Полная версия:
ABRACADABRA. Или основано на реальных событиях
Наконец, лоскутный полог дрогнул и сдвинулся в сторону, из темной щели показалось сморщенное, как прошлогоднее яблоко, лицо, обрамленное седыми патлами. Один глаз на этом высохшем лике был широко открыт и жадно осматривал толпу, второй — лениво прищурен. Старик бросил недовольный взгляд на небо и, словно обжегшись о его яркий свет, ретировался обратно, в глубь повозки.
Толпа притихла, и, может, только потому все, даже стоящие поодаль, у церкви, услышали ворчание старого халдея:
— Представление на закате, раньше не ждите.
Народ разочарованно вздохнул и, кто группками, кто поодиночке, потек от центральной площади муравьиными цепочками. Не больше дюжины (замешкавшихся случайно или специально) человек остались, когда уже из-за опущенного полога повозки прозвучало тихое:
— А кому очень надобно, по одному с оборотной стороны.
Марте Троффельберг было надобно. Очень надобно. Марта была влюблена.
Не отличающуюся особой красотой девицу, пекарскую дочку уж двадцати пяти лет от роду, угораздило влюбиться в городского кузнеца. Благо тот был вдовцом и потому свободен, но все-таки на Марту не зарился, и все ее ухищрения, ужимки и воскресные даренные ему пироги оставлял без внимания. Нет, пироги-то он брал, да с ними и шел напрямки к соседке Анне.
Извелась Марта, измучилась, иссохла по кузнецу и соперницу даже извести хотела, да Бог отвел, не хватило духу… И вот халдей… Вдруг поможет? Говорят, они ворожбу умеют и зелья разные. Да пусть хоть судьбу расскажет — ждать ли ей… кузнеца… или на кого другого взор обернуть?
Потому крутилась Марта вблизи повозки — то за церковь зайдет, то в церковь, то выйдет на площадь, а к ведуну все никак не заглядывает. Страшно. Да и люди что подумают, коли увидят? Так и мучилась Марта нерешительностью, пока к ней мальчишка немой, халдейский помогайка, не подошел. Подошел, поманил за собой. И, равнодушно пожимая плечами, а сама втихаря ликуя, Марта последовала за ним в повозку.
С обратной стороны, скрытой от площади, полог повозки был подвязан, но треугольник входа все же завешивала невесомая мелкосетчатая ткань, охраняющая, вероятно, от мух и оводов. К зияющей темноте приставлена была лестница. А из самой повозки доносились монотонные скребущие звуки, пробирающие до костей.
Марта остановилась, сомнения объяли ее душу, она подняла голову, заозиралась. Но с этой стороны не видно было ни площади, ни церкви, и потому не с кем переглянутся, не у кого спросить. Только немой дурачок мычал невразумительно под боком и кивал головой, глупо улыбаясь. И Марта решилась, поднялась по ступенькам, сдвинула в сторону воздушную ткань и вошла в повозку. Все здесь было чудно́, но вовсе не страшно.
Первое, что ощутила Марта и чему несказанно удивилась, — прохлада. В повозке было свежо, как в октябре на речке, в то время как за ее пределами полыхал зноем июль и все живые существа плавились на изнуряющем солнце. Но здесь, повторимся, было прохладно, Марта даже озябла по-первости и потому обхватила себя руками.
Сама повозка изнутри казалась больше, чем снаружи. Марта стояла в полный рост и вряд ли бы достала до полога, подними она руку. Так же и в стороны — от стенки до стенки вмещалось не меньше семи пье8. В таких просторах неудивительно, что не сразу заметила она халдея, притаившегося в углу.
Он сидел, сгорбившись, и строгал чурбачок. Именно эти скрежещущие звуки штихеля по дереву так напугали ее снаружи. Но здесь страх развеялся, включилось женское любопытство. Заметила она у ног старика корзину с искусно вырезанными болванками кукольных голов: носы, глаза, рты — все как настоящее. С другой стороны от кукольника лежали прямо на полу уже готовые изделия: к болванкам были приклеены волосы и тряпичные тельца, одетые в мужские и женские платья. Эти куклы казались потрепанными, а некоторые так совсем были поломаны.
— Вот, новые мастерю. Для представления, — произнес старик, проследив за ее любопытным взглядом. — Поможешь?
— Я? — удивилась было Марта, но отказать не успела — старик кинул ей в руки только что законченную болванку, и Марта инстинктивно поймала ее.
— Краски, — кивнул халдей на маленький столик с тюбиками и кисточками на нем. — Садись, рассказывай.
Марта послушно присела на низенький табурет у столика, руки непроизвольно потянулись к краскам. Интересно же… А за работой и слова сами льются, подбирать не надобно и в глаза слушателю смотреть тоже. Так за неумелой покраской рассказала она о своей любви безответной, всплакнула даже.
Кукла выходила некрасивая у нее, но халдей был доволен, забрал у нее болванку, приладил к ней заготовленное заранее тело. Под конец спросил, хитро прищурившись:
— А хочешь-то чего?
— Замуж хочу. За него, — выпалила Марта.
— Будет тебе замуж, а уж как тебе там замужем будет, то не моя вина. Только жертву надо отдать.
— Кому? — испуганно вылупила глаза Марта.
— Богам-богам, духам, — усмехнулся старый лис.
— Не дьяволу?!!
— Не-е-е-ет, что ты, девка, упаси боже. — Халдей демонстративно перекрестился. — Старые духи, дохристианские, они в любви ведают. Но им дар нужен.
— Какой?
— Да вот хоть локон с твоей головы и лоскуток от платья. Ножницы. — Он повел подбородком в сторону столика.
Марта обратила взгляд в указанном направлении и только сейчас заметила удивительно красивые серебряные ножницы с украшенными ажурными узорами лезвиями и витыми рукоятками. Мгновение помешкав, она схватила их одной рукой, другой выправила из-под чепчика длинную прядь и решительно срезала ее, потом подобрала подол юбки и выкроила из нижнего платья кусок белого хлопка размером с ладонь.
— Вот и умничка. — Старик аж затрясся от радости, принимая дар. — Вот и славная девочка. Иди домой. Будет все как хочешь. Иди-иди.
Марта сама не поняла, как выскользнула из повозки, как обошла кругом площадь и церковь, и только лишь на своей улице очнулась, пришла в себя, охнула испуганно. Оглянулась она на дорогу — церкви-то даже не видно было, а уж повозки тем более, но уши будто слышали халдейское напутствие и отсюда: «Иди-иди».
Добрела она до родительского дома и снова ойкнула — на пороге стоял сосед-кузнец, глядел ласково. А из-за спины его довольные отец и мать делали непонятные знаки, кривили лицо ужимками. То кузнец свататься пришел. Дождалась Марта своего часа.
Всю неделю стояла повозка на главной площади, аккурат супротив церкви. Вечерами, как только солнце склонялась к горизонту, халдей и его немой ученик начинали магические представления: летающие бумажные попугаи, молния, упрятанная в прозрачный стеклянный шар, чтение мыслей. Заканчивались они всегда одинаково — халдей объяснял, что все это не магия, а наука, наблюдательность и ловкость рук, не более. Все де одобрено церковью. Любопытный народ согласно кивал, хотя были и такие, кто, перебрав забродившего пива, выкрикивал злобное «шарлатан!».
Но были и другие. Днем они пробирались к повозке украдкой, ползли внутрь по лестнице с оборотной стороны. А после халдей вывешивал сушиться на солнце новую куклу с деревянной головой и тряпичным тельцем. Их набралось уже не меньше двух дюжин, висели рядком на ниточках с торца повозки — и в мужском платье, и в женском. Особо внимательные могли бы разглядеть на их деревянных головках средь приклеенных веревочных волос и настоящие локоны: белые, черные, рыжие.
— Это, — говорил старик, — для финального представления.
А в следующее воскресенье, в четырнадцатый день июля 1518 года от Рождества Христова, повозка исчезла. Будто и не было ее. Честной народ высыпался из церкви с воскресной службы, а халдея с его прислужником и след простыл. Обманул старик — не дал финального.
Кто-то на то облегченно рукой махнул, кто-то разочарованно вздохнул.
Марта Троффельберг была из первых. С того дня, как побывала она внутри повозки, не по себе ей было: чудилось разное, а порой и… делалось странное. Так однажды она себя посредь ночи в саду обнаружила, нагую. Как пришла туда — то не ведала. А другой раз из дома купленный на год мед пропал, весь бочонок ценою в полдуката. Отец на странствующих торговцев подумал. Уж ругался на них, уж кричал. А Марта в то утро еле руки подняла, так болели они. И платье спереди липкое, в меду испачкано… пришлось тайком застирывать.
Странно это было все и страшно. Потому избегала она и площади, и церкви, и тем более представлений халдейских. Одно радовало, что милый сердцу кузнец от слова своего не отступал, свадьбу уж назначили на осень. Вот и сейчас с ней под руку шел, назло несчастной Анне. И так радостно от того Марте было. Так радостно! Что хоть в пляс…
И вдруг Марта действительно выдала танцевальное па. Плечи ее повело из стороны в сторону, ноги сами собой подскакивали коленками вверх. И сама она, и стоящие рядом поначалу улыбались такой внезапной выходке, но… Марта не останавливалась. И глупая улыбка ее становилась все натянутее, пока не переросла в гримасу ужаса. Она поняла, что не владеет собственным телом.
Рядом ойкнула и затрясла огромной грудью еще она женщина. И вот танцующих стало двое. Потом трое. Четверо…
А в это время по ухабистой дороге из городишка да в соседнее селение тряслась огромная цветастая повозка. Куклы, подвешенные на торец за веревочки, подпрыгивали на кочках, взмахивали тряпичными ручонками и юбчонками, словно соревнуясь в безумстве танца. Так и будут они плясать, пока не доедет повозка до места, а там… глядишь, и новые куклы появятся взамен поломанных и уже не нужных.
История 3. Изумрудная скрижаль Трисмегиста
Алхимия, философский камень, эликсир бессмертия и даже карты таро — знакомые понятия? Фильмы и художественные книги популяризировали этот тайный пласт средневековой жизни. Но известна ли вам их история? Кто был основоположником? Откуда взялась сама идея философского камня?
Существует легенде о Гермесе Трисмегисте. Предполагается, что он жил примерно в XV веке до н.э. Трисмегист упоминается в различных философских трактатах и является основателем герметического учения.
Он был то ли смертным сыном египетских богов Осириса и Исиды, то ли земным воплощением древнеегипетского бога мудрости Тота, то ли просто великим магом, которому открыты были тайны мироздания. Есть даже версия, что он выживший атлант, представитель цивилизации, предшествующей людям.
Согласно легенде, Гермес Трисмегист сотворил философский камень, который был способен менять материю, то есть из любого вещества мог создать иное вещество. Например, золото из обычного песка, а из воды — эликсир вечной жизни.
Так вот, он не только воспроизвел сей артефакт, но и записал способ его творения на изумрудных скрижалях (пластинах). Скрижали нашел Александр Македонский во время походов в Египет (это уже 332-331 гг. до н.э). Списки с этих пластин дошли и до наших дней. Сами же скрижали утрачены.
Однако в средневековье в разных культурах и на разных языках распространены были копии посланий Трисмегиста.
Текст краток, запутан и метафоричен, алхимики столетиями интерпретировали его и так и эдак, пытаясь повторить успех Трисмегиста. Ознакомьтесь с адоптированным переводом К. Богуцкого первых строк послания. Поймете, что хотел сказать автор?
Истинно – без всякой лжи, достоверно и в высшей степени истинно:
То, что внизу, подобно тому, что вверху.
И то, что вверху, подобно тому, что внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи (философского камня, единого мира).
И подобно тому, как все вещи произошли от единого, так все вещи родились от этой единой сущности через приспособление (принятие). 9
Стоит пояснить, что философский камень, это не камень в прямом значении, не кусок скальной породы. Возможно, это некая формула, или действие. Синонимом алхимического процесса сотворения философского камня является понятие «Великое делание». А многие современные последователи герметизма считают, что речь вообще о внутренней трансформации человека, когда через рост и развитие души, смертный соединяется с богом (просветляется) и получает доступ к тайнам мироздания. А бонусом — способности к материализации. Вспоминаем Новый Завет, Иисуса и чудеса превращения воды в вино или насыщение толпы пятью хлебами… Но это уже другая история.
Великое делание
Гул шагов отражался от высоких стен и мраморных колонн, возвращался в уши людей, производивших его, и, вернувшись, внушал робость и благоговение, шептал на бессловесном языке о величии места, в коем им повезло оказаться.
Гефестион и Филипп следовали за учителем, сокращая шаг, чтобы держаться позади за хрупким и медлительным стариком на почтительном расстоянии и в то же время показать окружающим, что они с ним, с Аристофаном, хранителем Александрийской библиотеки10.
Оба юноши были высоки и стройны, оба темноволосы и кудрявы, оба носили короткие белые туники, подвязанные тонкими кожаными шнурками. Они могли бы сойти за братьев, но братьями не были. Не были и друзьями.
По какой причине Аристофан выбрал этих двоих из всего потока слушателей муйсейона, то было загадкою. Ни Гефестион, ни Филипп не были выдающимися учениками. Хотя, быть может, для дела, которое им предстояло, не обязательно слыть ученым мужем, достаточно уметь читать, писать и считать.
Аристофан задумал провести ревизию в библиотеке и перебрать немыслимое число свитков и рукописей, находившихся в храме Сераписа11, рассортировать и классифицировать. Эта часть библиотеки была публичной, и кроме хранителя и его подручных, доступ сюда мог запросить любой желающий. Старик же, будучи щедрым на знания и добрым даже к чужакам, впускал всякого. Но не всякий посетитель возвращал книги на правильные полки, оттого и хаос.
Аристофан показывал юношам объем их работ и наставлял относительно учета, когда в главной зале появилась группа из пяти человек. Все они были одеты в цветные шелковые халаты, на головах белые тюрбаны, подколотые драгоценными камнями; лица их были смуглы, глаза черны, а бороды длинны и белы.
— Приветствую тебя, высокочтимый Аристофан, хранитель знаний, — обратился к библиотекарю самый скромно одетый из гостей, он говорил на хорошем греческом, но все же угадывался в смягчении звуков и витиеватости речи восточный акцент.
Аристофан остановился, склонил приветственно голову. А гость продолжил:
— Имя мое Мельхиор, я переводчик. Эти ученые мужи прибыли из далекой страны с берегов Евфрата и просят у тебя дозволения исследовать книги по астрономии. Они же, в свою очередь, в знак благодарности, дарствуют библиотеке изыскания астрологов Дамаска. Пусть несут они свет и знания людям Александрии.
Аристофан принял увесистый свиток и, передав его Гефестиону, сказал:
— Благодарю и я вас, уважаемые. Я даю разрешение, изучайте и копируйте все, что вам надобно. Но помните, выносить книги из храма не позволяется. Столы с чернильницами размещены в большой зале. В лавке у входа вы приобретете все, что вам понадобится — чистые листы папируса и перья. Библиотека работает до захода солнца.
Это был стандартный набор правил, который Аристофан озвучивал всем пришлым. На том и расстались. Гости поклонились и, мелко семеня ногами, удалились в большую залу.
— Какие-то они странные, — пробурчал угрюмый всегда Гефестион.
— И в чем странность? — пожал плечами Филипп. — Халдеи как халдеи. Они все такие.
Аристофан молчал. Он думал, куда определить новый свиток — сразу в раздел астрологии или же во временное хранилище для детального изучения и уточнений.
— Понесли во временное, — наконец выдал он. — Идемте.
И снова медленное шествие двух длинноногих юношей за скрюченным годами стариком. Но шли они все же по-разному. Филипп легко и весело, вертя головой по сторонам, разглядывая стены и стеллажи. Гефестион ступал тяжело, сосредоточившись на собственных мыслях и на ноше (он держал на вытянутых руках свиток).
— Слишком они все похожи, как ряженые. Не может быть, чтобы люди так одинаково выглядели, — сказал он.
Филипп засмеялся и ответил:
— Так мы тоже похожи. Разве нет?
— Нет, мы разные.
Гефестион был сыном плотника, его учеба в мусеоне стоила семье половины доходов. Самому Гефестиону приходилось работать ночами, чтобы позволить себе и белую тунику, и писчий материал. Оттого и засыпал на слушаниях днем, оттого и результаты его были слабыми. Хотя к знаниям он тянулся и был упорен в своих намерениях.
Филипп же — сын городского казначея. По ночам он если и не спал, то только по причине увеселительных пирушек. Легкий в общении, простой, открытый и беззлобный, он слыл любимчиком Фортуны. Его место в социуме было предопределено, а посещение мусеона являлось лишь условностью, прихотью отца.
Временное хранилище находилось в восточном крыле храма, в пристрое, имевшем два входа — из библиотеки и с улицы. Это была довольно просторная комната, но все же не читальный зал. Здесь пахло склепом и пылью. Стеллажи, растянувшиеся вдоль стен, хранили неучтенные свитки, недавно приобретенные рукописи и даже каменные плиты, вывезенные из языческих и египетских храмов. Два массивных стола для переводчиков стояли друг против друга посередине. Сейчас они были пусты.
Аристофан и его подручные вошли в хранилище со стороны библиотеки ровно в тот момент, когда во второй вход, что с улицы, вносили что-то громоздкое и обернутое в мягкие телячьи шкуры.
Хранитель нахмурился, махнул Гефестиону на стеллажи, приказывая жестом оставить свиток там, сам же направился к носильщикам, спросил:
— Почему они здесь?
— Распоряжение Леонида, — ответил, смущаясь, один из рабов. — Дворцовый смотритель решил освободить мозаичную комнату, отведенную библиотеке. Содержимое отправил сюда.
— О боги! — простонал Аристофан. — Низвергните молнии на голову этого варвара! Почему без моего ведома?!
Носильщики лишь пожали плечами и сгрузили свою тяжелую ношу у стены.
— Оставайтесь в хранилище, — приказал Аристофан ученикам и после обратился к рабам. — Несите меня к Леониду! Немедленно!
Два жилистых египтянина, взявшись за руки, изобразили подобие живой скамейки, подхватили Аристофана под опорную точку, приподняли и помчали старика в сторону Брухейона.
Филипп подошел к завернутым в кожу предметам. Приставленные к стене, они доходили ему до колена, а в ширину были не больше одного локтя.
— Как думаешь, что там? – спросил он товарища.
— Видно же, что плиты. Египетские письмена. Глиняные таблички, может.
— Сейчас узнаем, — хмыкнул Филипп и потянул край обертки.
Под мягкой черной кожей сверкнула изумрудная гладь. Оба юноши восхищенно вскрикнули. Филипп развернул плиту полностью.
Им открылась зеленая глянцевая поверхность, мерцающая в свете масляной лампы всеми цветами спектра. Неровные края напоминали неограненный изумруд. Но изумрудов такого размера не бывает в природе.
– Смотри, – сказал Филипп и отслоил от плиты пластину толщиной в палец. – Их здесь … раз, два, три … десять!
По сути, плита была не плитой, а набором тонких пластин, нарезанных из камня будто сыр ножом. На каждой пластине белели выцарапанные знаки неизвестного юношам языка.
— Что это? — спросил Гефестион у тишины.
А тишина ответила шепотом мягким и вкрадчивым:
— Скрижаль Трисмегиста … наконец-то.
Молодые люди обернулись и увидели в дверях со стороны библиотеки давешнего халдея, переводчика Мельхиора. Он не спускал черных глаз с пластин и шептал беззвучно на своем языке, цокая время от времени и качая головой.
— Что здесь написано? — первым спросил Гефестион, преодолев смущение и недоверие.
— То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу, — прочитал халдей.
— И что это значит?
— Макрокосм есть отражение микрокосма. И наоборот. То, что внутри тебя, твои мысли, твои убеждения. Это все отражается в твоем внешнем мире. Материализуется из мысли. И в то же время твой внешний мир, влияет на мир внутренний. Окружая себя красотой, ты делаешь красивой и душу свою. Замечая лишь грязь, ты в грязь же втаптываешь и себя.
— Ничего не понял, — вмешался в разговор Филипп.
— А хотел бы? — хитро прищурившись, спросил Мельхиор. — Первая непреложная истина атлантов известна нам с давних времен. Но как управлять этим, как именно изменяя себя, менять и мир, то не познано. Теперь же …
С этими словами он двинулся к скрижалям. Юноши переглянулись, но не решились его остановить. Ведь Аристофан позволил халдеям работать с любыми источниками, они сами тому были свидетелями.
Мельхиор бережно взял первую пластину и переложил ее на стол, затем вторую, третью … Когда дело дошло до седьмой, вернулся Аристофан. Хранитель был неприятно удивлен происходящим. При всей своей кротости и человеколюбии он вышел из себя в мгновение ока:
— Что происходит здесь? Куда вы смотрите?! — кричал старик на молодых людей, оттесняя халдея от стола. — Тут вам не читальный зал! Покиньте хранилище! Немедленно!
Мельхиор почтительно склонился и, пятясь, выскользнул за дверь. Филипп и Гефестион суетились рядом, собирая скрижали со стола и вновь заворачивая их в кожаную обертку.
— Как все не вовремя! Как не вовремя. — Причитал Аристофан, заламывая иссохшие руки. — Им здесь не место. Но Леонид уперся… И этот … он их видел. И до захода солнца всего нечего. Придется их оставить здесь до завтра … Придется и вам остаться.
— Что?!! — воскликнули хором молодые люди.
— Да-да, будете оберегать скрижали эту ночь. В дворцовой части библиотеки они были под общей царской охраной, здесь же охраны нет вовсе. Нести их обратно некуда, — Леонид отобрал у нас мозаичную комнату. Да и поздно … темнеет. А завтра я решу вопрос.
— Но … у нас нет оружия, как можем мы охранять хоть что-то? — спросил Гефестион.
— Я пришлю в помощь личного своего раба. Бронислава … Он из северных племен, был ранен и пленен во время битвы. Он воин. И хотя лишен правого глаза, Бронислав — славный защитник, смелый и преданный. Он принесет кинжалы.
С тем Аристофан ушел, оставив учеников одних. Некоторое время спустя, когда солнце уже повисло над горизонтом, окрасив небо в кроваво-красный, явился Бронислав — рыжеволосый великан. Он действительно принес два кинжала, и юноши нехотя взяли их.
— А поесть? — жалобно спросил Филипп.
Но циклоп молчал. Возможно, в плену он потерял не только глаз.
Закрыв обе двери и погасив все, кроме одной лампы, они разместились на каменном полу, подперев стены спинами.
— У отца званый ужин сегодня, — беззлобно ворчал Филипп. — Вино, гетеры, жареный гусь в яблоках. Эх, хотя бы яблоко бы.
Гефестион не отвечал. Но мысли его тоже крутились возле дома и яблок. Он задолжал заказ торговцу фруктами — десять бочек для хранения моченых яблок. Теперь тот сбросит цену за промедление. Или того хуже, уйдет к другому плотнику.
Вскоре все задремали. Даже суровый Бронислав, чье лицо перечеркнуто было белой полоской шрама, прикрыл свой единственный глаз. И мгновенно открыл его, когда за внешней дверью послышалась приглушенная возня.
Воин пнул Филиппа, толкнул Гефестиона. Но пока те протирали веки, вспоминая, где они и почему здесь оказались, дверь с улицы вылетела из петель, и в хранилище ворвались четверо в темных одеждах. Лица их были смуглы, глаза черны, а вот бород не было и в помине. Но то, несомненно, были дневные гости с востока, разоблаченные из ярких дорогих одежд в одежды неприметные и удобные для черного дела.
Завязалась драка. Братислав сражался, как лев, разя мечом захватчиков. Гефестион и Филипп пытались помочь ему, но не владея искусством клинкового боя, только мешали.
