Второй шанс

Ани Вебр

Второй шанс

ГЛАВА 1

Диана стояла на крыльце детского дома и вдыхала свежий воздух летнего дня — он был напоён ароматами луговых трав, нагретой солнцем древесины и едва уловимой горечью полыни, словно сама природа шептала: «Ты свободна». Запах свободы, такой интригующий и манящий, кружил голову, смешиваясь с волнением и лёгкой тревогой. Полгода назад ей исполнилось восемнадцать. Диана была выпускницей детского дома. Она вступала во взрослую жизнь, и этот порог казался одновременно и распахнутой дверью в чудеса, и краем обрыва, за которым не видно дна.

Когда ей было десять, её родители погибли в автокатастрофе. Других родственников у неё не было, и Диана попала в детский дом. По прошествии восьми лет перед ней снова открылись двери в мир. Для неё это было заманчиво и волнительно одновременно. Не зная, что ждёт её за пределами казённых стен, Диана верила в лучшее — эта вера жила в ней, как робкий росток, пробивающийся сквозь асфальт. От родителей ей остался домик, в котором они жили до трагедии. Он находился на окраине небольшого городка Дмитров — собственно, как и детский дом. Диана ещё раз взглянула на двери здания, будто стараясь навсегда запечатлеть в памяти каждую трещинку на облупившейся краске, каждый скол, каждую историю, спрятанную в этих стенах. Это был её приют, её крепость, её школа жизни — и теперь она прощалась с ним, как прощаются с чем-то бесконечно дорогим.

Спустя полчаса она стояла у забора, смотря на обгоревшую кучу досок — это всё, что осталось от её дома. Обугленные балки торчали, как чёрные кости, напоминая о безжалостности времени и случайности судьбы. От соседей Диана узнала, что дом сгорел пару лет назад. Она присела на свежую зелёную травку, ещё влажную от утренней росы, и облокотилась на потёртый, местами облупившийся забор. Дерево под ладонью было шершавым, тёплым от солнца, и на мгновение это простое ощущение тепла обмануло её, заставив поверить, что всё не так уж плохо. Но реальность возвращалась с каждым вздохом. Оставшись в одночасье без крыши над головой, взрослая и свободная жизнь уже не казалась ей такой уж замечательной. Она перебирала маленькие камушки, затерявшиеся в траве, катая их между пальцами, и думала, что делать дальше. Мысли путались, сталкивались, рассыпались, как эти самые камушки, и не складывались ни в какой план.

После школы она окончила училище с красным дипломом, приобретя специальность медицинской сестры. В её аккуратных записях, в уверенных движениях, в умении оставаться спокойной даже в самых тревожных ситуациях чувствовалась не просто выучка, а призвание. Немного поразмыслив, она приняла решение вернуться в детский дом, попросить работу и возможность пожить какое‑то время. Наталья Степановна, директор детского дома, была строгой, но справедливой. К детям она относилась как к родным, и в её строгости всегда слышалась забота, как в голосе матери, которая не даёт ребёнку лезть в огонь. Когда Диана покидала его, директриса даже расплакалась, и эти слёзы были дороже любых напутствий.

Тяжелее всего было прощаться с Тамарой Петровной. С первого же дня между Дианой и бабой Томой, как звали её все в силу возраста, возникла сильная связь. Диана относилась к ней как к родной бабушке, впитывая каждое её слово, каждую улыбку, каждый тихий совет, сказанный шёпотом, чтобы не спугнуть удачу. Она обещала часто навещать её, и это обещание жгло сердце, потому что она знала: сдержать его будет непросто. У бабы Томы не было своих детей, и она всю любовь отдавала Диане, словно пытаясь заполнить ту пустоту, которую оставила в душе девочки потеря семьи.

Стоя у ворот, Диана никак не могла решиться зайти. Переминаясь с ноги на ногу, она держалась за железные прутья ворот, окрашенные в тёмно‑зелёный цвет, который со временем выцвел и покрылся тонкой патиной. Металл был прохладным, почти ледяным под её пальцами, и эта холодность словно отражала ту неловкость, что сковывала её изнутри. Она не хотела, чтоб её жалели, не хотела говорить, что осталась без дома. Диане было стыдно и крайне некомфортно выглядеть в глазах учителей бездомной. Она гордая, сильная духом девушка. Хотя внешне была среднего роста, худенькая девчонка с каштановыми волосами по плечи, курносым носиком и россыпью веснушек, с виду симпатичная, но ничем не примечательная, в ней таилась такая внутренняя сила, что, встретившись с ней взглядом, невольно хотелось верить: она справится. Главным её достоинством была честность и готовность прийти на помощь. Для тех, кого она искренне любила, могла свернуть горы, несмотря на всю свою хрупкость. Как бы тяжело ей ни было — хоть морально, хоть физически — Диана старалась никогда этого не показывать, пряча усталость за лёгкой улыбкой и шуткой.

К воротам направлялась баба Тома — седоватая, в лёгком простеньком платье в синий цветочек, которое, казалось, хранило запах выпечки и уюта. Ей было около семидесяти лет, она шла медленно, чуть ссутулившись, но в каждом её шаге чувствовалась твёрдость человека, привыкшего нести ответственность и не жаловаться. В руках она держала тряпочную сумку, в которой, наверное, лежали какие‑то мелочи: может, кусочек сахара для кого‑то из детей, может, клубок ниток, может, просто что‑то родное, что делало её день чуть светлее. Её рабочий день закончился, и она направлялась домой, но, увидев Диану, расплылась в улыбке, и эта улыбка была такой тёплой, что даже воздух вокруг, казалось, стал мягче. Она ускорила шаг, насколько позволяли годы, и в этом порыве было столько искренней радости, что Диана почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Дианочка, дорогая, что ты тут делаешь? Неужели уже соскучилась? — Баба Тома подошла ближе и погладила её по руке — простое, будничное движение, в котором было столько любви, что оно могло исцелить любую рану.

— Мой дом сгорел несколько лет назад, — начала она с грустью, и голос её дрогнул, но она тут же постаралась выровнять его, не желая показывать слабость. — Я не знала, куда мне идти, ноги сами принесли меня обратно.

Баба Тома — это единственный человек, кроме подруги, приобретённой в детдоме, с которым Диана делилась всем без утайки: и радостью, и горем. В её присутствии не нужно было надевать броню, не нужно было казаться сильнее, чем ты есть.

— Ах, бедная ты моя, — вздохнула баба Тома, и в этом вздохе не было ни капли осуждения, только бесконечная, тихая жалость, которая не унижает, а согревает. — Пойдём ко мне. Поживёшь у меня, пока всё не наладится.

— Неудобно как‑то, — тихо пробормотала Диана, опустив глаза и разглядывая свои поношенные кроссовки, будто в их потёртых носах можно было найти правильные слова.

— Ну‑ка! — резко осекла её старушка, но в этой резкости не было злости — только желание защитить, поставить на место ту неловкость, которая мешала принять помощь. — Что неудобно, пойдём, пойдём. — Взяв Диану под руку, баба Тома повела её за собой, и её рука, хоть и тонкая, была удивительно крепкой, как ветка старого дерева, пережившего не одну бурю. — Вот ещё характер показывать вздумала. Поможешь мне по хозяйству, приглядишь за мной, а то что‑то сердце пошаливать стало. Мы ведь не чужие.

И в этих словах было столько простого, настоящего тепла, что Диана наконец позволила себе выдохнуть. Плечи её чуть опустились, напряжение, сковывавшее тело весь этот долгий, тяжёлый день, начало таять, как утренний туман под первыми лучами солнца. Она шла рядом с бабой Томой, вдыхая запах её платья, смешанный с ароматом свежего хлеба, и чувствовала, что, возможно, мир не такой уж равнодушный и холодный, каким казался всего несколько минут назад. Где‑то обязательно найдётся уголок, где тебя ждут, где тебе рады, где ты не будешь лишним. И, может быть, именно этот уголок и станет её новым домом.

***

Прошёл год. Диана продолжала жить у Тамары Петровны. За это время они сроднились ещё сильней — их связь стала такой прочной, что её уже нельзя было назвать просто привязанностью: это было родство душ, тихое и глубокое, как русло старого ручья, который годами прокладывает себе путь сквозь камни. Баба Тома не хотела отпускать Диану и всячески уговаривала её остаться, находя для этого всё новые и новые поводы: то нужно было помочь разобрать шкаф, то переставить книги, то просто посидеть рядом и послушать, как за окном шелестит дождь. Ди и сама не стремилась покидать старушку, так как та стала часто болеть — её движения замедлялись, голос становился тише, а в глазах всё чаще мелькала тень усталости, которую невозможно было скрыть даже за привычной улыбкой.

Устроившись работать в круглосуточный ларёк, который находился недалеко от дома, Диана работала сутки через двое. В те дни, когда она возвращалась домой, воздух в квартире будто становился светлее: Тамара Петровна встречала её у двери, и даже если сил хватало только на то, чтобы опереться на косяк и слабо улыбнуться, в этой улыбке было столько тепла, что оно согревало даже самые холодные вечера. Все выходные Диана проводила с Тамарой Петровной: они вместе пекли пироги, подолгу разговаривали ни о чём и обо всём сразу, смотрели старые фильмы, которые баба Тома помнила почти наизусть, и каждый раз смеялась над одними и теми же шутками, будто слышала их впервые. Лишь изредка Диана ходила гулять с подругой, и даже эти короткие вылазки были наполнены чувством вины — ей казалось, что, покидая дом хоть ненадолго, она оставляет часть себя, которая должна быть рядом, чтобы держать бабушку за руку, если та вдруг пошатнётся.

Екатерина была выпускницей того же детского дома. Она выпустилась шестью месяцами позже. Кате повезло чуточку больше: на этот момент, помимо работы и квартиры, она встретила любимого человека. Сергей был заботливым и чутким, с той редкой способностью замечать мелочи — он помнил, какой чай Катя любит, знал, что она вздрагивает от резких звуков, и всегда старался оградить её от всего, что могло причинить боль. Безумно влюблённый в Екатерину, он строил далеко идущие планы — о доме, о детях, о том, как они будут встречать старость, держась за руки. В его мечтах было столько света, что, слушая Катю, Диана невольно улыбалась, но в глубине души чувствовала лёгкую грусть: её собственное будущее казалось ей размытым, как пейзаж за запотевшим окном, потому что все её планы теперь крутились вокруг одного — чтобы баба Тома жила как можно дольше.

Ди, в свою очередь, всю себя посвящала бабе Томе. Её беспокоили бабушкины частые разговоры о скорой смерти — они звучали, как далёкие раскаты грома, предвещающие бурю. Жизнелюбие Тамары Петровны таяло с каждым днём, словно свеча, чей огонёк становится всё слабее, но всё ещё упрямо борется с темнотой. Иногда она собиралась в дом престарелых, чтобы, как она говорила, не мешать Диане жить полноценной жизнью. Ди часами отговаривала старушку, её голос звенел от напряжения, а глаза наполнялись слезами, которые она старалась не показывать. Баба Тома постоянно твердила, что написала завещание, по которому всё, включая квартиру, останется Диане. Эти слова больно ранили её: они падали в душу, как тяжёлые камни, оставляя после себя холодные, ноющие пустоты. Диане не нужны были ни квартира, ни все остальные вещи — Тамара Петровна была для неё самым дорогим человеком, единственным островком безусловной любви в этом мире. Единственное желание Ди заключалось в том, чтобы баба Тома жила как можно дольше, чтобы ещё много раз услышать её тихий голос, почувствовать запах её любимых духов, увидеть, как в её глазах вспыхивает искорка смеха.

Однажды Тамара Петровна взяла свою шкатулку с драгоценностями — небольшую, обитую тёмно‑бордовым бархатом, с потускневшей от времени латунной застёжкой, которая всё ещё исправно щёлкала, словно хранила в себе отголоски давно ушедших эпох. Шкатулка пахла старыми письмами, лавандой и чем‑то неуловимо родным — так пахнет дом, в котором жили поколения. Усадив Диану перед собой за кухонный стол, баба Тома вновь завела старую «песню», и в её голосе уже не было прежней твёрдости — только тихая, упрямая решимость, с которой человек пытается оставить после себя хоть что‑то, что сохранит тепло его рук.

— Когда меня не станет… — начала она, и фраза повисла в воздухе, тяжёлая и неизбежная, как осенний дождь, который вот‑вот хлынет на землю.

— Ну сколько можно? — перебила её Диана, и в её резкости не было грубости — только отчаяние, которое прорывалось наружу, как пар из перегретого котла. — Вы будете жить ещё долго. Откуда такие пессимистические мысли?

— Послушай! Это важно, — тихо, но твёрдо произнесла Тамара Петровна, и в этом голосе звучала та непреклонность, которая приходит к людям, когда они знают, что время на исходе, и не хотят тратить его на пустые споры.

Она достала из шкатулки золотое колье. Оно было инкрустировано рубинами и бриллиантами, и в свете лампы камни вспыхивали, как крошечные звёзды, пойманные в золотую сеть. Тёмно‑бордовый цвет рубинов бросался в глаза, вызывая неподдельное восхищение — они горели глубоким, почти мистическим огнём, как угольки в остывающем костре, хранящие в себе последнее тепло. Бриллианты, напротив, своим холодным блеском и прозрачностью, словно слеза, придавали украшению нежность, будто напоминая, что даже в самой яркой красоте есть место тихой грусти. Настолько противоречивое сочетание делало колье изысканным — оно было одновременно страстным и хрупким, сильным и уязвимым, как сама жизнь. Великолепие украшения притягивало взгляд, не позволяя оторвать взор, и в этот момент Диана вдруг поняла, что перед ней не просто драгоценность — это была история, застывшая в металле и камнях, история любви, потерь и надежд, которую Тамара Петровна хотела передать ей, чтобы эта нить не оборвалась.

— Это наша семейная реликвия, — тихо произнесла Тамара Петровна, и её голос звучал так, будто она приоткрывала дверь в прошлое, где жили её предки, дышали, любили, теряли и надеялись. — Оно передавалось из поколения в поколение. Оно тоже достанется тебе. У меня нет детей, а ты стала мне дочерью. Настанет время — ты передашь его своему ребёнку. Но если произойдёт что‑то серьёзное, тебе понадобятся деньги. Много денег. Ты можешь продать его. Я не буду против.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и светлые одновременно, как капли росы, которые ещё хранят в себе отголоски ночи, но уже готовы раствориться в первых лучах солнца. Диана хотела возразить, открыть рот, сказать, что ни за что не прикоснётся к этому колье, не позволит ему стать просто товаром, но язык будто прилип к нёбу, а в груди теснилось что‑то горячее, не дающее вымолвить ни слова.

Бабушка достала из шкатулки старый пожелтевший клочок бумаги — он был таким хрупким, что казалось, стоит подуть, и он рассыплется в пыль. Края бумаги истончились от времени, углы были смяты, словно их много раз разворачивали и снова складывали, пряча надежду и отчаяние. На нём выцветшими чернилами были написаны номер телефона и адрес — строчки, которые когда‑то казались спасением, а теперь выглядели как след давно ушедшего поезда. Показав его Диане, Тамара Петровна положила листок обратно, и этот жест был полон смирения — будто она возвращала прошлое на его законное место, в темноту шкатулки, где ему и надлежало храниться.

— Когда‑то давно моя мама тяжело заболела, и ей нужна была дорогостоящая операция, — продолжила бабушка, и в её голосе слышался тот особенный надлом, который появляется, когда человек говорит о самом болезненном, стараясь звучать спокойно, чтобы не расплескать горе. — Я хотела продать колье, но не успела. Пока я искала покупателя, который бы мог заплатить истинную стоимость этого украшения, мама умерла. Этот мужчина очень богат, у него большая коллекция старинных украшений и другого антиквариата. При нашей последней встрече он сказал, что будет ждать, если я передумаю.

В комнате стало тихо — так тихо, что было слышно, как тикают старые настенные часы, мерно отсчитывая секунды, будто напоминая, что время не ждёт. За окном ветер шевелил листву, и тени от ветвей скользили по полу, словно призраки воспоминаний, которым тесно в одном пространстве с настоящим.

— Вы думаете, он ещё жив? — тихо спросила Диана, и голос её прозвучал непривычно чужим, будто принадлежал кому‑то другому, тому, кто смотрит на эту историю со стороны.

— Не знаю, — спокойно ответила Тамара Петровна, и в этом «не знаю» не было растерянности — только принятие того, что некоторые нити времени обрываются, и мы не можем проследить, куда они ведут. — У него был сын, по его словам, сын должен продолжить дело, начатое отцом.

Диана посмотрела на колье, которое по‑прежнему лежало на столе, и теперь в его блеске ей виделось не только великолепие, но и тень той боли, которую оно несло.

— Жалко продавать такую красоту, — прошептала она, и в этих словах была не просто грусть по утраченной эстетике, а печаль по тому, как жизнь заставляет нас жертвовать прекрасным ради необходимого.

— Бывают ситуации, когда не то что колье, но и душу продашь, лишь бы спасти жизнь дорогого человека, — сказала Тамара Петровна, и взгляд её стал далёким, будто она снова видела ту комнату, где лежала её мама, слышала её тихий, прерывистый голос и чувствовала, как время, безжалостное и холодное, утекает сквозь пальцы, как вода. — Я тогда не успела. Но ты должна знать: если вдруг случится беда, у тебя будет этот путь. Пусть он и горький, но он есть.

— Наверное, вы правы, — кивнула Диана, хотя внутри всё противилось этой правде. Она не хотела думать о таких путях, не хотела представлять, что когда‑нибудь ей придётся стоять перед тем же выбором, перед той же бездной отчаяния. Но она понимала: бабушка говорит это не для того, чтобы напугать, а чтобы защитить её, дать хоть какой‑то щит в мире, где боль приходит без стука и не спрашивает разрешения.

Тамара Петровна осторожно убрала колье обратно в шкатулку, прикрыв его бархатной тканью, словно укутывая что‑то живое, чтобы оно не замёрзло. Щёлкнула застёжка, и этот тихий звук прозвучал как обещание: пока шкатулка закрыта, прошлое остаётся на своём месте, а впереди — ещё есть время для счастья.

Диана протянула руку и накрыла ладонью морщинистую, прохладную руку бабушки. Пальцы Тамары Петровны дрогнули в ответ, сжались чуть крепче, и в этом простом жесте было больше слов, чем во всех рассказах о реликвиях и завещаниях.

— Я просто хочу, чтобы вы были рядом, — тихо сказала Диана, и слёзы, которые она сдерживала, наконец подкатили к глазам, но не пролились — они остались там, внутри, как тихие клятвы, которые не нужно произносить вслух, чтобы они имели силу. — Мне не нужно ни колье, ни квартира, ни что‑либо ещё. Мне нужна вы.

И в этот момент между ними возникла та особая тишина, которая бывает только между самыми близкими людьми — тишина, наполненная пониманием, теплом и бесконечной благодарностью за то, что они есть друг у друга.

***

Спустя ещё восемь месяцев Тамара Петровна начала сильно сдавать. Её движения стали медленными, будто каждое требовало преодоления невидимой, но тяжёлой преграды, а в глазах всё чаще мелькала та усталая покорность, которая приходит, когда силы уходят не в один миг, а капля за каплей, оставляя после себя лишь лёгкую тень былой бодрости. Перенеся микроинфаркт, она оставила работу, и первые дни без привычной суеты показались ей странно пустыми — словно из комнаты вынесли все вещи, и теперь она стояла посреди голых стен, не зная, куда поставить ногу. Серые будни обыденности навевали на неё депрессию: тишина в квартире звучала непривычно громко, а часы на стене тикали с какой‑то нарочитой настойчивостью, будто напоминая, что время никуда не исчезает, даже если тебе нечем его заполнить.

Но со временем баба Тома стала привыкать. В этой новой, замедленной жизни она отыскала свои маленькие радости и посвящала себя домашним делам, словно заново училась дышать. Часто пекла ароматные булочки и пироги — нежные, воздушные, с золотистой корочкой, от которой по всей квартире растекался тёплый, уютный запах ванили и корицы. Этот аромат был особенным: он пах детством, заботой и тем самым домом, который не измеряется квадратными метрами, а собирается из мелочей. Диана уплетала их с превеликим удовольствием, и в каждом кусочке ей виделась не просто еда, а старание бабушки, её желание подарить хоть немного счастья, сделать день светлее.

Тамара Петровна пристрастилась к телевизионным сериалам — она смотрела их, удобно устроившись в старом кресле, укутавшись в плед, и, пока на экране разворачивались чужие драмы, её пальцы ловко перебирали петли, вытягивая из клубка мягкую пряжу. Вязание стало для неё не просто занятием, а своего рода ритуалом, способом удержать в руках ускользающее время. Баба Тома обвязала Диану с ног до головы лет на десять вперёд: в её старательных, чуть дрожащих руках рождались вещи удивительной красоты, и ни одна не повторялась ни цветом, ни узором — будто каждая была посланием, зашифрованным в петлях и переплетениях. В гардеробе Дианы появилось пять свитеров, две пары носков, шарф, шапка, несколько жилетов, варежки, и коллекция продолжала пополняться, обрастая новыми оттенками и орнаментами, как дерево обрастает годовыми кольцами.

Сейчас бабушка корпела над палантином из нежно‑голубой мягкой пряжи — такой пушистой, что она казалась облачком, пойманным и превращённым в ткань. Узор был похож на распускающиеся розы: лёгкие, едва заметные изгибы лепестков сплетались в сложный, но гармоничный рисунок, и Диана, глядя на него, представляла, как эта невесомая красота будет окутывать её плечи, защищая не только от холода, но и от тревог. Она с нетерпением ждала обновку, и это ожидание было особенным — не таким, как в детстве, когда ждут игрушку, а тихим, тёплым предвкушением чего‑то родного, что будет хранить в себе частичку бабушкиных рук и её любви.

Частые сердечные приступы и высокое давление Тамары Петровны пугали Диану до дрожи. Каждый раз, когда бабушка вдруг замолкала, прижимая руку к груди, или её лицо становилось пепельно‑серым, время будто замирало, растягиваясь в бесконечную, звенящую секунду. Диана вызывала скорую, и эти минуты ожидания были самыми тяжёлыми — они тянулись, как резина, и каждый гудок в трубке казался ей приговором. Она молилась, чтоб врачи успели вовремя, чтобы этот мир не посмел отнять у неё самое дорогое, и в эти мгновения ей казалось, что она готова отдать всё на свете, лишь бы бабушка снова улыбнулась и сказала своим привычным ворчливым тоном: «Ну чего ты паникуешь, я ещё тебя переживу!»

И когда сирена наконец слышалась где‑то вдалеке, а потом у подъезда тормозила белая машина, Диана выдыхала, и этот выдох был похож на тихий плач — не от горя, а от облегчения, от того, что ещё один шторм миновал, ещё один день они прожили вместе, и впереди всё ещё есть место для пирогов, для сериалов, для вязания и для разговоров ни о чём, которые на самом деле значат так много.

***

В один из обычных тихих вечеров, когда сумерки уже легли на город мягким серым покрывалом, а в квартире пахло тёплым молоком и ванилью — Тамара Петровна перед сном всегда заваривала себе чашку травяного чая, — зазвонил телефон Дианы. Звук был резким, почти дерзким в этой уютной тишине, и Диана вздрогнула, будто её выдернули из какого‑то очень важного, пусть и молчаливого разговора с самой собой.

Ответив на звонок, она услышала радостный, звенящий голос своей подруги Екатерины — такой, будто Катя стояла не по ту сторону экрана, а прямо тут, в комнате, и подпрыгивала от нетерпения.

— Привет! Приходи в гости! — затараторила подруга. — С тобой хотят познакомиться!

— Привет. Я не могу, уже поздно, мы с бабушкой собираемся ложиться спать, — ответила Диана, и в её голосе слышалась не холодность, а усталость — та самая, что приходит, когда день был длинным, а сердце всё ещё сжимается от тревоги за близкого человека.

— Ну хотя бы ненадолго! — голос Кати стал умоляющим, в нём проскользнула та детская настойчивость, которая когда‑то помогала им вдвоём выживать в стенах детского дома.

— Правда, не могу. Давай в следующий раз.

— Ладно… — сдалась Екатерина, но в этом «ладно» было столько разочарования, что оно почти физически коснулось Дианы. — Я могу хотя бы дать твой номер телефона? Надеюсь, да, потому что я это уже сделала.

— Ты как всегда в своём репертуаре, — вздохнула Диана, но в этой усталости уже мелькнула лёгкая улыбка. — Ладно, до скорой встречи.

Ди положила телефон, и экран погас, оставив после себя лишь лёгкое голубоватое свечение, которое быстро растворилось в полумраке комнаты. Подруга давно пыталась её с кем‑нибудь познакомить, словно хотела доказать, что жизнь Дианы не должна состоять только из смен в ларьке, пирогов и тревожных ночей у постели бабушки. Только у Дианы не было времени, она боялась оставлять Тамару Петровну надолго одну — ей казалось, что стоит ей выйти за порог, и мир станет чуть холоднее, а бабушка — чуть слабее.