновенно покрылось мурашками от прохлады воздуха. Большое, пушистое полотенце впитало влагу, его мягкая текстура приятно ласкала кожу. Я обернулась в него и во второе полотенце, убрала тяжёлые мокрые волосы в подобие тюрбана.

В спальне мой взгляд упал на высокий шкаф. Открыв его, я увидела ряды развешанных платьев – шёлк, бархат, лён. Я выбрала одно, светло-зелёное, из струящегося шёлка, которое показалось мне самым удачным, чтобы скрыть худобу. Но, натянув его, я поняла свою ошибку. Ткань безвольно висела, подчеркивая изменения. При каждом движении оголялось то одно, то другое плечо, а глубокий вырез декольте грозил открыть взору то, что я так хотела бы скрыть. Я потянула ткань, пытаясь придать ей форму, но шёлк упрямо соскальзывал, оставляя меня ощущать себя не принцессой, а девочкой, нарядившейся в чужой, слишком взрослый наряд.

Тихо выругавшись про себя от досады, я отбросила все идеи с платьями и натянула на себя лёгкие, свободные, тёмно-коричневые штаны из хлопка, в которых тренировалась в жаркую погоду, и рубаху винного цвета. Оглядев себя в зеркало, я со вздохом лёгкого удовлетворения принялась расчёсывать волосы.

Через некоторое время, когда я сидела возле арки, глядя на сад, мне принесли еду. Милая девушка, на вид моего возраста, тепло улыбнулась и, без лишних слов поставив поднос на столик, удалилась. Я не осознавала, насколько была голодна, пока не почувствовала запах куриного бульона. Приятный аромат горячего супа и свежеиспечённого хлеба заполнил всю комнату. На позолоченном подносе с миской стояла небольшая вазочка со свежесрезанной сиренью, кружка горячего чая и маленькая записка.

«Тебе нужно восстановить силы, но не налегай на хлеб. Тасия.»

Надеясь увидеть в тарелке густой бульон, богатый мясом, картофелем и морковью, я открыла крышку. Но меня ждало новое разочарование. Вместо сытного супа я смотрела в полупрозрачный, золотистый бульон без гущи и мяса.

– Серьёзно? И это всё? Вода от супа и два маленьких кусочка хлеба, – вслух удивилась я, но тут же заметила под тарелкой ещё одну записку.

«Пока что это всё. Твоему телу нужно сначала приспособиться к еде. Тасия.»

С тяжестью разочарования я приступила к подобию завтрака. Суп, если его можно так назвать, оказался очень вкусным и уже с первой ложки я почувствовала себя лучше. Тепло начало разливаться по всему телу, согревая его и наполняя силами. Не успев и глазом моргнуть, я опустошила всю тарелку. Ромашковый чай с перечной мятой был завершающим штрихом. Я поняла, что имела в виду Тасия, говоря о теле и еде. Сейчас я была довольна и сыта, не ощущая никакого дискомфорта.

Блаженная истома после завтрака разлилась по телу тёплой ленью. Я почти растворилась в созерцании сада за аркой, следила, как солнечные зайцы пляшут на листьях олеандра, и не заметила стремительного движения у входа.

– И правда очнулась!

В гостиную впорхнула Джестис. Её иссиня-чёрные волосы, обычно убранные в строгую причёску фрейлины, теперь свободной рекой струились по плечам, и лишь на висках их придерживали изящные деревянные гребни. В них, словно капли утренней росы, мерцали крошечные жемчужины. На ней было платье лавандового оттенка – совсем не то, что носили при нашем дворе. Свободный фасон, рукава до локтя из воздушной, полупрозрачной ткани, словно паутинка, наброшенная на её руки, едва уловимый узор переливался на тон темнее основного цвета. Высокий лиф, собранный мягкими складками, подчёркивал хрупкость тела, а широкий кожаный пояс обрисовывал тонкую талию, делая фигуру похожей на изящные песочные часы.

Я лишь успела инстинктивно подняться с кресла, как она уже была рядом. Пахнущая солнцем и свежестью, Джестис стремительно заключила меня в объятия. От неожиданности и внезапной слабости в коленях я не удержала равновесия. Мы с лёгким стуком повалились в мягкое кресло. Но её руки не разжались, а лишь крепче прижали меня к себе, и в этом объятии был весь воздух, которого мне так не хватало.

Не успев даже вымолвить слова приветствия, как мои глаза обожгли слёзы, а из горла вырвались сдавленные рыдания. Я крепче сжала подругу, зарываясь лицом в её шелковистые волосы, словно она была моим якорем в этом мире. Джестис тоже не сдерживалась, её слёзы пропитывали мою рубашку, а всхлипы звучали в унисон с моими.

– Эларинн, – прозвучал рядом до боли знакомый, тихий голос Легиона.

Джестис с тихим вздохом отстранилась, утирая мокрые от слёз глаза, и помогла мне подняться. Ноги были ватными, и я, словно в тяжёлом сне, повернула голову к брату. Тело отказывалось слушаться, застыв в странном оцепенении, пока воспоминания накатывали тяжёлой, солёной волной, заливая всё внутри.

Большую часть моей жизни он был ледяной скалой – незыблемой, суровой, где дисциплина и долг заполнили каждую щель, не оставляя места теплу. Его отстранённость была для меня постоянной, ноющей болью, привычной, как собственное дыхание.

И лишь здесь, в этих проклятых Закатных землях, на палубе «Морской звезды», стена рухнула. Его признание тогда резануло глубже любого клинка. Оказалось, что шрамы, которые он годами скрывал под наручами, были оставлены моими ладонями. Руками испуганного ребёнка, в котором проснулся дар, что он не мог контролировать. Я не помнила этого. Все эти годы он носил на коже след моего неумышленного вреда, а я – лишь холод его молчания. Он признался, что боялся меня. И эта простая фраза перерезала что-то внутри, заставив солёную воду моря показаться пресной.

Мы только начали строить хрупкий мост через пропасть всех этих потерянных лет. Только начали узнавать друг друга заново. И теперь… неужели я всё разрушила снова? Своим проклятым даром, своей слепой яростью?

Когда в тронном зале Даарио… Сириан… встал рядом с троном, я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Я до последнего отказывалась верить, цеплялась за образ того человека, которому доверила своё тело и сердце, отчаянно пытаясь не видеть в его глазах холодную расчетливость Правителя.

И тогда во мне всё переломилось. Я больше не была принцессой, невестой, обманутой возлюбленной. Я стала чистой, неконтролируемой стихией, огненным вихрем, жаждущим стереть с лица земли эту красивую, лживую клетку. И лишь ледяная вода, порождённая силой Сириана, сжала меня в кулак, не дав сгореть дотла и утянуть за собой невинных.

Но сквозь ярость и боль я видела его. Легиона. Он не отпрянул. Не смотрел на меня с ужасом, как в детстве. Когда пламя угасло, оставив меня голую и опустошённую на холодном полу, он был первым, кто оказался рядом. Его камзол, пахнущий пылью дорог и сталью, накрыл меня, а его руки, сильные и уверенные, подхватили и понесли прочь – от обломков правды, от чужих глаз, от Сириана.

– Легион… прости меня… – с мольбой в охрипшем голосе произнесла я, боясь посмотреть на брата.

Мир перевернулся, смешавшись в пятно света и теней, когда его крепкие руки, привыкшие держать меч, подхватили меня. Он приподнял меня так легко, будто я была той самой тряпичной куклой из детства, что он когда-то чинил. Объятия Легиона не были просто прикосновениями. Ощутимые, почти болезненные, от которых перехватывало дух, и в то же время – единственное, что удерживало от распада. В этом объятии не было ни капли его привычной сдержанности, только грубая, неотшлифованная правда.

Его ладонь, широкая и шершавая, впилась мне в спину, прижимая так, что я чувствовала каждую пуговицу его камзола. Другая рука охватила мой затылок, пальцы вплелись в волосы, с неожиданной нежностью прижимая мою голову к его плечу. А его лицо… он уткнулся мокрой от слёз щекой мне в шею, и это горячее, влажное прикосновение обожгло сильнее любого пламени.

– Как же я счастлив, что ты очнулась, – его шёпот сорвался, грубый и надтреснутый, прямо в кожу.

И мой мир, до этого бывший хаотичным вихрем стыда и страха, внезапно обрёл ось. Всё внутри дрогнуло и рухнуло. Я вцепилась в него, в складки его одежды, в твёрдые мышцы спины, чувствуя, как моё истощённое тело выдаёт новую, на этот раз очищающую дрожь. Рыдания вырвались наружу, но теперь они были не от отчаяния, а от облегчения. В этом объятии, в его сбившемся дыхании, в солёном вкусе его слёз на моей коже – вот он, дом. Ни место, ни стены, ни тронный зал. А это – прочное, живое убежище из рук, голоса и сердца, где тебя ждали. Где тебя любят, несмотря ни на что.

Глава 4

– Что это вообще было? – Локвуд стоял бледный, как полотно, его пальцы судорожно сжимались и разжимались. Глаза, обычно полные язвительного блеска, теперь смотрели на меня с ужасом.

Джестис выпроводила меня из покоев Эларинн, чтобы одеть её и дождаться прихода лекаря. Я всё ещё ощущал вес сестры на своих руках, бьющую её дрожь и холод тела. Хрупкую, почти невесомую. И этот леденящий контраст с тем огненным смерчем, которым она была мгновение назад. Смерчем, который этот самозванец, посол, с лёгкостью потушил водой.

– Не твоё дело, – голос мой прозвучал ровно и холодно, будто отточенная сталь. Я прошёлся вдоль стены, пытаясь загнать обратно ярость, клокотавшую под рёбрами. Дисциплина. Контроль. Они были моим щитом.

– Ещё как моё! – Локвуд резко шагнул вперёд, преградив путь, и схватил меня за плечо, заставив развернуться. – Она стала огнём, Легион! Твоя сестра воспламенилась! Она чуть не спалила нас заживо! А этот… этот её потушил. Они оба… это не люди!

Меня словно окатили чем-то склизким, липким и тошнотворным. Запахло предательством.

– А кто они, Локвуд? Чудовища? – слова вырвались у меня громче, чем я планировал. Сорвавшись, я встал вплотную, нос к носу, и почувствовал, как мускулы напряглись, готовые к удару. Мой взгляд, отточенный годами тренировок, должен был резать, как клинок. – Ты говоришь о моей сестре!

– Я и так это знал! Но ты это принимаешь и защищаешь… – в глазах Локвуда вспыхнуло не просто осознание, а отвращение. Он отшатнулся, будто я был заразен. – Она стала твоей сестрой буквально неделю назад. До этого ты лишь терпел её существование и исполнял приказы отца. Я видел вашу ссору тогда… я видел, как она ранила тебя и как ты её оттолкнул. Она использовала магию… – он скривился, будто хотел выплюнуть вкус этого слова. – Это же противоестественно. Ты отрёкся от неё тогда! Зачем же сейчас ты её защищаешь? Она – отвратительна!

Последнее слово повисло в воздухе ядовитым дымом. Всё, что было во мне – солдата, наследника, брата – сжалось в крепкий, ледяной ком.

– Следи за словами, – прошипел я тихо, но с холодной жёсткостью. Челюсти свело так, что кости заныли. – Ещё одно подобное слово, и ты вернёшься в Гилдмур. Один. Без звания. Без моего покровительства.

– Ты не сделаешь этого! – Локвуд фыркнул, закатывая глаза, но в его голосе впервые скользнула нотка неуверенности. Старая дружба, общее прошлое – он всё ещё верил в эту связь.

Холод затопил меня, ясный и безжалостный. Это был не гнев. Это был приговор.

– Уже сделал, – мой голос упал ниже, став плоским и окончательным. Я отступил на шаг, разрывая последнюю нить между нами. – Ты назвал мою сестру чудовищем. Ты увидел в ней угрозу и направил меч в её сторону. Испугался, как мальчишка. Хотел пойти против короны. Я терпел твою язвительность годами, Локвуд. Считал её шипами верного друга. Но предательства – не потерплю. Ты больше не мой капитан. Ты даже не мой гость. У тебя есть сутки, чтобы собрать вещи и покинуть Закатные земли. Если завтра в это время я увижу твоё лицо, я восприму это как вызов. И поступлю соответственно.

Я повернулся к нему спиной, демонстративно разорвав все обязательства. В коридоре стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Локвуда.

– Легион… – его голос дрогнул.

– Убирайся, – прозвучало без права на обжалование. – Пока я не велел выбросить тебя за ворота. И передай своему отцу… что я больше не нуждаюсь в советах трусов.

– Я же твой друг…

– А онамоя сестра, – тихо произнёс я, скрываясь за дверью покоев Эларинн.

Это был разрез. Чистый, как удар меча. И такой же необходимый. Чтобы защитить её, я был готов перерубить что угодно. Даже прошлое.

Переступив порог гостиной Эларинн, я едва не столкнулся с Джестис, застывшей в дверном проёме. Она была белее мрамора, её пальцы судорожно комкали ткань платья. При моём появлении она вздрогнула и обернулась. Длинные ресницы были мокрыми от слёз, а во взгляде читался животный ужас – тот самый, что я видел у загнанного оленя, когда он замирает перед верной смертью. Чистое, незащищённое существо, парализованное страхом.

– Всё слышала? – мой голос прозвучал грубее, чем я намеревался, сорвавшись на привычный командирский тон.

– Я… я не хотела подслушивать. Честно, – она потупила взгляд, но всё её тело оставалось одеревеневшим, будто её вколотили в пол. – Хотела позвать тебя, но подошла к двери… не вовремя.

– Не имеет значения, – отрезал я, шагая вперёд.

Мой взгляд был прикован к двери в спальню, но краем глаза я видел, как Джестис шарахнулась в сторону, уступая дорогу, и засеменила следом, как преданная, но напуганная тень.

– Жар начал спадать, – её голос был тихим, похожий на шёпот, когда мы вошли в покои. – Я её обтёрла, одела и сделала компресс, как Тасия учила. Но я…

– Что «ты»? Договаривай, – жёстко потребовал я, останавливаясь у кровати.

– Её лихорадка… она не от болезни, Легион. Я не уверена, что компресс поможет. Нужна Тасия. Но то, что с ней сегодня случилось… такого раньше не было. Я не знаю, что делать, – в её голосе зазвенела отчаянная беспомощность.

– Кстати, об этом. Откуда ты знаешь о силе Эларинн? – я повернулся к ней, и мои скрещённые на груди руки напряглись.

– Я же не слепая! – слова вырвались у неё с внезапной горячностью, и она тут же испуганно прикрыла рот ладонью, глаза снова стали огромными. – Прости, я не должна была… Мы с Рин всегда были рядом. Иногда, когда она сильно злилась или расстраивалась, воздух вокруг нас становился горячим. А у её ладоней… появлялось искажение, будто смотришь сквозь огонь.

– И ты не испугалась? – спросил я, и в горле застрял комок стыда при воспоминании о моей собственной, позорной реакции годы назад.

– Не совсем. Ты же знаешь мою мать? Она работает в королевской библиотеке, – я кивнул, не отрывая от неё тяжёлого взгляда. – Она рассказывала мне старые легенды, которые переводила. В них говорилось о людях, «поцелованных»Богами, отмеченных их силой. Поэтому, когда я стала замечать это в Рин… я не испугалась. Я была поражена. А ты… когда ты узнал?

Её откровение оглушило меня. Эта хрупкая девушка, ещё недавно дрожавшая при виде кинжала, годами хранила величайшую тайну моей сестры. Не отвернулась. Не сбежала. Приняла её сразу и целиком, тогда как я, её старший брат, отгородился стеной страха и отчуждения. Её заплаканные глаза были полны не ужаса, а искренней боли за подругу.

И тут память ударила, как кинжалом в ребро: глаза Локвуда. Моего бывшего друга. Мы прошли Академию Стилгейт бок о бок, делили все тяготы и победы. Но стоило ему увидеть истинную суть Рин, как он назвал её чудовищем. В его взгляде было то же отвращение, что когда-то было и в моём.

– Почему ты изгнал его? – тихий вопрос Джестис вырвал меня из плена воспоминаний.

– Я был трусом, когда оттолкнул её, – слова вышли шёпотом, горьким признанием, выжженным в моей душе. – Страх не должен управлять тобой. Особенно, когда речь идёт о семье. Какой бы она ни была… она моя семья.

– Ты… всё ещё боишься её? – вопрос Джестис прозвучал неуверенно, но без осуждения.

– Я былтрусом. А Локвуд так им и остался, – мой голос приобрёл стальную твёрдость. Я посмотрел на спящую сестру, такую хрупкую и измождённую. – Онабоится себя куда больше, чем все мы, вместе взятые. Поэтому Локвуд изгнан. Ей нужна семья. Опора. А не тычущие в неё пальцы.

Глава 5

Несколько дней я, как прикованный, делил дежурство у постели Эларинн вместе с Джестис. Упрямо игнорируя слова лекаря Тасии о том, что сестре необходим долгий, восстанавливающий сон. Восстанавливающий? Тогда почему с каждым днём её щёки вваливались сильнее, а кожа отливала серостью? Единственным проблеском была возможность вливать в неё бульоны и воду. Безвольно, через силу, её горло с трудом глотало, когда Тасия подносила к губам кубок.

Лекарь, хоть и не отличалась болтливостью, проявляла к Рин странную, почти материнскую заботу. На мои бесконечные, вымученные сквозь стиснутые зубы вопросы она отвечала скупо, отрывисто, и я видел, как её пальцы слегка подрагивают от раздражения. Но день за днём, наблюдая за её действиями, я чувствовал, как в душе против воли прорастает семя доверия к этой женщине, хоть её уклончивость и выводила меня из себя.

На четвертый день её терпение лопнуло. Повторив сквозь зубы, что сестре нужен покой, а не моё изматывающее, бесполезное присутствие, она буквально выставила меня за дверь, велев найти себе дело. «Если она очнётся, вы узнаете об этом первым».

Джестис оказалась куда терпеливее и, что важнее, разумнее. Она без лишних расспросов поверила Тасии и сама вызвалась помогать. Готовила настои, смешивала порошки, подавая готовые составы лекарю. Большую часть времени она пропадала в её кабинете, впитывая новые знания, а в свободные часы возвращалась к постели подруги, составляя мне молчаливую компанию.

Я начал смотреть на эту девушку иными глазами. Раньше она была для меня лишь бледной тенью сестры, тихой и неприметной. Теперь же я увидел в ней стальной стержень. Узнав, какую силу таит в себе Рин, Джестис не отшатнулась в ужасе, а приняла и поняла её. Все эти годы она хранила её секрет, не запятнав их дружбу ни страхом, ни отчуждением. И это вызывало во мне нечто большее, чем уважение и жгучую, постыдную зависть.

В отличие от её верности, нашлись и предатели. Изгнанный Локвуд, словно мёртвый груз, потащил за собой на дно других. Артур, Маркус, Слэй. Трусы. Предатели. Локк сам лишился всего и утянул их в свою пропасть. Лишь Дэрил остался верен своей присяге. Не дрогнув в тронном зале перед пламенем Эларинн, он теперь стоял на посту у покоев сестры, охраняя её сон, пока я лично не убедился, что местная стража не причинит ей вреда. Даже не посмеет пойти против указа своего господина.

Лжепосол. Правитель Сириан… Он не появлялся все эти дни. Сначала я счёл это трусостью, но затем осознал – это была мудрость. После нашей последней встречи ему лучше было не попадаться мне на глаза. Тогда, в тронном зале, я остолбенел не только от ярости, но и от шока. Я не думал, что кто-то, кроме Эларинн, способен на такое. Водяной купол, подавивший её огненный вихрь… Значит, она не одна. Значит, здесь она действительно сможет научиться контролю. Возможно, даже обуздает этот дар.

Погружённый в мрачные раздумья, я после завтрака вновь расхаживал по саду, примыкавшему к моим покоям. Как я понял, у всех «знатных гостей»были такие же ухоженные террасы, отгороженные от всего мира. Издалека, сквозь крики чаек и шёпот моря, донёсся знакомый, чёткий звон – лязг стали. Давно я не тренировался, словно прошла целая вечность.

Выйдя из покоев, я остановил служанку. Та на мгновение застыла, в её глазах мелькнул испуг, но она быстро взяла себя в руки и указала направление. Поле для спарринга оказалось в нижнем ярусе садов, за общим залом с фонтаном. Сзади уходили ввысь балконы гостевых комнат, скрывая тренировочную площадку живой изгородью. Я на мгновение задержал взгляд на террасе сестры, по глупости надеясь увидеть её силуэт, и двинулся вперёд, сжимая и разжимая кулаки. Телу требовалось действие, а духу – отвлечение от мыслей.

Тренировочное поле было скрыто от посторонних глаз скалистой местностью, с террас бы казалось, что они видят лишь небольшую скалу, не мешающую созерцать море. На деле же в этой скале был небольшой проход на своего рода арену. Меня потрясли размеры этого поля, оно в два раза превышало наше в замке Асгертов. Полоса препятствий, которую я сконструировал для Рин по подобию той, что сам проходил в Академии, была больше и сложнее. Само поле было на утёсе, любой неосторожный шаг по краю или неудачное прохождение полосы препятствий, и ты окажешься в свободном падении, разбившись о камни, а морские волны унесут твоё бренное тело.

На оружейных стойках мой взгляд скользнул по рядам клинков с холодной, выверенной оценкой. Привычные мечи, кинжалы, метательные ножи – всё было отполировано до ослепительного блеска, и даже беглый осмотр подтверждал их смертоносную заточку. Но затем внимание приковала к себе стойка с экзотическим оружием, которое я до сих пор видел лишь на пожелтевших страницах отцовской библиотеки и архивов Академии.

Оружие, от которого веяло одновременно изысканностью и смертельной опасностью – два изогнутых, как клыки древнего зверя, клинка, сходящихся к единой, обтянутой чёрной кожей рукояти посередине. Сердцевина этой конструкции – центральная рукоять. Она превращает руку воина в ось вращения, вокруг которой клинки описывают смертельные дуги. Это не два отдельных меча, требующих раздельного контроля, а единый инструмент, где импульс одного лезвия естественно перетекает в движение другого.

Второй тип оружия напоминал когти медведя – длинные, изогнутые стальные шипы, крепившиеся к массивным браслетам. Одни предназначались для кистей, другие, что вызывало лёгкую дрожь отвращения, для ступней. Достаточно было включить воображение, чтобы понять: такие «когти» для ближнего боя не просто убивали. Они калечили, оставляя рваные, тяжело заживающие раны и уродливые шрамы. Идеальное оружие для того, чтобы сломить волю противника ещё до смертельного удара.