Второй шанс

Но вдруг его взгляд изменился — стал более разумным, ясным, будто кто‑то щёлкнул выключателем и вернул его из темноты. Сергей не сводил с неё глаз, и в этой тишине, нарушаемой только их дыханием, было столько напряжения, что воздух звенел, как натянутая струна. Диана испугалась, и, словно почувствовав это, он сделал шаг назад.

— Ладно, мне пора идти, — Ди шагнула в сторону двери, и её голос прозвучал непривычно хрипло, будто она долго кричала, а теперь пыталась говорить шёпотом.

— Подожди, не уходи, — он взял её за руку, и теперь его речь была абсолютно адекватной, ни намёка на опьянение.

— Ты же был пьян? — удивилась она, и в её голосе прозвучало не столько возмущение, сколько горькое осознание.

— Я выпил, но немного, я притворялся, — признался он, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на стыд, но не настолько сильное, чтобы заставить его отвести взгляд.

— Но зачем? — спросила она, и тут же сама всё поняла. — Ты хотел заманить меня к себе!

— Ты мне нравишься! Я просто хотел провести с тобой время. Может, когда ты узнаешь меня получше, ты не будешь так категорична, — сказал он, и в этих словах было столько отчаянной надежды, что они прозвучали не как оправдание, а как признание в чём‑то очень важном.

— Не хочу я тебя узнавать! Мне надо домой, — она одёрнула руку, но даже в этом резком движении не было настоящей злости — только страх, который заставлял её отталкивать всё, что казалось опасным.

— Если бы я был тебе так неприятен, как ты говоришь, ты бы бросила меня на улице и ушла, но ты привела меня домой. Может, я тебе не так уж и неприятен? — спросил он мягко, без напора, просто констатируя факт, который она сама не хотела замечать.

— Не говори ерунды! Если ты мне не нравишься, это ещё не значит, что я должна была оставить тебя замерзать. Я помню добро людей, — ответила она, и в этих словах была вся её суть — способность отвечать добром даже тогда, когда сердце просит только спрятаться и никого не видеть.

— Не буду спорить. Я просто прошу тебя, останься хотя бы на час. Посидим, поговорим, чай попьём, потом я провожу тебя домой. Обещаю, не буду приставать, — Сергей поднял руку, как в клятве, и в этом жесте было столько детской искренности, что Диана не смогла сразу сказать «нет».

— Ладно, но только час, и если мне что‑то не понравится, я сразу уйду, — согласилась она, и сама удивилась, как легко это «ладно» сорвалось с языка — будто внутри неё кто‑то тихо шепнул: «Дай ему шанс. Может, он не такой, каким кажется».

— Хорошо, — он расплылся в улыбке, словно ребёнок, получивший желанную игрушку, и в этой улыбке было столько облегчения, что даже её насторожённость на мгновение отступила.

Закрыв дверь и раздевшись, они прошли в зал. Сергей включил телевизор — не для того, чтобы смотреть, а чтобы заполнить тишину, которая могла стать слишком громкой. Он сказал Ди располагаться там, где ей нравится, и ушёл за чаем. Диана села на диван и подогнула под себя ноги, чувствуя себя одновременно чужой в этой квартире и странно спокойной, как бывает, когда знаешь, что скоро уйдёшь.

Вскоре вернулся Серёжа с подносом. На нём были две чашки с чаем — фарфоровые, с тонкими золотыми ободками, вазочка с печеньем и конфетами, которые поблёскивали, как маленькие сокровища. Он сел и поставил поднос между ними. Пару минут они сидели молча и смотрели друг на друга, и в этой тишине было столько невысказанных слов, что воздух будто стал гуще, тяжелее.

Ди не выдержала и нарушила молчание:

— Нууу…

— Что «ну»?

— Ты уговаривал меня остаться, чтоб молчать?

— Нет.

— Тогда начинай говорить или спрашивать.

— Чем я тебе так не нравлюсь? — спросил он прямо, без обиняков, и в этом вопросе не было обиды — только желание понять, найти ту трещину, через которую она не пускает его в свою жизнь.

— Твоей напористостью. Ты в первую нашу встречу слишком много говорил, лез ко мне постоянно, да и вообще ты не в моём вкусе, — подытожила Диана, и эти слова прозвучали честно, без желания уколоть.

— А где вы познакомились с Катей? — сменил он тему, и в этом плавном переходе было столько такта, что она невольно отметила про себя: «А он умеет слушать. Не только говорить».

— В детском доме, мы росли вместе.

— Так ты же с бабушкой живёшь.

— Она повариха из детдома. Так получилось, что я осталась без жилья, и баба Тома предложила пожить у неё, — рассказала она, и голос её звучал спокойно, без надрыва, как будто эта история уже не причиняла боли, а стала просто частью её пути.

— Расскажи о себе, — попросила она, и в этом «расскажи» было не любопытство, а попытка увидеть за фасадом напористого парня что‑то настоящее.

— Нууу… что рассказать? Рос я в семье. Когда мне было десять, умер мой младший брат, — в его словах появилась грусть, тихая, как тень, которая ложится на комнату, когда солнце уходит за тучи. — Родители развелись, дальше я рос с матерью и отчимом. В двадцать влюбился без памяти. Вскоре мы поженились, через полтора года знакомые стали говорить, что часто видят мою жену в компаниях мужчин. Я не верил, думал, врут, потому что завидуют. Но в один прекрасный день шёл с работы и увидел компанию парней на фонтане и жену, сидящую на коленях одного из парней. Я подошёл, не говоря ни слова, взял её за руку и повёл домой. Дома устроил разборки, не сдержался и ударил её. Мы развелись. Я очень её любил и сильно переживал. Начал много пить, срывался по любому поводу. Мать хотела упечь меня в дурку. Я убегал, прятался, жил у друзей. Однажды она нашла меня и всё‑таки сдала в психушку. Два месяца там были сущим адом. Вокруг больные люди, глядя на них, я думал, тоже сойду с ума, — с каждым сказанным словом Ди проникалась сочувствием всё больше, и неприязнь, которая так крепко сидела в груди, начала таять, как лёд под тёплыми пальцами. — С тех пор у меня не было серьёзных отношений, только небольшие интрижки. Ни одна девушка мне не западала в душу. Когда я начал переписываться с тобой, думал, это тоже ненадолго. Только когда увидел, внутри что‑то ёкнуло. Впервые за долгое время я хочу попробовать начать долгие и серьёзные отношения. Чем больше ты сопротивляешься, тем больше притягиваешь меня, — закончил он, и в этих словах не было пафоса — только голая, неприкрытая правда, от которой становилось и больно, и тепло одновременно.

Наступило молчание. Диана не знала, что сказать. Его слова тронули её до глубины души, и она смотрела на Сергея как‑то по‑новому: ушла неприязнь, появилось сочувствие и понимание, но страх сделать очередную глупость всё ещё держал её за горло, не давая выдохнуть.

— Не знаю, что сказать, — призналась она тихо.

— Не надо ничего говорить. Ты спросила, я ответил, — спокойно сказал он, и в этом спокойствии было столько силы, что ей вдруг захотелось довериться.

— Мне пора, уже поздно, а завтра рано вставать, хотелось бы выспаться, — сказала она, но в этом «пора» уже не было прежней твёрдости.

— У тебя же завтра выходной?

— Да, но у меня завтра день рождения. Мне завтра двадцать лет, — призналась она, и её губы тронула лёгкая улыбка — не радостная, а скорее удивлённая, будто она сама только что осознала, что становится на год старше.

— Так что же ты молчала? — оживился Сергей, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который бывает у детей, когда они узнают, что впереди праздник. — Сейчас, подожди, я за цветами!

Он быстро начал одеваться и выбежал из квартиры. Диана сидела в недоумении: шёл двенадцатый час ночи, где он возьмёт цветы? Магазины все закрыты. Минут через десять он вернулся, стал бегать по квартире, что‑то искать. Найдя несколько карточек, стал набирать номера. Как оказалось, это были визитки цветочных магазинов. Трубку не брали.

Ди встала с дивана и направилась к выходу.

— Все спят, цветы ты ночью не найдёшь. Мне пора.

Сергей подскочил к ней, пытаясь остановить.

— Не уходи. Побудь ещё немного.

— Зачем? Мне правда надо идти, мы ещё увидимся, — сказала она, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрожал.

Диана стояла у дверного косяка, а Сергей стоял напротив неё, настолько близко, что она чувствовала тепло его тела, и это тепло было таким живым, таким настоящим, что на мгновение ей захотелось просто закрыть глаза и позволить себе поверить, что всё будет хорошо.

— Пожалуйста, останься, — Сергей смотрел на неё, как щенок, который боится, что его оставят одного в тёмной комнате. — Останься, — он положил голову ей на плечо, и этот жест был таким беззащитным, что её сердце дрогнуло.

Его дыхание скользило по её шее, и мурашки пробегали по всему телу, как лёгкие волны по спокойной воде. Диана попыталась отстраниться.

— Я пойду.

— Ты меня боишься? — Серёжа заглянул ей в глаза, и в этом взгляде не было ни давления, ни требования — только просьба понять. — Я не буду тебя трогать, если сама не захочешь. Просто побудь со мной, — сказал он тихо, и в этой тишине между ними что‑то изменилось.

Он поцеловал её в шею, и буря эмоций захлестнула Диану. Ноги стали ватными, всё тело будто кололи сотни иголочек, и эта боль была сладкой, пугающей, но такой настоящей, что сопротивляться ей становилось всё труднее. Ди попыталась увернуться, но её движения были неуверенными, будто она сама не знала, хочет ли убежать или остаться. Сергей поцеловал её с другой стороны шеи, и по телу пробежала дрожь, такая сильная, что она едва удержалась на ногах. Она дёрнула головой, пытаясь вернуть себе контроль, но Сергей лишь игриво посмотрел на неё — в этом взгляде не было насмешки, только нежность и желание быть рядом.

— Не надо, — почти шёпотом произнесла Диана, и в этом «не надо» уже не было твёрдого отказа — скорее мольба о том, чтобы её остановили, пока она ещё может остановиться.

— Я тебя не трогаю, — он поднял руки, показывая, что не собирается нарушать её границы, но губами приблизился к её уху. — Я же обещал не прикасаться к тебе, если ты сама не захочешь, — прошептал Сергей, и от этого шёпота по её коже побежали новые мурашки, а внутри всё сжалось от предвкушения и страха.

Тело Дианы предательски дрожало, ноги не слушались, дрожь и тепло разливались по телу, смешиваясь в один невыносимо сладкий вихрь. Она боролась с собой: с одной стороны, ей хотелось поддаться чувствам, раствориться в этом моменте, забыть обо всём, что было раньше; с другой — она боялась снова ошибиться, снова поверить не тому человеку и снова проснуться с чувством, что её использовали. Он продолжал шептать, что без её согласия ничего не будет, и эта клятва звучала как самый сильный афродизиак, потому что в ней было уважение к её выбору.

От уха медленно, по щеке, он продвигался к губам, и каждая секунда этого движения была наполнена таким напряжением, что казалось, воздух искрит. Диана теряла связь с реальностью, сил на противостояние не осталось. Руки сами потянулись к Сергею, пальцы запутались в его шелковистых волосах, и этот жест был признанием: она сдалась.

Серёжа понял, что Ди сдалась. Он обнял её за талию, нежно, но в то же время властно, и впился в её губы жарким и сладким поцелуем, в котором было столько накопившейся тоски и надежды, что она отозвалась в каждой клеточке её тела. Внизу живота разливалась приятная боль, сладкая и острая одновременно, и тело совсем отказывалось слушаться. Диана не могла стоять на ногах, и Сергей подхватил её на руки и уложил на диван. Покрывая её шею, грудь и живот поцелуями, он медленно снимал с неё одежду, и каждое его прикосновение тело Дианы встречало новой волной дрожи, и она подавалась навстречу его рукам, словно искала в них спасение от собственных страхов.

— Ты этого точно хочешь? — спросил Сергей хриплым и томным голосом, и в этом вопросе было столько заботы, что она вдруг поняла: он не просто берёт, он спрашивает, он даёт ей право сказать «нет» даже сейчас.

У Ди не было сил остановиться, она притянула его к себе и жадно поцеловала, и в этом поцелуе было не просто желание — в нём была вся её накопленная тоска по теплу, по доверию, по тому, чтобы кто-то рядом был настоящим. Диана извивалась, словно змея, и каждое движение её тела было то ли попыткой вырваться, то ли попыткой стать ещё ближе — она сама не могла понять, где кончается одно и начинается другое. Сергей овладел ею, и она застонала от наслаждения — не громко, а так, будто этот звук вырвался из самой глубины, из того места, где прятались все её страхи и все её надежды. Набирая темп, их желание только усиливалось, и мир вокруг сужался, пока не исчез совсем, оставив только двоих, дыхание, тепло и сердцебиение, слившееся в один ритм.

Дойдя до высшей точки наслаждения, перед глазами Дианы всё поплыло, комната стала растворяться, будто кто-то медленно стирал рисунок ластиком, оставляя вместо контуров размытые пятна света. От живота стала расходиться пульсация — тёплая, мягкая, как круги по воде, — и приятное покалывание, похожее на то, что чувствуешь, когда долго сжимаешь в кулаке снег, а потом разжимаешь пальцы и кровь возвращается в онемевшую кожу. Голова шла кругом, и когда всё закончилось, они лежали рядом, глядя в потолок, который казался теперь не потолком, а небом — далёким, безразличным, но каким-то необъятно спокойным.

Ди не решалась заговорить. Тишина между ними была не пустой, а переполненной — в ней жили и удовлетворение, и страх, и нежность, и тревога, и все эти чувства толкались, как дети, жаждущие сказать первыми, но ни одно не решалось. Сергей тоже не знал, что сказать. Он боялся сделать что-то не так, учитывая всё, что было раньше — и её слёзы, и её отстранённость, и ту стену, которую она так долго и так упорно возводила между ними. Он подумал, что лучше дать ей время всё осмыслить, и тихо, не произнеся ни слова, отправился в душ.

Щёлкнула дверь ванной, и этот тихий, обыденный звук был как выстрел стартового пистолета. Диана вскочила с дивана, и движения её были судорожными, резкими, как у человека, который очнулся от сна и понял, что снова наступил на те же грабли. В голове крутилась только одна мысль, колючая, ядовитая, бьющая изнутри: «Как она могла снова повестись на обман?» Быстро одевшись, она вышла в коридор, одновременно обуваясь и надевая куртку, и пальцы её дрожали так сильно, что молния не поддавалась, а куртка казалась свинцовой. Ди хотела как можно быстрей покинуть квартиру, исчезнуть, раствориться в ночном холоде, где хотя бы можно было дышать.

Услышав шум в коридоре, Сергей выскочил из ванны — мокрый, с каплями воды, стекающими по коже, совершенно голый, без тени стыда или неловкости, потому что в этот момент он думал не о себе, а только о том, что она уходит, что он снова теряет её. Увидев одетую Диану, он бросился к ней и обхватил за талию мёртвой хваткой, и в этой хватке было столько отчаяния, столько страха, что она почувствовала это сквозь ткань куртки, сквозь собственную панику. Сергей был похож на испуганное дитя — глаза широко раскрыты, в них читался не гнев и не обида, а чистый, первобытный ужас потери. Одежда Дианы стала намокать от его тела, и эта влага была тёплой, почти живой, будто он делился с ней последним теплом.

— Почему ты уходишь? Что произошло? — спросил он, и голос его, обычно уверенный, теперь звучал надломленно, как треснувшее дерево.

— Всё нормально, — Ди пыталась держаться, но слёзы подступали к горлу, и слова выходили сдавленными, будто она говорила сквозь сжатые зубы.

— Я же вижу, что что-то не так.

— Правда, всё хорошо.

— Почему ты уходишь? — повторил он, и в этом повторении было столько настойчивости, что оно прозвучало не как вопрос, а как мольба.

— Ты получил что хотел, я ухожу, — произнесла она, и каждое слово было как удар — не по нему, а по себе самой, потому что в глубине души она понимала: это не правда, это не то, что она чувствует, это лишь защита, единственная, которую она знает.

— Я не этого хотел! — Серёжины глаза расширились от возмущения, и в этом возмущении не было злости — только боль человека, которого обвиняют в том, чего он не совершал. — Я хочу, чтоб ты была со мной, всегда!

Слова повисли в воздухе, и в них было столько искренности, что они пробили ту стену, которую Диана так упорно возводила. Слёзы хлынули ручьём, она не могла больше сдерживаться, а главное — она не знала, от чего плачет: от радости или обиды, от облегчения или страха, всё перемешалось в один густой, горько-сладкий коктейль, который заполнил её целиком, не оставив места ни для слов, ни для мыслей. Сергей обхватил её лицо руками — бережно, будто держал хрустальный шар, — и стал целовать мокрые от слёз щёки, и каждый поцелуй был как тихое обещание, не произнесённое вслух, но оттого ещё более весомое.

— Ну, ты чего?.. Всё хорошо… Мы будем вместе… Успокойся… Прошу тебя, не плачь… — шептал он, и в каждом слове было столько мягкости, что она чувствовала, как тает, как её панцирь трескается, осыпаясь кусочками, которые больше не нужно собирать.

Постепенно Диана стала успокаиваться. Дыхание выровнялось, слёзы перестали литься так обильно, превратившись в редкие, тихие капли, будто дождь, который кончается, но ещё не решается уйти совсем. Сергей снял с неё куртку и сапоги — аккуратно, как раздевают уставшего ребёнка, — отвёл в комнату и посадил на диван, мягкий, тёплый, всё ещё хранивший тепло их близости. Быстро накинул штаны и сел рядом, не прижимаясь, но и не отодвигаясь, давая ей пространство, в котором она могла дышать.

— Успокоилась? — тихо спросил он.

— Да, — говорила она, всё ещё шмыгая носом, и голос её звучал по-детски, тонко, будто она снова стала маленькой девочкой, которая плачет не от боли, а от того, что мир оказался слишком большим и слишком непонятным.

— Может, расскажешь, почему собралась уходить? — спросил он мягко, без давления, просто предлагая путь, по которому она может пойти, если захочет.

Диана мотала головой в знак протеста, снова стали накатывать слёзы, и в этом отказе было столько боли, что он понял: трогать эту рану сейчас нельзя.

— Ну всё, ладно, можешь не рассказывать, если не хочешь. Я в принципе догадываюсь, Пашка постарался? Он ведь не зря тогда ушёл сразу за тобой, — произнёс он, и в его голосе прозвучала не злость на друга, а что-то большее — горькое понимание того, что кто-то, кого он считал другом, причинил боль человеку, который стал ему дорог.

Она снова расплакалась, и эти слёзы были другими — не судорожными, не паническими, а тихими, очищающими, как дождь, который смывает пыль с давно не мытых окон.

— Всё, успокойся, — он обнял её, прижимая к себе, и его объятие было не клеткой, а крепостью, стенами которой она могла укрыться от всего мира. — Всё хорошо. Просто забудь всё, что было. Теперь всё будет хорошо, — повторял он, и каждое «хорошо» звучало как камень, который кладут в основание нового дома.

— Ты придёшь ко мне на день рождения? — неожиданно даже для себя самой спросила Ди, и этот вопрос прозвучал как первая трещина в стене, через которую пробился тонкий, робкий луч света. Она сама удивилась, что произнесла это вслух, будто кто-то внутри неё, тот, кто устал бояться, наконец сказал своё слово.

— Конечно, приду! Мы вместе с утра и пойдём, а сейчас ложимся спать, — ответил Сергей, и в его голосе было столько спокойной, тёплой уверенности, что на мгновение ей показалось: может быть, не все обещания оказываются ложью, может быть, есть те, которые выполняют, и есть люди, которые говорят правду не потому, что должны, а потому, что хотят.

ГЛАВА 3

День рождения прошёл в тихой и домашней атмосфере, пропитанной запахом ванили, свежей выпечки и едва уловимым ароматом хвои — Тамара Петровна по старой привычке поставила на подоконник маленькую веточку ели, будто хотела удержать в квартире хоть немного зимнего волшебства.

Утром, зайдя в квартиру Тамары Петровны вместе с Сергеем, Диана не знала, как та отнесётся к его присутствию. В груди сжималось тревожное предчувствие: а вдруг баба Тома посчитает его слишком напористым, вдруг увидит в нём ту самую опасность, которую когда‑то так остро чувствовала сама Ди? Но стоило им переступить порог, как лицо Тамары Петровны расплылось в широкой, искренней улыбке — такой тёплой, что тревога растаяла, словно снежинка на горячей ладони. Баба Тома очень порадовалась за Диану, обняла её, потом чуть сдержаннее, но не менее искренне — Сергея, будто сразу признала в нём того, кто способен беречь её девочку.