Разбитое сердце

Мысли снова унесли меня в воспоминания, и я перестал сопротивляться — махнул рукой, как делают, когда понимают, что течение сильнее.

Вернувшись в Екатеринбург, мы с Сашей сняли квартиру. Недорогую, на окраине, с видом на серый пятиэтажный двор и чахлые тополя, но на первое время сойдёт — так мы оба сказали, и оба не поверили. Мы не хотели доставлять неудобства ни моим, ни её родителям, хотя, может, просто не хотели, чтобы кто-то видел нас такими — побитыми, тихими, с тенью, которая ложилась на всё, к чему мы прикасались. Я хотел вернуться к делам, но Александра рассказала, что моей фирмы больше нет, так же как и квартиры. Она не справлялась с делами — пока я сидел, фирма медленно истекала кровью, как раненый зверь, которого некому было перевязать. Саша продала фирму и квартиру, чтобы сохранить хоть какие-то деньги. Так как город ей напоминал о случившемся — каждая улица, каждый поворот дышал тем ночным асфальтом и мигалкой скорой, — она перебралась в Москву. Говорила, что мы можем уехать вместе, потом изменила мнение и решила остаться в родном городе. Нормальную работу было найти трудно, и я перебивался подработками — грузил, возил, носил, — и каждый вечер возвращался в квартиру с таким чувством, будто день прошёл сквозь меня, а не вместе со мной. И вот в один прекрасный день, вернувшись домой, обнаружил пустую квартиру и записку, лежащую на кухонном столе — аккуратный листок, вырванный из блокнота, с загнутым уголком, будто она долго держала его в руках, прежде чем положить.

«Прости, но я уезжаю обратно. Не ищи меня.»

Вот и всё. Мой мир рухнул в одночасье. Одна строчка. Всего одна строчка! Как она могла? Я не мог поверить — это просто злой розыгрыш, сейчас она выйдет из ванной и рассмеётся. Но ванная была пуста, и шкаф был пуст, и её туфель у двери не было. Столько обещаний. Столько надежд — и всё исчезло, растворилось в одной короткой фразе, как соль в воде. Я один в пустой квартире, где ещё пахло её духами — сладковато, с нотой бергамота, — и от этого запаха мне захотелось выть. У меня нет ничего, а теперь нет и её. Мне тридцать лет, полжизни уже почти прошло. Потеряно столько времени, и всё впустую. Нет крыши над головой, нет работы, нет семьи, детей. Нет, ровным счётом ничего. НИ-ЧЕ-ГО. Как жить дальше? А главное — как жить дальше без неё? Я люблю её. Люблю сильно и не могу представить жизни без неё — и именно поэтому не могу её представить, потому что во всяком воображаемом будущем она есть, как есть воздух, как есть утро.

Пошёл к другу, чтобы хоть как-то развеяться, но развеялся только вечер — остался я при себе, при своей пустоте. Неделю я пытался жить дальше, но не бросал попыток с ней связаться — писал, звонил, стирал сообщения и писал заново, как человек, который чиркает спичкой, а она не загорается, но он чиркает снова, потому что alternatives не осталось. Начал встречаться с Екатериной. Мы знали друг друга с детства, но всегда были лишь друзьями — и сейчас между нами стояла тень Саши, незримая, но ощутимая, как сквозняк. Я и сейчас не испытываю к Кате того, чего бы она хотела, — вижу это по её глазам, по тому, как она улыбается мне, а потом отворачивается к окну, и в стекле отражается её лицо, и лицо это спрашивает: а когда-нибудь? Просто пытаюсь жить дальше, но не особо получается. Как бы я ни старался, меня тянет к Саше — тянет, как магнитом, как током, как той ночью, когда я лежал на жёсткой койке и думал только о том, что я здесь, а она там, и что между нами — не расстояние, а стена, которую я сам построил. Я постоянно хочу её увидеть или хотя бы услышать. Вскоре мне удалось связаться с ней в социальных сетях — экран телефона светился в темноте, и я смотрел на её фотографию, на глаза, которые когда-то смотрели только на меня, и пальцы не слушались, когда я набирал слова. Я просил её о встрече, говорил о любви, но в ответ приходили одни лишь отговорки — короткие, вежливые, как щелчки замка: закрыто, не стучи.

Запутавшись окончательно в своих чувствах и мыслях, я понял: надо что-то менять. Катя хорошая девушка, и я не хочу её обидеть — она ни в чём не виновата, она просто оказалась рядом, а я воспользовался этим, как пользуются зонтом, который нашёл на остановке. Но я люблю Сашу и не хочу разрываться между сердцем и разумом — это разрывание ощущалось физически, как будто меня тянут в разные стороны двое, и каждый хватает крепче, и ткань трещит. Принял решение уехать и попытаться найти её. Я так запутался. Запутался в мыслях и чувствах, запутался в себе. Я потерял себя, потерял, как только она ушла, — как теряют ключи в собственной квартире: знаешь, что где-то здесь, а найти не можешь.

И вот я здесь. Но совсем не знаю, с чего начать, где искать. Как вообще отыскать человека в таком большом городе? Москва казалась огромным, безразличным организмом, который поглощает людей, не оставляя следа, — как океан поглощает каплю. Надо для начала найти работу, чтобы были деньги на существование, в этом городе с бешеным ритмом, где каждый второй бежит, а каждый первый уже бежит и оглядывается. Встав с кровати, я собрал свою сумку, закинул на плечо и пошёл к стойке администрации, сдал ключ. Прекрасно понимая, что если не достану деньги, то мне некуда будет возвращаться, — и от этого понимания в животе стало холодно и пусто, как в незаправленном холодильнике.

Целый день я скитался по окрестным рынкам и магазинам — ноги гудели, в горле першило от пыли и выхлопа, а день катился мимо, как поезд без остановок. В некоторых местах мне даже удалось подзаработать — разгружал коробки, таскал мешки, — но этого было недостаточно. Я дико устал и проголодался, а заработал жалкие копейки, которые звенели в кармане с издёвкой, будто монеты знали, как мало они значат. Немного заблудившись, пытался вспомнить, куда идти — улицы петляли, дома казались одинаковыми, и я бродил по ним, как по лабиринту без нити Ариадны. На улице стало прохладнее, небо заволокло тучами — низкими, свинцовыми, нависшими над городом, как крышка, которую медленно опускают. Только дождя мне сейчас и не хватало. Только я подумал — как хлынул дождь. Большими каплями, и через минуту превратился в ливень, который обрушился на город, как из ведра, и асфальт заблестел, и люди кинулись врассыпную, и я побежал к ближайшему убежищу. В десяти метрах, в доме располагался магазин с козырьком — узким, едва прикрывающим, но лучше, чем ничего. Забегая под навес, столкнулся с девушкой — она подбегала с противоположной стороны, и мы чуть не сшиблись, как два бильярдных шара.

Какая встреча! Я ломаю голову, как найти Сашу, а с Ольгой сталкиваюсь третий раз за пару дней — будто кто-то невидимый подсовывает мне её снова и снова, как страницу из книги, которую я никак не прочту.

— Прости, я не заметил тебя, — начал я извиняться, как истинный джентльмен, хотя выглядел, наверное, как мокрый пёс — капли стекали с волос на лицо, рубашка прилипла к спине.

— Ничего страшного, я тоже не особо смотрела, куда бегу, — вежливая улыбка украсила её лицо, и от этой улыбки мне вдруг стало легче — не потому что стало теплее, а потому что в этом равнодушном городе хоть кто-то улыбнулся.

— Как устроилась? — старался я быть вежливым.

— Нормально, а ты? — она даже улыбалась, впервые за столько времени. Словно и впрямь рада меня видеть, может, и её этот город уже достал. Улыбка была восхитительной — не широкой, не показной, а тихой, как первая звезда, которую замечаешь вечером, — жаль, что она не делает это чаще.

— В общем и целом не так уж плохо, здесь бешеные цены и деньги почти кончились. Работу найти не удалось, только несколько подработок, но на жильё не хватает, а из-за дождя и на улице не остаться. — интересно, зачем я ей всё выпалил? Жаловаться я не привык, а тут выложил всё как на духу, будто она — священник в исповедальне, а я — прихожанин, которого допрашивать не надо. Хотя какая разница, всё равно мы почти не знакомы и вряд ли встретимся снова.

— Если всё настолько плохо, можешь остановиться у меня на какое-то время. Ты, наверное, ещё и голоден, я страшно проголодалась, может, поедим где-нибудь? — предложила девушка, и в её голосе не было ни жалости, ни снисхождения — только простое, ровное предложение, как будто так и надо.

— Ну, я даже не знаю. Как-то неудобно тебя стеснять. — ага, добренькая, я в поезде уснуть боялся, а тут вообще один на один. Внутри что-то напряглось — привычное, старое, как пружина, которая не разжимается до конца.

— Судя по тому, что ты долго не соглашаешься, у тебя не всё так плохо. — Оля дразнила меня игривой улыбкой, и в этой игре была лёгкость, которой мне так не хватало.

— Ладно, пойдём, поедим, а там посмотрим, — сдался я. — Может, ты передумаешь брать меня на постой.

Дождь стих, и мы быстрым шагом добрались до ближайшего кафе, лавируя между луж, которые отражали фонари и окна, как разбитые зеркала. Кафе оказалось суши-баром. Внутри было тепло и светло, даже слишком светло — свет ламп бил в глаза после серого дождя, и пришлось зажмуриться на секунду, будто я нырнул из тени на солнце. Стены задекорированы под серый кирпич — неуютный, индустриальный, но здесь он казался уместным, как рама для картины. Небольшие столики из тёмного дерева с кожаными диванчиками в тон — кожа была тёмно-коричневая, потёртая на углах, и от этого казалась живой, как вещь, которую долго трогали руками. Повсюду вазочки с какой-то травой, вроде искусственной, — она стояла ровно и неподвижно, и от неё веяло той фальшивой гармонией, которая бывает только в местах, где настоящую жизнь заменяют декорацией. На одной из стен висит огромный веер — раскидистый, с рисунком цветущей сакуры, и казалось, что если его пошевелить, поднимется ветер, которого здесь никогда не было. Весь интерьер выдержан в японском стиле, и в этом была своя странная логика: мы — два чужих человека в чужом городе, и вокруг — чужая культура, чужой язык на меню, и от этого всё казалось ещё более нереальным, как сон, в котором ты знаешь, что спишь, но проснуться не можешь. Я следовал за Ольгой, разглядывая помещение, она выбрала самый дальний столик — у стены, в тени, как человек, который не любит, когда на него смотрят.

Сделав заказ, она начала разговор.

— Зачем ты здесь? В Москве. — быстро добавила Оля, будто боялась, что вопрос прозвучит слишком личным.

— Приехал искать жену, — честно ответил я, заметив удивление, которое быстро сменилось пониманием, и решил уточнить. — Свою жену.

Вопросов больше не последовало. Она просто пристально меня изучала — ну, по крайней мере, мне так казалось. Она смотрела мне в глаза долго и безмолвно, и от этого взгляда стало не по себе — не страшно, а неуютно, будто она видит что-то, чего я сам в себе не вижу.

— Можно спросить? — я решил прояснить момент с больницей, прежде чем согласиться на её предложение. Ольга кивнула. — Что произошло? Почему ты попала в больницу?

Она изменилась в лице, перестала улыбаться — лицо стало безжизненной маской, гладкой и белой, как будто кто-то провёл ластиком по живому рисунку.

— Из-за травмы позвоночника, — всё же ответила Ольга, и каждое слово давалось ей с видимым усилием, будто она вытаскивала их откуда-то из глубины, где они хранились под замком.

— Как это? Не понимаю, — перебирал все возможные варианты в голове, пытаясь сложить цельную картинку, но кусочки не сходились, как пазл, в котором не хватает половины деталей.

— Была авария, и у меня был повреждён позвоночник. Полтора года мне делали операции, процедуры. Я училась заново ходить, не хотела никого видеть. Только сейчас решила вновь начать общаться с людьми, — всё же пояснила, и в её голосе не было ни жалости к себе, ни драмы — только сухие факты, как отчёт, из которого вычеркнули все чувства.

Я слушал и молча кивал. Боже, какой я был дурак! На придумал себе такого — психушка, побег, кровать с ремнями. А она просто... не могла ходить. Полтора года — лежать и учиться заново делать то, что все делают без усилий, как дышать. И не хотела никого видеть. Ещё бы.

— Зачем ты хочешь её вернуть? — вдруг неожиданно сменила она тему, вновь сверля меня взглядом, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни сочувствия — только пронзительная ясность, как будто она задала вопрос, на который давно знала ответ.

— Я её люблю, — изумился я, и голос прозвучал почти обиженно, как у ребёнка, у которого оспаривают очевидное.

— Нет. Ты её не любишь, — голос был настолько утверждителен, что я готов был поверить. И от этого стало страшно — не потому что она права, а потому что, может быть, она права.

Тут принесли суши, и мы стали молча есть. Ольга больше ничего не спрашивала, а я никак не мог выкинуть из головы её последние слова — они сидели внутри, как заноза, которую не видно, но чувствуешь при каждом движении. С чего вдруг она так решила? Я люблю Сашу, иначе зачем мне ехать за ней в такую даль. Но слова Ольги не уходили — они гудели тихо, на самом дне, как мотор, который не заглушить.

Поужинав, я всё же согласился остановиться у неё. Минут через пятнадцать мы зашли в квартиру — подъезд был обычный, серый, с запахом побелки и чужого ужина, и от этого запаха стало почти спокойно: значит, люди здесь живут, значит, это не отель, а чей-то дом. По странному стечению обстоятельств мы даже остановились в одном районе — почему нас судьба сводит снова и снова? Словно кто-то раскладывает карты и каждый раз вытаскивает одну и ту же.

Квартирка была небольшой. Две комнаты и кухня. Обычный набор мебели — но всё чистое, аккуратное, и пахло свежо, не застоем, а чем-то новым, как будто в квартиру только что зашли жить. В зале стоял диван — мягкий, тёмно-серый, с подушками, которые были сложены так, будто их никто не мял, — пара кресел с журнальным столиком, стенка, современная, на ней телевизор, экран которого был тёмным и безмолвным, как закрытое окно. В спальне двуспальная кровать, шкаф и небольшой комод. Кухня и ванная комната, как у всех, — но на подоконнике стоял цветок, маленький, вытянувшийся к свету, и от него веяло такой тихой надеждой, что я невольно задержал на нём взгляд.

— Будешь спать в зале, — Ольга дала мне подушку, одеяло и постельное бельё, и руки её при этом были деловиты и спокойны, будто она раздавала постельное бельё попутчикам каждый день.

— Чем ты занимаешься? Откуда столько денег? — мне было непонятно, как девушка, просидевшая в одиночестве столько лет, может позволить себе выкупить почти все купе и снять квартиру.

— У моей сестры свой бизнес, и она помогает мне, пока я пытаюсь начать всё заново.

— Хорошая у тебя сестра.

— Да, — сухо ответила Ольга. Иногда она ведёт себя нормально, но иногда начинает замыкаться в себе — как раковина, которая захлопывается от прикосновения, и не понимаешь, что именно её спровоцировало: слово, интонацию или просто воспоминание, которое пришло некстати.

— Может, познакомимся поближе? Не хочешь поделиться своей жизненной ситуацией? Не могу поверить, что авария так изменила твою жизнь.

— Моя жизненная ситуация похожа на стихотворение одного писателя, Александра Блока, — и она стала рассказывать стихотворение. —

Пусть светит месяц - ночь темна.

Пусть жизнь приносит людям счастье, -

В моей душе любви весна

Не сменит бурного ненастья.

Ночь распростёрлась надо мной

И отвечает мёртвым взглядом

На тусклый взор души больной,

Облитой острым, сладким ядом.

И тщетно, страсти затая,

В холодной мгле передрассветной

Среди толпы блуждаю я

С одной лишь думою заветной:

Пусть светит месяц - ночь темна.

Пусть жизнь приносит людям счастье, -

В моей душе любви весна

НЕ СМЕНИТ БУРНОГО НЕНАСТЬЯ.

— Красивый стих, только грустный, а если серьёзно… — я ждал ответа, пару минут, и тишина в комнате стала почти осязаемой — она висела между нами, как тонкая пелена тумана, сквозь которую слова пробивались с трудом. Видно было, что Ольга колеблется, будто стоит на краю обрыва и не может решить: сделать шаг вперёд или отступить. Её пальцы теребили край пледа — крошечные, почти незаметные движения, но в них чувствовалось напряжение, как в натянутой струне, готовой вот-вот лопнуть.

— Хорошо, но потом ты расскажешь свою, — наконец выдохнула она, словно сдалась под тяжестью собственных мыслей.

Я согласно кивнул, и этот простой жест вдруг показался мне невероятно важным — будто я принимал на себя часть её боли, обещая, что не отвернусь.

— Я встретила парня и полюбила его. Я была самой счастливой на свете. Мы собирались пожениться, я была беременна, — она пересказывала факты жизни вкратце, рублеными фразами, будто боялась, что если скажет чуть больше, то захлебнётся словами. Было видно, что слова даются с большим трудом — каждое из них она словно вытаскивала из себя, как вытаскивают занозу: медленно, осторожно, но неизбежно больно.

— Однажды он вернулся домой пьяный, это был словно другой человек, — её голос дрогнул, но она тут же сжала губы, не давая слабости вырваться наружу. — За год нашей совместной жизни я видела его пьяным первый и последний раз. Он безумно орал, кидался драться, порвал кофту, пытаясь меня удержать. Я вырвалась и убежала.

В комнате будто стало холоднее — не от температуры, а от того, как эти слова меняли воздух, делали его колючим и тяжёлым. Я представил эту сцену: тёмная прихожая, дрожащий свет лампы, скомканная ткань на полу — и от этой картины внутри всё сжалось.

— Потом попала в аварию, потеряла ребёнка. Врачи вынесли приговор, что детей у меня больше не будет. Ещё и травма… Я была выбита из колеи, — закончила она тихо, почти шёпотом, будто боялась, что эти слова, произнесённые вслух, станут реальностью окончательно, если их не спрятать в тишину.

— А что твой парень? — спросил я, хотя уже ясно было, что они расстались. Вопрос был не про факт, а про то, как это случилось — про ту грань, за которой любовь превращается в предательство.

— Антон пришёл через неделю в больницу и сказал, что не может тратить жизнь на калеку, и больше я его не видела, — ответила она отрешённо, и в этом спокойствии было что-то страшнее крика — будто боль уже не жгла, а заледенела, превратившись в тяжёлую, неподвижную глыбу внутри.

— Как он мог бросить тебя в таком состоянии? — внутри у меня всё кипело, и это чувство было таким острым, что я не смог усидеть на месте — вскочил с дивана, и пружины скрипнули под моим резким движением, как будто и мебель возмутилась несправедливостью. Кем же надо быть, чтоб так поступить?

— Значит, мог, — её голос был спокоен, но в этом спокойствии слышалась усталость человека, который слишком долго носил тяжёлый груз и наконец перестал чувствовать его вес. — Теперь твоя очередь.

Я замер на секунду, глядя на неё — на тонкую линию её плеч, на руки, сложенные на коленях, на взгляд, устремлённый куда-то мимо меня, в ту точку, где прошлое ещё можно было изменить. И понял, что не имею права прятаться за недоговорённостями.

— Моя ситуация чем-то похожа на твою. Я любил и люблю свою жену, — я решил опустить некоторые подробности, но не из трусости, а потому что некоторые вещи слишком тяжелы, чтобы вываливать их на человека, который только начал учиться дышать свободно. — Она кое-что сделала, и я взял вину на себя. Пять лет провёл в тюрьме. Саша приезжала и даже встретила после освобождения. Приехав домой, я узнал, что квартиру и мой бизнес она продала. А спустя неделю уехала в Москву, оставив записку: «Прости и не ищи». Вот и всё. Я пытался жить дальше, начал встречаться с девушкой, но не мог забыть Александру и приехал, чтоб найти её и выяснить всё до конца.

Слова падали в комнату, тяжёлые и неуклюжие, и я вдруг остро почувствовал, как мало они передают — как капля воды не передаёт глубины океана. Но Ольга слушала, не перебивая, не отводя взгляда, и в её глазах не было ни осуждения, ни жалости — только тихое понимание человека, который сам прошёл через такую же пустоту и знает, как она выглядит изнутри.

За окном город продолжал жить своей жизнью: где-то сигналила машина, вдалеке прогрохотал поезд, в соседней квартире кто-то смеялся — обычный вечерний шум большого города, равнодушного к чужим бедам. Но здесь, в этой маленькой комнате, время будто замедлилось, позволяя нам обоим выговориться, сбросить хоть немного тяжести, которую мы так долго несли в одиночку.

Ольга медленно кивнула, будто принимая не только мою историю, но и право на неё — право страдать, ошибаться, надеяться.

— Спасибо, что рассказал, — сказала она тихо, и в этих простых словах было столько тепла, что оно на мгновение растопило лёд, сковывавший грудь. — Теперь я понимаю, почему ты здесь.

И впервые за долгое время я почувствовал, что меня действительно услышали — не просто услышали слова, а почувствовали то, что стояло за ними. И это было почти как дом.

ГЛАВА 7

Ольга.

— Так зачем ты её ищешь? — требовательно спросила я, и собственный голос показался мне чужим — жёстким, прямым, как линия, проведённая без линейки. — Ты же начал новую жизнь.

— Я же говорил, люблю, — стоял на своём Женя, и в его голосе было столько упрямства, что оно почти осязаемо — густое, плотное, как воздух перед грозой.

— Я тоже говорила. Ты её не любишь, — парировала я, и каждое слово падало между нами, как камень в воду, расходясь кругами по тишине комнаты.

— С чего ты взяла? Что я не люблю Сашу, — он был возмущён моим высказыванием, и возмущение это было таким живым, таким настоящим, что на миг я усомнилась — может, я ошибаюсь? Но нет. Я видела то, что видела, и сомнение растаяло, как туман на солнце.

— Я вижу, — я говорила как можно спокойнее, хотя внутри что-то дрожало — не от злости, а от странного чувства, будто я стою на краю чего-то важного и мне нужно сделать последний шаг.

— Что ты видишь? — голос стал язвительным, и в этой язвительности проступила обида — он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который трогает рану, но не для того, чтобы вылечить, а чтобы посмотреть, как глубоко.

— Это не любовь. Она была тебе симпатична. Был интерес и влечение. Со временем ты привык к ней. Твоя симпатия переросла в привязанность, но это не любовь, — я отрицательно качала головой, и с каждым словом воздух в комнате становился тяжелее, будто слова имели вес, и этот вес ложился на нас обоих. — Любовь — это когда жить не можешь без человека. Тебе никто не нужен, кроме любимого. А ты, насколько я поняла, уже встречался с другой. Тебя тянет к жене в силу привычки, со временем это пройдёт.

Евгений долго молчал, и молчание это было не пустым, а полным — в нём жили мысли, которые он не произносил, и чувства, которые не умещались в слова. Он сидел на диване, уставившись в одну точку, и лицо его медленно менялось — возмущение уходило, уступая место чему-то другому: не согласию, нет, но растерянности — той растерянности, что приходит, когда вдруг видишь привычное под непривычным углом и уже не можешь не видеть. Так и не дождавшись ответа, я заговорила.

— Уже поздно, давай ложиться спать, — подвела итог нашему разговору, и голос мой прозвучал тихо, почти мягко — будто я устала быть правой.

Зайдя в спальню и закрыв дверь, прислонилась к ней спиной. Дерево было прохладным сквозь тонкую ткань футболки, и эта прохлада приятно остужала разгорячённую кожу. За стеной было тихо — Женя не двигался, и я представила, как он сидит там, на диване, и мои слова крутятся в его голове, как монета, которую подбрасывают снова и снова, пытаясь угадать: орёл или решка. Правда или нет.

Как много я вижу о его жизни. Не общаясь с людьми, я уже стала забывать, как это — смотреть на человека и видеть отрывки его будущего. Это знание приходило не картинками, не словами — оно возникало где-то на грани зрения, как тень, которую улавливаешь краем глаза, но не можешь рассмотреть прямо. Вспышки, мимолётные и яркие, как молнии за горизонтом: вот Женя смеётся, и рядом с ним женщина — не Саша, другая, — вот он держит на руках ребёнка, и лицо его освещено тем светом, который не зависит от ламп. Какое это прекрасное чувство — видеть счастье другого человека. Чужое, но такое настоящее, что на мгновение оно становится твоим, как запах чужого хлеба, который чувствуешь на лестнице и на миг кажется, что ты дома. Иногда я жалею, что не могу видеть своего будущего — оно лежало передо мной темнотой, непроницаемой, как ночь без звёзд. Но увидев, как Женя счастлив — на секунду, на крошечную секунду — это счастье передалось мне, как тепло от руки, которой касаешься в темноте.

Я легла на кровать и уставилась в потолок. Лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился на потолок неровными полосами, и в этом свете тени от ветвей за окном шевелились, как живые существа, — тянулись, изгибались, дрожали. Может, он всё делает правильно? Евгений хочет найти жену и разобраться во всём. Поговорит с ней и будет жить дальше — не будет думать о том, что было бы, найди он её. Будет двигаться вперёд и не оглядываться назад. Наверное, так и надо поступать. Чтобы двигаться вперёд, надо поставить точку в прошлом — как ставят точку в конце предложения, не потому что нечего больше сказать, а потому что иначе всё сольётся в один бесконечный поток, в котором утонешь.