
Полная версия:
Арника. Дар или проклятье.

Аниса Август
Арника. Дар или проклятье.
Глава 1
Мороз впивался в кожу, словно тысячи крошечных игл, а ветер выл так, будто сам мир оплакивал эту ночь. Метель кружила вихри снега, превращая улицы в белую пелену, где терялись даже знакомые очертания домов. В приюте на окраине города окна светились тусклым жёлтым светом — единственный островок тепла в ледяной пустыне.
Палетта, старшая работница приюта, вышла на порог, повинуясь какому-то внутреннему беспокойству. Она накинула на плечи старый шерстяной платок, но он почти не спасал от пронизывающего холода. Едва она приоткрыла дверь, как порыв ветра швырнул ей в лицо горсть колючего снега. Палетта хотела уже вернуться, но что-то заставило её задержаться, вглядеться в сумерки. И тогда она заметила едва заметный бугорок у самых ступеней — корзинку, которую уже начинало заметать снегом.
Сердце Палетты сжалось. Она бросилась вперёд, хватая корзинку обеими руками, и тут же понесла её внутрь, едва успев захлопнуть за собой тяжёлую дверь. В коридоре её тут же окружили встревоженные лица.
— Что там, Палетта? Опять бродяга какой-нибудь? — спросила Мирана, поправляя чепчик.
— Хуже… Или лучше… Не знаю, — выдохнула Палетта, дрожащими руками снимая крышку. — Тут ребёнок.
В корзинке, укутанная в тонкое, уже промокшее от снега одеяльце, лежала девочка. Она не плакала, не кричала, не дёргала ножками — просто лежала и смотрела. Её глаза, яркие, цвета аквамарина, казались слишком большими для такого маленького лица, и в них не было ни страха, ни слёз — только спокойное, почти взрослое любопытство.
— Господи, да она же вся ледяная! — ахнула Мирана и тут же принялась действовать. — Быстрее, несите её к печке! И пусть на кухне греют молоко, да поживее!
Другие работницы засуетились: кто-то тащил тёплые одеяла, кто-то раздувал угли в печи, чтобы жар поскорее разошёлся по комнате. Мирана сноровисто распелёнывала малышку, бормоча себе под нос:
— Ещё бы полчаса, и не спасли бы… Если бы Палетта не вышла… Ох, судьба-злодейка, а ведь могла и не выйти.
Палетта стояла в стороне, прижимая платок к груди, и не могла отвести взгляда от девочки.
— Она даже не плачет, — тихо произнесла она. — Словно всё понимает.
Малышка и правда не издавала ни звука. Только поворачивала голову, следя за каждым движением, будто старалась запомнить каждую деталь этого нового, холодного, но уже не такого враждебного мира.
А далеко отсюда, за пределами приюта, сквозь метель пробивалась молодая женщина. Её плащ был изодран, волосы спутаны, а дыхание вырывалось облачками пара, тут же уносимыми ветром. Она шла, спотыкаясь о скрытые под снегом камни, но упрямо двигалась вперёд. За ней, невидимый в вихрях снега, неотступно следовал враг. Его шаги были тише, чем вой ветра, но женщина чувствовала его присутствие — как ледяное прикосновение между лопатками.
Она специально сделала крюк, чтобы подойти к приюту с другой стороны, надеясь, что преследователь не заметит этого манёвра. Сердце колотилось где-то в горле, когда она на мгновение остановилась у угла здания, прислушиваясь. Ветер заглушал всё, но ей казалось, что она слышит даже биение собственного сердца.
«Пусть он не заметит, пусть не поймёт…» — мысленно повторяла она, сжимая кулаки. Она знала, что этот крюк стоил ей драгоценных минут, но сделать это было необходимо. Оставить корзинку у порога приюта — единственный шанс спасти девочку. Женщина не могла взять её с собой: её путь был слишком опасен, слишком тёмным, и каждый шаг мог стать последним.
Когда она наконец двинулась дальше, уходя в глубь метели, её плечи были опущены от усталости, но в груди тлело слабое, но упрямое пламя надежды. «Пусть она будет в безопасности. Пусть они её сберегут».
Метель продолжала кружиться, стирая следы, смешивая прошлое и будущее в единую белую пустоту. А в тёплом приюте, у печки, малышка в первый раз тихо вздохнула, будто наконец-то позволила себе поверить, что холод отступил.
Утро в приюте начиналось всегда одинаково: с тихого, но настойчивого стука деревянной ложки по медному подносу, с запаха овсяной каши и сырого холода, который даже к полудню не спешил уходить из углов. Но в это утро всё было чуть-чуть иначе. В воздухе витало что-то новое — будто само здание, привыкшее к слезам и шёпотам, теперь прислушивалось к чему-то важному.
Малышку, найденную в корзинке, устроили в небольшой комнатке рядом с кухней — там, где печь грела стены почти круглые сутки. Она по-прежнему не плакала громко, лишь иногда вздыхала, а её аквамариновые глаза внимательно следили за каждым, кто подходил ближе.
Палетта, которая первой заметила корзинку, почти не отходила от девочки. Она то поправляла одеяльце, то тихонько напевала что-то без слов — не песню даже, а скорее убаюкивающий мотив, который рождался сам собой. Мирана, напротив, держалась чуть строже: она считала, что излишняя нежность только портит детей, но и она не могла не замечать, как странно и ясно смотрит на неё эта малышка.
— Надо же её как-то звать, — сказала Мирана ближе к полудню, когда девочка пила тёплое молоко и даже чуть улыбнулась краешком рта. — Нельзя же всё время говорить «она» да «малышка».
— Да, — тихо согласилась Палетта. — Имя ей нужно. Как знак, что она теперь здесь. Что её приняли.
В приюте имена давали по-разному: кому-то в честь святых, кому-то по цвету волос или по какой-нибудь примете, а бывало, что и просто по первому слову, которое приходило на ум. Но тут обе женщины понимали: для этой девочки имя должно быть особенным. Слишком уж необычным казался её взгляд, слишком много смысла было в той метельной ночи, когда её нашли.
— Арника, — тихо сказала Палетта, глядя на девочку. — Это мои любимые цветы. Они растут там, где, казалось бы, ничего расти не может: на камнях, на склонах, где ветер сбивает с ног. Но арника держится. И цветёт.
— Арника… — повторила Мирана, пробуя имя на вкус. — Да… В нём есть сила. Не громкая, не кричащая, а тихая, упрямая. Как у неё.
— Пусть будет Арника. Пусть помнит, что даже на голом камне может расцвести цветок.
Но имени было мало. В приюте у каждого ребёнка была и фамилия — пусть и условная, но своя. Для новеньких её обычно подбирали так, чтобы она хоть немного отражала историю.
— А фамилию? — спросила Мирана — Что скажете?
Палетта задумалась, и перед её глазами снова встала та ночь: белая пелена метели, тёмные ступени, корзинка, которую уже начинало заметать снегом. Мороз, который хватал за горло и не давал дышать.
— Кэльте, — вдруг сказала она. — Это слово я слышала когда-то от одного путника. Он говорил, что на его языке оно значит «стужа». А её ведь нашли в лютый мороз. И если бы не этот холод, может, никто бы и не заметил корзинку под снегом.
Мирана чуть прищурилась, словно примеряя слово к девочке:
— Кэльте… Звучит сурово. Но в нём правда есть тот самый мороз, что был той ночью. И в то же время — выживание.
Палетта улыбнулась и погладила девочку по мягкой щёчке:
— Значит, пусть будет Арника Кэльте. Имя — про силу и цветение вопреки всему. Фамилия — про ту самую стужу, которая не смогла её победить.
Девочка в этот момент чуть повернула голову, будто прислушивалась к словам, и снова посмотрела на них своими ясными глазами. В этом взгляде не было ни страха, ни растерянности — только спокойное принятие. Словно она уже знала: теперь у неё есть имя. Есть история. И есть люди, которые решили, что она должна остаться в тепле.
Глава 2
Солнце едва пробивалось сквозь высокие витражные окна Академии Авалон, окрашивая коридоры в приглушённые янтарно‑синие тона. В классах царила сосредоточенная тишина: студенты склонялись над учебниками, выводили формулы на грифельных досках, тихо перешёптывались, уточняя детали заклинаний. Казалось, сама Академия дышала размеренным ритмом учебного дня — ровным, предсказуемым, почти убаюкивающим.
Но вдруг этот покой раскололся.
— Арника Кельте!!! — громогласный голос профессора Альберта Мириуса прокатился по коридорам, будто раскат грома в ясный день. Его обычно спокойный, чуть бархатный тембр, привыкший к терпеливым пояснениям и мягким наставлениям, сейчас звенел сталью.
Студенты в ближайших аудиториях замерли, кто‑то даже перестал дышать. Имя «Арника» набатом отдавалось в стенах, заставляя сердца биться чаще не от страха, а от предвкушения: если в академии что‑то грохочет, искрит или внезапно меняет цвет — почти наверняка в этом замешана именно она.
А в лаборатории третьего крыла творилось настоящее безобразие.
Зелёная слизь стекала по полкам, покрывала столы, капала с края демонстрационного стола, где ещё минуту назад профессор Мириус аккуратно раскладывал образцы редких трав. В воздухе витал терпкий запах перебродившего корня мандрагоры, смешанный с чем‑то едким и подозрительно шипучим. Посреди этого хаоса стояла Арника — рыжие пряди выбились из узла, аквамариновые глаза были широко распахнуты, а на лице застыло выражение, в котором смешались искреннее недоумение, лёгкий ужас и упрямое нежелание признавать поражение.
— Я просто хотела проверить, сработает ли… — пробормотала она, глядя на профессора, который застыл в дверях, сжимая край мантии так, будто это был спасательный канат.
Профессор Мириус глубоко вдохнул. Его седые волосы, обычно аккуратно уложенные, слегка растрепались, будто даже они не выдержали напряжения момента. Он умел сохранять хладнокровие перед лицом самых сложных заклинаний, мог часами объяснять тонкости алхимии даже самым невнимательным студентам, но Арника… Арника умела находить такие лазейки в правилах, о которых никто и не подозревал.
— «Просто хотела проверить», — повторил он, и в его голосе прозвучала не столько злость, сколько усталость человека, который слишком хорошо знает, к чему приводят такие «проверки». — Арника, скажи мне, пожалуйста, ты хоть на секунду задумалась, что ингредиенты третьего курса не просто так помечены красным ярлыком?
Она открыла рот, чтобы возразить, но тут же закрыла. Спорить с этим было бесполезно. Вместо этого она сделала шаг вперёд, пытаясь прикрыть собой особенно крупную лужу слизи, которая, казалось, жила своей жизнью и медленно подбиралась к его ботинкам.
— Простите, профессор… Я не думала, что реакция будет такой… бурной.
Он прикрыл глаза, словно пытаясь собрать остатки терпения, а потом вдруг фыркнул — тихо, почти незаметно, но это был тот самый звук, который означал: буря миновала.
— Ты никогда не думаешь, Арника, — сказал он уже мягче, но с твёрдой интонацией. — Ты действуешь. И это одновременно твоя сила и твоя главная проблема.
Она опустила взгляд, но в уголках губ всё равно пряталась та самая озорная полуулыбка — та, что всегда появлялась, когда опасность отступала, а впереди маячило не наказание, а очередное приключение.
— Но ведь теперь мы знаем, что смешивать настойку морозника с порошком лунного камня нельзя, — проговорила она, осторожно поднимая глаза. — Это ценный экспериментальный результат.
Профессор снова вздохнул, на этот раз почти с улыбкой.
— Ценный, если ты выживешь после того, как я расскажу об этом декану, — буркнул он, но уже не так грозно. — А теперь бери швабру. И не ту, что светится, — он строго посмотрел на парящий в углу инструмент, который явно был частью предыдущего «эксперимента». — Обычную. Деревянную. И пока будешь убирать, подумай, сколько часов практики по нейтрализации побочных эффектов тебе теперь предстоит.
Арника послушно кивнула, но, проходя мимо профессора, не удержалась и тихо добавила:
— Зато теперь все в академии точно знают, что я здесь.
Он лишь покачал головой, пряча улыбку в складках мантии. Да, Арника Кельте умела напоминать о себе. И, как ни странно, именно за эту неукротимую искру, за эту способность видеть в каждом правиле вызов, он когда‑то и выхлопотал ей место в Академии Авалон.
Профессор Мириус замер посреди залитой зелёной слизью лаборатории, на мгновение словно выпав из настоящего. Взгляд его скользнул мимо Арники, будто сквозь неё — туда, где время свернулось в тугую спираль и развернулось совсем другой картиной.
Перед глазами встало яркое солнце ярмарочной площади, пестрые навесы, крики зазывал, запах свежей выпечки и пряных трав. И среди этой суеты — девочка лет двенадцати, рыжие волосы, будто языки пламени, мелькают между прилавками, а за ней, отчаянно размахивая руками, бегут две строгие женщины в одинаковых тёмно‑серых платьях — воспитательницы из приюта.
Он вспомнил, как тогда стоял чуть в стороне, наблюдая за суетой с привычной отстранённостью учёного, которому чужда эта бытовая кутерьма. И вдруг — крик, грохот, и тележка с овощами, опрокинутая одним резким движением, покатилась, рассыпая морковь, репу и пучки лука по пыльной брусчатке.
Торговец, краснолицый мужчина с тяжёлым взглядом, взревел так, что даже голуби сорвались с крыш:
— Ах ты, негодница! Да я тебя…
Девочка не дрогнула. Она стояла прямо, сжав кулаки, и смотрела на него с такой яростью, что в тот миг казалась старше своих лет. А потом побежала, но вскоре споткнулась о собственный подол, потеряла равновесие — и полетела вперёд, прямо на острые камни мостовой.
Реакция профессора была мгновенной: он вскинул руку, прошептал короткое заклинание, и в воздухе возникла полупрозрачная воздушная сфера — мягкая, упругая, способная принять удар и уберечь ребёнка от травмы.
Но девочка… она не просто упала. Она будто прошла сквозь заклинание, рассекла его, как горячий нож — масло, и с глухим стуком рухнула на землю.
Мириус на секунду онемел. Это было невозможно. Не для обычного ребёнка. Не для кого‑либо из тех, кого он встречал за долгие годы преподавания. Магия не рассеивалась так — её можно было нейтрализовать, перекрыть, отразить, но не «прорезать» движением тела, почти неосознанно.
— Эй, ты в порядке? — он оказался рядом прежде, чем воспитательницы успели добежать. Присел на корточки, осторожно приподнял девочку за локоть. На колене уже набухала ссадина, но она морщилась не от боли, а от досады.
— Я в порядке, — буркнула она, отводя взгляд, но тут же снова вспыхнула: — А он обманывал! Обвешивал старушку, а у той и так денег почти не было. Она последние монеты отдала, а он ещё и ворчал, будто она виновата. Я не могла просто стоять и смотреть!
Профессор слушал, и чем больше она говорила, тем яснее становилось: в ней кипела не просто детская обида, а настоящая, почти взрослая справедливость — та, что не терпит компромиссов.
— Значит, ты не просто шалость устроила, — тихо проговорил он, доставая из кармана небольшой пузырёк с заживляющей мазью. — Ты за правду встала.
Она покосилась на пузырёк, потом на него, будто прикидывая, можно ли доверять этому незнакомому человеку в строгой мантии с вышитыми рунами.
— А вы кто такой? — спросила наконец.
— Профессор Альберт Мириус. Преподаю в Академии Авалон. Изучаю природу магии, её законы и исключения из них.
Девочка нахмурилась, будто пыталась сложить в голове эти слова в понятный узор.
— Исключения… — пробормотала она. — А разве бывают исключения?
Он улыбнулся — впервые за день по‑настоящему, без сдержанной вежливости.
— Думаю, да. Ты только что рассекла моё заклинание, даже не заметив этого. Скажи, ты часто такое делаешь? Чувствуешь, когда магия рядом?
Она пожала плечами, но в глазах мелькнуло что‑то — то ли гордость, то ли страх, что сейчас её заберут куда‑то, где будут задавать слишком много вопросов.
— Иногда… — призналась она. — Когда что‑то слишком «неправильное», оно будто давит. И хочется это сломать.
Профессор кивнул. Он понял. Это был не контроль, не навык — это был инстинкт. Редчайший дар: способность чувствовать искажения в магическом поле и реагировать на них на уровне рефлексов. Такой талант нельзя было упустить.
— Давай я провожу тебя обратно в приют, — предложил он мягко, но твёрдо. — И заодно поговорю с настоятельницей. Думаю, твоей силе нужно не подавление, а обучение.
Воспитательницы, наконец добежавшие до них, смотрели на профессора с облегчением и одновременно с тревогой — кто он такой, что хочет от их подопечной? Но одного его спокойного, уверенного тона хватило, чтобы они не стали спорить.
И тогда, шагая рядом с этой упрямой, огненно‑рыжей девочкой, профессор впервые подумал: возможно, именно такие, кто ломает правила не из вредности, а из чувства справедливости, и нужны Академии. Не послушные, не удобные — а настоящие.
…
Сейчас, стоя посреди разгромленной лаборатории, Мириус снова увидел ту самую девочку — только теперь она выросла, стала смелее, изобретательнее, и её импульсивность обрела форму настоящей силы. Да, она снова всё перевернула вверх дном. Но разве не в этом и заключалась её суть — находить то, что скрыто, ломать то, что неправильно, и зажигать там, где другие видели только тьму?
— Ну что, Арника, — проговорил он, возвращаясь в настоящее и указывая на швабру. — Считай, это твоя практика по контролю. А потом мы с тобой сядем и разберём, как твой дар взаимодействует с чужеродной магией. Потому что то, что ты сделала сегодня с ингредиентами, — это не просто ошибка. Это проявление твоего потенциала. И его нужно научиться направлять.
Арника замерла, швабра в её руках вдруг стала казаться не наказанием, а ключом к чему‑то большему.
— Правда? — тихо спросила она, и в её аквамариновых глазах вспыхнул тот самый огонёк, который когда‑то так поразил профессора на ярмарке.
— Правда, — кивнул он. — Но сначала — уборка. Академия не должна стоять в зелёной слизи из‑за чьего‑то любопытства. Даже самого талантливого.
И, улыбнувшись уголком губ, он достал из складок мантии ещё один пузырёк — на этот раз с нейтрализующим раствором.
— Держи. Это поможет быстрее справиться. А потом поговорим. О тебе. О твоём даре. И о том, как сделать так, чтобы в следующий раз вместо хаоса получился прорыв.
Глава 3
Арника водила шваброй по полу, размазывая зелёную слизь, которая, казалось, цеплялась за каждую трещинку в каменных плитах, будто не хотела покидать место своего триумфа. Пена шипела, источая едкий запах, и от этого запаха у неё слегка щипало в носу, но она почти не замечала. Мысли крутились не вокруг того, как она нахулиганила и сколько хлопот доставила профессору Мириусу, а вокруг другого — вокруг Эдвина.
Да, где‑то на краю сознания мелькало лёгкое сожаление: профессор столько для неё сделал, относился по‑отечески, верил в неё, когда другие только качали головами, мол, приютская девчонка, что с неё взять. И вот она снова подвела его. Но это чувство было тихим, коротким, как вспышка далёкой молнии — промелькнуло и погасло.
А вот ярость, горячая и острая, не утихала ни на секунду.
Она вспомнила тот момент, когда всё пошло не так. Эдвин, этот безупречный, вечно с прямой спиной и снисходительной улыбочкой, скользнул мимо её стола так легко, так непринуждённо, будто просто поправил рукав мантии. А на самом деле — бросил в её котёл цветки златолистника. Те самые, что при смешивании с её основой давали реакцию, способную залить всю лабораторию этой проклятой слизью.
И он сделал это так ловко, так точно, что она заметила пакость только тогда, когда уже ничего нельзя было изменить. Когда зелье вспенилось, взметнулось вверх фонтаном и хлынуло во все стороны, заливая полки, столы, даже портрет бывшего декана над дверью.
«Сноб, — думала Арника, с силой проводя шваброй по пятну, которое никак не хотело исчезать. — Вечно старается меня очернить. Считает, что оборванцам из приюта не место в элитной Академии Авалон. Как будто его родословная делает его лучше. Да у меня отметки выше, чем у него! По всем предметам, кроме этикета, который я вообще считаю пустой тратой времени!»
Её обострённое чувство справедливости буквально вопило о возмездии. Не просто так, не в пылу ссоры — а продуманно, изящно. Поставить этого «клопа», как она мысленно его называла, на место. Так, чтобы он понял: с Арникой Кельте шутки плохи. Но при этом — никаких следов. Ни намёка, ни зацепки, которая могла бы привести к ней.
Мысли закружились, складываясь в узоры возможных планов.
Можно было, конечно, подсыпать ему в завтрак что‑нибудь безобидное, но заметное — чтобы у него на мантии вдруг проступили светящиеся узоры, которые не смывались бы до вечера. Но нет, слишком просто. Да и могли пострадать другие студенты, если бы он поделился булочкой с соседом. Арника не хотела подставлять невиновных.
Можно было подменить его конспекты — переписать пару формул так, чтобы на семинаре он сел в лужу. Но это тоже казалось слишком мелким. Ей хотелось чего‑то… более эффектного. Чего‑то, что ударило бы точно в его самое уязвимое место — в его гордость, в его уверенность в собственном превосходстве.
Внезапно её взгляд упал на полку с редкими ингредиентами — ту самую, которую она сегодня едва не опрокинула. Среди склянок и коробочек стоял небольшой сосуд с пыльцой серебристого мотылька. Профессор Мириус строго‑настрого запрещал использовать её без надзора: пыльца была безвредной, но обладала удивительным свойством — она реагировала на сильные эмоции. Если человек испытывал стыд, неловкость или сильное волнение, пыльца начинала мягко светиться вокруг него и издавать неприятный запах. А если эмоция была особенно яркой — сияние и запах становилось заметным даже для обычных людей.
Арника замерла, швабра застыла в воздухе. В её голове начал складываться план.
Эдвин должен выступить на завтрашнем практическом занятии — он сам вызвался продемонстрировать сложный ритуал по стабилизации магического поля. Ритуал был непростой, требовал концентрации и точности. И если в нужный момент что‑то отвлечёт его, заставит занервничать… скажем, если прямо перед выходом на демонстрационную площадку кто‑то «случайно» опрокинет на него стакан воды… или если в кармане его мантии окажется крошечный мешочек с этой самой пыльцой…
Тогда, когда он встанет перед всей группой, начнёт объяснять, стараясь выглядеть уверенно, и вдруг почувствует, как внутри всё сжимается от напряжения — вот тогда пыльца и сработает. Лёгкое сияние и скверный запах вокруг него станут всё ярче, заметнее. Студенты начнут переглядываться, шептаться и хихикать. А Эдвин будет всё больше нервничать, ошибаться, терять нить рассуждений. И в конце концов поймёт: его безупречный образ дал трещину. И никто не сможет доказать, что это дело рук Арники. Ведь она будет стоять в стороне, с самым невинным видом, и даже, возможно, предложит ему платок, чтобы вытереть капли воды.
Уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. План был дерзким, но изящным. И главное — он не причинял никому настоящего вреда. Только ставил сноба на место, показывая, что не всё в этом мире подвластно его родословной и манерам.
— Ты чего улыбаешься? — голос профессора Мириуса прозвучал неожиданно близко. Он стоял в дверях, держа в руках ещё один флакон с нейтрализующим раствором. — Считаешь, зелёная слизь — это повод для радости?
Арника тут же сделала лицо максимально серьёзным, хотя внутри всё ещё искрилось предвкушением.
— Нет, профессор, — проговорила она, старательно глядя на швабру. — Просто думаю, как лучше оттереть вот это пятно. Оно будто живое.
Профессор хмыкнул, будто и не поверил ни единому её слову, но спорить не стал.
— Вот это правильно. Сначала уборка. А потом — разговор о твоём даре. И о том, как научиться не только ломать, но и строить.
— Хорошо, профессор, — кивнула Арника, снова опуская взгляд к полу.
Но в её голове уже всё было расставлено по местам. План созрел. Осталось только дождаться подходящего момента. И когда этот момент наступит, Эдвин поймёт: не стоит переходить дорогу Арнике Кельте. Особенно если дело касается справедливости.
Кабинет профессора Мириуса пахнул старой бумагой, воском и едва уловимой пряностью редких трав — здесь время будто текло медленнее, чем в остальном мире. Полки ломились от фолиантов с потрёпанными корешками, на столах громоздились стопки исписанных листов, а в центре комнаты, на небольшом возвышении, стоял круглый стол с нанесёнными на столешницу светящимися рунами — специальная площадка для фиксации магических всплесков.
Вот уже второй год профессор Мириус скрупулёзно изучал дар Арники. Каждый всплеск, каждый неожиданный выброс энергии он заносил в толстую тетрадь с кожаным переплётом, отмечая время, место, эмоциональное состояние девушки и внешние факторы. Он проводил тесты: просил её сосредоточиться на пламени свечи, удержать в воздухе перо, почувствовать тонкие колебания магического поля в разных частях Академии. Но проблема заключалась в том, что дар Арники был нестабилен. Он не подчинялся воле, не отзывался на команды — он вспыхивал непредсказуемо, как случайная искра в сухом лесу. То она случайно гасила свет в коридоре, просто проходя мимо, то, рассердившись на несправедливое замечание преподавателя, неосознанно сдвигала стопку книг на полке, будто невидимая рука толкала их.

