Читать книгу Арника. Дар или проклятье. (Аниса Август) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Арника. Дар или проклятье.
Арника. Дар или проклятье.
Оценить:

3

Полная версия:

Арника. Дар или проклятье.

— Ещё раз, Арника, — спокойно проговорил профессор, стоя у края площадки и держа в руках тонкую пластину из лунного кварца — она реагировала на малейшие изменения в магическом фоне. — Сосредоточься на точке перед собой. Представь, что между тобой и этой точкой натянута тонкая нить. Ты должна почувствовать её, не глазами, а всем своим существом.

Арника послушно встала в центр круга, закрыла глаза, глубоко вдохнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Она действительно старалась. Правда старалась. Но её мысли упрямо разбегались, как непослушные котята, и возвращались к одному и тому же: к Эдвину, к завтрашнему занятию, к маленькому узелку в кармане её мантии.

Пыльца серебристого мотылька лежала там, туго перевязанная тонкой нитью. Арника взяла ровно столько, чтобы профессор не заметил пропажи в хранилище ингредиентов — буквально щепотку, но этого должно было хватить. Она продумала каждую деталь: как незаметно подсыпать пыльцу в карман мантии Эдвина, как устроить отвлекающий манёвр, чтобы никто не заподозрил её причастности. План был дерзким, но изящным, и мысль о том, как высокомерие Эдвина рассыплется на глазах у всей группы, грела её изнутри, заставляя сердце биться чаще.

— Арника, — голос профессора прозвучал чуть строже, но без раздражения. — Ты сейчас где‑то очень далеко. Я вижу, что ты стараешься стоять ровно и смотреть в одну точку, но твой дар не откликается, потому что ты его не чувствуешь. Он не живёт в точках и линиях, он живёт в тебе, в твоих эмоциях, в твоём внутреннем огне. А сейчас этот огонь горит совсем не здесь.

Она вздрогнула, открыла глаза и виновато посмотрела на профессора.

— Простите, профессор Мириус, — пробормотала она, опуская взгляд. — Я правда пытаюсь. Просто… голова сегодня тяжёлая.

Профессор вздохнул, отложил пластину и подошёл ближе, но не стал ругать или давить. Вместо этого он мягко улыбнулся и покачал головой.

— Знаешь, Арника, иногда самое честное, что мы можем сделать, — это признать, что сегодня работа не идёт. Я вижу, что твои мысли заняты чем‑то другим. И если мы продолжим в том же духе, то только зря потратим время и твои силы. Давай сегодня закончим пораньше. Отдохни, приди в себя, а завтра попробуем снова.

В другой ситуации Арника могла бы обидеться — ей казалось, что её считают несерьёзной, неспособной сосредоточиться. Но в голосе профессора не было упрёка, только усталость и понимание. Он знал, что её дар — это не просто сила, это буря внутри неё, которую невозможно укротить приказом.

— Спасибо, профессор, — тихо сказала она, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи. — Я… я правда постараюсь завтра быть собраннее.

Он кивнул, взял со стола стопку записей и аккуратно сложил их в папку.

— Иди отдыхай. И помни: сила не в том, чтобы всегда быть идеальной. Сила в том, чтобы знать, когда нужно остановиться и перевести дух.

Арника вышла из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Коридоры Академии уже наполнялись вечерними тенями, длинные окна отражали последние лучи закатного солнца, окрашивая каменные стены в тёплый янтарный цвет. Она шла по знакомому маршруту к общежитию, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть неудавшегося занятия понемногу тает, уступая место предвкушению.

В кармане мантии узелок с пыльцой тихо поскрипывал, касаясь застёжки, и этот едва слышный звук будто отсчитывал секунды до завтрашнего дня. Арника не чувствовала угрызений совести — её чувство справедливости по‑прежнему вопило, что Эдвин должен получить по заслугам. И пусть профессор учил её контролировать силу, направлять её во благо, сегодня эта сила должна была послужить справедливости. Пусть и не самым академическим способом.

Добравшись до своей комнаты в общежитии, Арника аккуратно положила узелок на полку под стопкой книг — в самое незаметное место. Она ещё раз мысленно прокрутила план, проверяя каждую деталь, убеждаясь, что нигде не оставила лазейки для подозрений. Всё должно пройти гладко.

А потом она села на край кровати, закрыла глаза и попыталась прислушаться к себе. Не к плану, не к мыслям об Эдвине, а к тому самому внутреннему огню, о котором говорил профессор. К той силе, которая жила в ней, вспыхивала непредсказуемо и всё же была частью её самой.

«Завтра будет сложный день, — подумала она, слегка улыбаясь своим мыслям. — Сначала — месть. А потом… потом я постараюсь быть внимательнее на занятиях. Обещаю».

И, укрывшись тонким пледом, она позволила себе на несколько минут забыть обо всём, кроме тихого гула Академии за стенами комнаты и мягкого света лампы, который рисовал на стенах причудливые тени. Завтрашний день должен был стать особенным. И Арника была к нему готова.

Глава 4

Зал Материй гудел, как растревоженный улей: ряды скамеек были забиты до отказа, даже у колонн стояли студенты, вытянув шеи, чтобы ничего не пропустить. Сегодня была не просто лекция — это был экзамен видимости, шанс блеснуть перед преподавателями и однокурсниками, доказать, что ты не просто зубришь формулы, а чувствуешь материю.

Арника сидела в третьем ряду, чуть сбоку, где её почти не было видно с кафедры, но откуда отлично просматривалась сцена. На губах у неё играла едва заметная улыбка, а пальцы спокойно лежали на коленях, будто она и правда пришла сюда лишь учиться. Но в этих пальцах совсем недавно таилась щепотка редкой пыльцы — той самой, что не оставляет следов, но вступает в реакцию с любым всплеском эмоций. Арника знала: Эдвин не выдержит. Он всегда слишком сильно хотел, чтобы его заметили, слишком сильно боялся ошибиться.

Она действовала тонко. Не сама подсыпала — нет, это было бы слишком грубо. Она лишь скользнула мимо него в коридоре, будто случайно задела плечом, и в тот миг пыльца невесомо осела на его мантию, на рукава, на воротник. А потом — ещё один маленький штрих: она шепнула что-то первокурснику, который нёс вазу с цветами для демонстрации. Всего пара слов, брошенных как бы между делом, и тот, смущённый вниманием старшекурсницы, сбился с шага. И когда он проходил мимо Эдвина, ваза качнулась, вода плеснула — не потоком, не водопадом, а так, по-мелочному, обидно: несколько капель на рукав, брызги на ботинки, тонкая струйка, стекающая по краю вазы.

Эдвин даже не сразу понял, что произошло. Только почувствовал холод на ткани и услышал короткий смешок из задних рядов. Он резко обернулся, но первокурсник уже торопился прочь, опустив голову, а в зале кто-то хихикнул, кто-то фыркнул, и этот звук, как искра, пробежал по рядам.

А потом настала его очередь.

Преподаватель кивнул, и Эдвин поднялся на сцену. Он шёл твёрдо, расправив плечи, стараясь не думать о мокрых ботинках и о том, как нелепо выглядит пятно на рукаве. В голове у него всё было идеально: вступление, демонстрация, финальный жест, который должен был заставить кристаллы вспыхнуть всеми цветами спектра. Он даже улыбнулся залу — уверенно, почти дерзко.

И сначала всё шло хорошо. Голос звучал ровно, слова ложились одно за другим, пассы были чёткими, выверенными до миллиметра. Кристаллы на столе тихо зазвенели, отзываясь на его магию, и по залу прокатился лёгкий шёпот — не насмешливый, а восхищённый. Кто-то даже прошептал: «Вот это уровень…»

Но чем дольше он говорил, тем сильнее внутри нарастало это неприятное чувство — будто кто-то наблюдает за каждым его движением, ждёт, что он оступится. Волнение, которое он так старательно прятал, начало пробиваться наружу. Сначала это был едва заметный жар в груди, потом — лёгкое покалывание в пальцах. А затем…

Он начал светиться.

Сначала это выглядело почти красиво: тонкая аура вокруг его рук, мерцание на кончиках пальцев, будто он сам стал источником света. Но свет становился ярче, гуще, и вместе с ним в воздухе появился запах. Странный, неприятный, напоминающий пережжённый металл и гниющие травы — запах, который невозможно было игнорировать.

В зале зашептались громче. Кто-то закашлялся, прикрывая нос рукавом. Кто-то не выдержал и хихикнул в голос. Потом ещё один, ещё… И вот уже весь зал гудел, переглядывался, тыкал пальцами, а Эдвин всё ещё пытался держаться. Он продолжал говорить, делал пассы, пытался заставить кристаллы вспыхнуть, но вместо красивого эффекта они лишь слабо мерцали, словно боялись реагировать на его магию.

Запах становился невыносимым. Студенты морщились, отворачивались, прикрывали носы платками и книгами. Кто-то даже встал, будто собирался выйти, но тут же сел обратно — из любопытства, из желания досмотреть, чем всё закончится.

Эдвин чувствовал, как рушится его выступление. Он видел эти взгляды, слышал этот шёпот, ощущал, как жар внутри превращается в гнев. А гнев только усиливал реакцию: свет становился ослепительным, запах — едким. Он уже не думал о кристаллах, не думал о формулах — он думал только о том, как бы не сорваться, не закричать на весь зал, не швырнуть что-нибудь в сторону этих смеющихся лиц.

И в этот момент он понял.

Это была не случайность. Не сбой заклинания. Не его ошибка.

Ему подложили свинью.

Взгляд его метнулся по залу, выискивая хоть одно знакомое лицо, хоть намёк на того, кто мог это сделать. И вдруг он увидел её.

Арника.

Сидела спокойно, чуть наклонив голову, будто искренне пыталась понять, что происходит. Но в её глазах плясали искры веселья, которые она даже не пыталась скрыть. И в эту секунду всё встало на свои места: и пыльца, и споткнувшийся первокурсник, и этот странный, нарастающий эффект.

Эдвин сжал кулаки, и свет вокруг него вспыхнул так ярко, что в зале на мгновение потемнело, а потом снова стало светло — но уже не от магии, а от того, что кто-то распахнул окна, впуская свежий воздух.

Он хотел что-то сказать — обвинить, потребовать объяснений, бросить ей в лицо хоть слово. Но слова застряли в горле. Вместо этого он сделал единственное, что мог: резко опустил руки, оборвав заклинание, и шагнул назад, прочь от стола с кристаллами, прочь от взглядов, от шёпота, от этого невыносимого запаха.

Зал замер на секунду — и тут же взорвался шумом. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, кто-то начал обсуждать, что это был за эффект, а преподаватель, наконец, поднялся со своего места и вышел на сцену, пытаясь взять ситуацию под контроль.

А Арника… Арника просто улыбнулась чуть шире, будто услышала именно тот звук, ради которого всё и затевалось. Она не стала задерживаться — поднялась, скользнула между рядами и вышла из зала, оставив за собой тишину, которая была громче любого крика.

Зал ещё гудел, но этот гул доносился до Эдвина будто сквозь толщу воды — искажённый, чужой, равнодушный. Он стоял за кулисами, пальцы впивались в грубую ткань занавеса так, что костяшки побелели. Перед глазами всё ещё плясали строчки выступления, которые он повторял сотни раз, отшлифовывая интонацию, выверяя паузы. И всё пошло прахом. Не из‑за ошибки — из‑за неё. Из‑за Арники.

— Ты в порядке? — рядом мелькнул силуэт однокурсника, голос звучал осторожно, будто к раненому зверю подходил.

Эдвин не ответил. Он даже не повернул головы. Слова застряли где‑то в горле, горькие и тяжёлые, как свинец. Вместо этого он резко дёрнул занавес, и ткань чуть не сорвалась с креплений.

— Да что с тобой? — голос стал громче, настойчивее.

— Со мной всё в порядке, — процедил Эдвин, и сам услышал, как фальшиво это прозвучало. — Просто… оставь меня.

Однокурсник замер на секунду, потом молча отступил, растворился в полумраке коридора. Эдвин остался один — и только тогда позволил себе выдохнуть. Но выдох этот вышел не облегчением, а рычанием, сдавленным и злым.

Он сорвал с себя парадный камзол, швырнул его на стул — тот покачнулся и едва не упал. В груди всё горело, и это пламя не хотело гаснуть. Раньше их пикировки с Арникой были чем‑то вроде дуэлей на шпагах — острых, но по правилам: колкость в ответ на колкость, маленькая шалость, чтобы сбить с толку. Он мог подменить её конспект на пустой лист, она — незаметно подложить ему в сумку паука. Это было игрой.

А теперь игры кончилась.

«Эта оборванка в элитной академии…» — мысль царапнула изнутри, едкая и безжалостная. Он ненавидел себя за эти слова даже больше, чем произносил их. Но сейчас ненависть к себе тонула в другой, куда более сильной ненависти — к несправедливости, к тому, как легко она забрала у него этот вечер.

Эдвин шагнул к окну, распахнул створку. Холодный ветер ворвался внутрь, взъерошил волосы, остудил пылающее лицо, но не тронул ту ярость, что кипела внутри. Он смотрел на двор академии — на ровные дорожки, на фонари, отбрасывающие жёлтые круги света, на фигуры студентов, которые шли парами, смеялись, обсуждали выступление.

Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Боль отрезвляла.

«Война, — подумал он, и слово прозвучало в голове твёрдо, окончательно. — Теперь это война».

И на войне, как говорят, все средства хороши.

Эта мысль не пугала его. Она придавала сил. Он больше не будет ограничиваться детскими шалостями. Больше не будет надеяться, что всё уладится само собой. Если Арника хочет играть по‑крупному — он ответит тем же. Пусть знает, что нельзя просто так прийти, украсть чужой момент и выйти из этого сухой.

Эдвин медленно опустил взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали от напряжения, но в глазах уже не было растерянности. Только холодная решимость.

Он сделал глубокий вдох, потом ещё один. Ветер стих, будто прислушивался к его тишине. Где‑то вдалеке хлопнула дверь, кто‑то засмеялся — обычный вечерний шум академии, который сегодня казался ему насмешливым эхом.

Но он больше не позволит этому эху сбить его с толку.

Повернувшись, Эдвин подошёл к столу, выдвинул ящик и достал блокнот. Чистый лист смотрел на него белой пустотой. Он взял перо, обмакнул в чернила — капля упала на бумагу, расплылась тёмным пятном. Эдвин не стал стирать. Вместо этого он начал писать. Не стихи, не конспект, не письмо. План.

Пункт первый: выяснить, что для Арники действительно важно в академии. Слабое место.

Пункт второй: понять, кто её союзники. Кто шепчет ей на ухо, кто прикрывает её спину.

Пункт третий: выбрать момент. Не сейчас, когда эмоции кипят. Позже. Когда он сможет ударить точно, без дрожи в руке.

Перо скользило по бумаге, вырисовывая ровные строки. С каждой буквой ярость становилась не слепой, а направленной. Она больше не жгла его изнутри — она становилась инструментом.

Когда страница была заполнена, Эдвин отложил перо. На губах мелькнула тень улыбки — не той, что у Арники, дерзкой и свободной, а жёсткой, холодной. Улыбки человека, который принял вызов.

За окном зажёгся ещё один фонарь, и его свет лёг на страницу, подсвечивая написанное. Эдвин закрыл блокнот.

Теперь он знал, что делать.

Глава 5

Коридоры академии в этот час казались Арнике почти родными — знакомые повороты, скрип половиц, запах воска и старых книг, который не выветривался даже после летних каникул. Она шла, слегка прижимая к груди папку с набросками расчётов, и улыбалась каким‑то своим мыслям. В голове всё ещё звучали аплодисменты вчерашнего вечера, но теперь они не кружили голову, а скорее грели, как тёплый шарф в морозный день.

Арника искренне верила, что всё позади. Их с Эдвином бесконечные пикировки, эти мелкие стычки, которые раньше будоражили кровь, теперь казались ей чем‑то вроде детской игры — вроде догонялок во дворе, когда ты бежишь, смеёшься, а потом просто заходишь домой и забываешь до следующего дня. Вчерашнее выступление, по её мнению, расставило всё по местам: она показала, на что способна, он… Но теперь они квиты. Можно спокойно жить дальше. Заниматься своим делом. Тем, что по-настоящему важно.

А важным для неё сейчас было совсем не соперничество. Важным была магия, застывшая в крошечной капле внутри её броши.

Это вышло почти случайно. В тот день она спешила на лекцию, пальцы дрожали от предвкушения, и когда в коридоре вдруг вспыхнула её сила — не яркая, не разрушительная, а такая, будто искра сорвалась с кончика пальца, — Арника даже не сразу поняла, что произошло. Только потом, уже в лаборатории, машинально коснувшись броши, она почувствовала знакомое покалывание. Слабое, едва уловимое, но настоящее. Магия не рассеялась. Она… осталась.

С этого всё и началось.

Профессор Мириус, услышав её сбивчивый рассказ, сначала нахмурился, будто она предложила ему искать золото в пыли. Но когда Арника протянула ему брошь и позволила провести простой тест, его брови взлетели вверх, а в глазах вспыхнул тот самый огонёк, который бывает у учёных, когда они нащупывают что‑то по-настоящему новое.

— Портативный накопитель магии, — пробормотал он тогда, вертя брошь в пальцах. — Никто не пытался сделать это системно. Все искали, как удержать силу в больших артефактах, в кристаллах, в печатях… А ты говоришь о чём‑то маленьком. Компактном. Доступном.

И они начали.

Сейчас их лаборатория была спрятана в дальнем крыле, в комнате, которую раньше использовали как склад старых учебников. Пыль с полок стёрли, столы расчистили, и теперь здесь пахло не затхлостью, а озоном и горячим металлом. Они проверяли один материал за другим: серебро удерживало магию недолго, словно вода сквозь пальцы; медь давала странный, нестабильный эффект; а вот сплав, который Мириус нашёл в старых записях, вдруг показал нечто удивительное — он не просто удерживал заряд, он будто «впитывал» его, распределяя по всей структуре.

— Это может изменить всё, — тихо говорил профессор, глядя на мерцающую иглу, в которую они закачали крошечный импульс. — Представь: портативные накопители. Не громоздкие артефакты, а маленькие, удобные вещи. Броши, кольца, даже застёжки на плащах. Магия станет доступной не только для избранных, но и для обычных людей. Для ремесленников, для врачей, для тех, кто просто хочет защитить свой дом.

Арника слушала и едва сдерживала дрожь в пальцах. Не от страха, а от восторга. Они работали в строгой секретности — не потому, что не доверяли коллегам, а потому, что знали: стоит кому‑то пронюхать об этом, и их идею могут украсть ещё до того, как они успеют оформить патент. А патент — это не просто бумага. Это возможность обеспечить себя, это признание, это доказательство, что она, «эта оборванка», как шептались за её спиной, действительно чего‑то стоит.

Сегодня они наконец приблизились к чему‑то важному. Мириус записал несколько формул, Арника набросала схему нового эксперимента, и, выходя из лаборатории, она чувствовала себя лёгкой, почти невесомой. Даже тяжёлый замок на двери, который они запирали каждый раз, казался ей не преградой, а щитом — надёжным, крепким, защищающим их хрупкое открытие.

Она шла по коридору, рассеянно касаясь пальцами стены, и думала о том, как завтра попробует новый сплав — тонкий, почти прозрачный, похожий на застывшее стекло. Интересно, сколько заряда он сможет удержать? Хватит ли его на одно заклинание или на целую серию?

В этот момент из‑за поворота выскользнула первокурсница, чуть не врезавшись в Арнику.

— Ой, простите! — пискнула девочка, испуганно округлив глаза. — Я просто… спешу…

Арника улыбнулась, мягко коснулась её плеча, чтобы успокоить.

— Ничего страшного. Главное — не беги так по лестницам, а то свернёшь шею.

Девочка кивнула, ещё раз виновато пискнула и умчалась дальше, а Арника продолжила свой путь, уже не замечая ничего вокруг. Она думала о формулах, о сплавах, о том, как будет выглядеть первый настоящий накопитель — маленький, изящный, но способный хранить в себе целую бурю магии.

Она не знала, что где‑то в другой части академии Эдвин сжимает в пальцах листок с её именем, а в груди у него кипит не просто обида, а холодный, расчётливый гнев.

Он ещё не знал про лабораторию, про сплавы, про патент. Но если узнает… если хоть краем уха услышит, что у Арники есть что‑то, что может стать её триумфом, — он не остановится. Он сотрёт это с лица земли, лишь бы она не смогла снова оказаться выше него.

А Арника шла, ничего не подозревая, и тихонько напевала себе под нос какой‑то незамысловатый мотив. Для неё этот день был просто хорошим днём. Днём, когда наука делала ещё один маленький, но уверенный шаг вперёд.

Эдвин сидел в полутёмной нише у старой лестницы — там, где стены были толще, а шаги по коридору звучали глухо, будто кто‑то шёл по ковру из пепла. Перед ним на коленях лежал потрёпанный блокнот, исписанный неровным почерком: имена, даты, короткие заметки о том, кто с кем говорил, кто куда спешил. Это была не учёба. Это была карта войны.

Он не верил в случайности. И он был уверен: слабое место есть у каждого. Просто его нужно выследить.

Первым делом он пошёл туда, где люди теряют осторожность — в общую гостиную. Там, среди смеха и споров, легче всего услышать лишнее слово. Он не подсаживался к компаниям, не пытался казаться своим. Достаточно было сидеть чуть в стороне, делать вид, что листает конспект, а сам ловить обрывки фраз.

— Слышал, Арника опять пропала в библиотеке… — шепнул кто‑то у камина. — Говорят, она с Мириусом что‑то мутит.


— Да брось, — фыркнул другой голос. — Наверное, опять формулы свои переписывает.


— Не просто формулы. Видел, как она тащила коробку с какими‑то пластинками. Странные такие, полупрозрачные…

Эдвин не поднял головы, но в блокноте появилась новая строчка: «дальнее крыло», «Мириус», «пластинки».

Потом он пошёл к библиотекарю — не напрямую, конечно. Он знал, что если начнёт расспрашивать про Арнику, старик сразу насторожится. Поэтому он спросил про то что берут в последнее время. Библиотекарь прищурился, поправил очки и выдал ему три потрёпанные книги с пометками на полях. Эдвин не читал их, ему нужны были какие-нибудь зацепки. Он посмотрел в формулярах книг кто их брал, и увидев имя Арники выписывал в свой блокнот названия книг.

А потом он увидел её — не саму Арнику, а её тень. В тот вечер он дежурил у поворота к дальнему крылу, прячась за статуей старого ректора. Она шла быстро, почти бежала, прижимая к груди папку. За ней, чуть отставая, шагал профессор Мириус, седой, сутулый, но с той особой собранностью, которая бывает у людей, знающих, что они на пороге чего‑то большого. Они свернули в узкий коридор, где висела табличка «Посторонним вход воспрещён», и исчезли за тяжёлой дверью.

Эдвин подождал минуту, потом ещё одну. Потом подошёл к двери и прижался ухом к холодному дереву. Изнутри доносились голоса — тихие, напряжённые, но не ссорящиеся, а будто соревнующиеся в точности.

— …если мы увеличим процент серебра, заряд будет рассеиваться быстрее. Нужно искать баланс.


— А если попробовать стекловидный сплав? В прошлый раз он показал…


Дальше слова сливались в гул, но Эдвин уже знал главное: они что‑то нашли. Что‑то, что может стать её триумфом. И это бесило его сильнее всего.

Не то, что она умная. Не то, что она упорная. А то, как она относилась к этому делу — с какой‑то почти священной одержимостью. Для неё это не было игрой. Для неё это было призванием. И в этом была её сила — и её уязвимость.

Больше всего Эдвина бесила именно эта её увлечённость наукой. То, как она загоралась, стоило только заговорить о формулах. То, как её глаза становились ярче, когда она объясняла что‑то Мириусу, будто весь мир сужался до одной‑единственной задачи. Это было не тщеславие — тщеславие он бы понял и использовал. Это было нечто большее: вера в то, что её труд имеет значение. И эта вера делала её неуязвимой для обычных подколок и мелких пакостей.

«Она думает, что спасает магию, — зло подумал Эдвин, отходя от двери. — Думает, что делает что‑то великое. А на самом деле…»

На самом деле он не хотел думать, что это действительно великое. Он не хотел признавать, что у неё может получиться. Потому что если получится — это будет означать, что она победила не только в учебе. Она победит везде.

И тогда он решил копать глубже. Не просто собирать слухи. Найти то, без чего её проект рухнет. Слабое звено.

Следующим утром он подкупил одного из младших лаборантов — не деньгами, а услугой: пообещал помочь сдать сложный зачёт по рунной графике. Взамен получил короткий отчёт: в какое время Мириус где находится, какое сырье брал в последнее время. Всё это легло в его блокнот аккуратными пунктами, рядом с которыми он ставил галочки.

К полудню у него уже была схема: расписание, маршруты, имена тех, кто мог проболтаться. Но этого было мало. Ему нужно было увидеть саму суть — понять, что именно они пытаются запатентовать. И тут ему повезло.

В столовой он сел за стол рядом с первокурсницей, которая вечно суетилась и говорила слишком много. Она сама начала рассказывать —про то, как Арника чуть не расплакалась, когда какой-то первый образец рассыпался в пыль. Эдвин кивал, будто слушал из вежливости, а сам запоминал каждое слово.

Теперь он знал: их открытие хрупкое. Оно зависит от материалов, от условий, от точности расчётов. И значит, его можно сломать.

Когда солнце уже садилось, окрашивая коридоры в рыжий цвет, Эдвин вернулся в свою нишу и перечитал все записи. Строчки складывались в план. Не импульсивный, не эмоциональный — холодный и точный. Он не собирался устраивать скандал. Он собирался ударить туда, где больнее всего: в её веру в этот проект.

bannerbanner