Разбитое сердце

ГЛАВА 10

Ольга.

Проснувшись утром, я потянулась, и только тогда поняла: кровать Жени была пустой. Холодная, смятая простыня лежала, как улика — будто он исчез, не оставив даже записки. Он ушёл? Не прощаясь? Сердце сжалось, и в груди стало тесно, как бывает, когда делаешь резкий вдох и не можешь выдохнуть. Может, зря я сказала ему правду? Он бы всё равно узнал — рано или поздно правда всегда находит дорогу, как вода находит трещину в камне. Но неподготовленному ему было бы больнее — в сто раз больнее, потому что удар приходит не тогда, когда ждёшь, а когда опускаешь руки. Теперь Евгений сможет придумать, что сказать. Если он, конечно, не уехал домой, не стёр этот город, эти дни, меня — как стирают мел с доски, оставляя только чистую, пустую поверхность.

Открылась входная дверь, и я выбралась из постели, чувствуя, как пол холодит ступни, возвращая к реальности. В комнату зашёл Женя — не с виноватым видом, не с опущенной головой, а с двумя стаканами кофе, от которых поднимался пар, и коробкой пиццы, прижатой к груди, будто это был не завтрак, а щит, за которым можно спрятаться от неловкости.

— Предлагаю перемирие, — он протянул мне стакан и положил коробку на мою кровать, и в этом жесте было столько простоты, столько желания вернуть то хрупкое равновесие, что я вдруг почувствовала, как напряжение, сковывавшее меня с утра, медленно отпускает. — Давай позавтракаем и поедем.

— Куда? — спросила я, уже откусывая пиццу, и горячий сыр потянулся ниткой, и этот обычный, почти смешной момент вдруг показался мне невероятно важным — как будто именно в нём, в этом кусочке пиццы, в этом глотке кофе, пряталось наше примирение.

— Продолжать поиски, — он улыбнулся, и улыбка его была не натянутой, не вымученной, а настоящей — в ней не было и намёка на вчерашний гнев, на те резкие слова, что ранили, как осколки. Шоколадно‑карие глаза по‑доброму блестели, и в них читалось не упрямство, а решимость — тихая, спокойная, но железная.

— Хорошо, — быстро согласилась я, и в этой поспешности не было ни капли легкомыслия — просто я боялась, что если задержусь хоть на секунду, если начну думать, то надежда, что он поверит мне, рассыплется, как песок сквозь пальцы. Надеяться, что он поверит, было глупо, но я всё равно надеялась — потому что иногда глупость — это единственное, что остаётся, когда всё остальное рушится.

Мы принялись за пиццу. Тишина в комнате была не напряжённой, а уютной — такой, какая бывает между людьми, которые уже прошли через бурю и теперь могут просто сидеть рядом и есть, не чувствуя необходимости заполнять каждую секунду словами.

Какая же странная всё‑таки жизнь. Я уехала, чтобы начать всё с начала — хотела стереть прошлое, как стирают пятно с одежды, и начать с чистого листа. А вместо этого помогаю запутавшемуся парню окунуться в прошлое, нырнуть в него с головой и вынырнуть уже другим — или не вынырнуть вовсе. Зачем нас свела судьба? И почему его лицо мне кажется знакомым? Не как у человека, которого я когда‑то встречала, а как у того, кого я знала всегда — ещё до того, как родилась, ещё до того, как мир стал таким, каким он есть.

Я столько знаю о его жизни, но в ней нет точек пересечения с моей. У нас разные специализации, разные друзья и знакомые, нет общих интересов. Если бы не поиски его жены, между нами не было бы ничего общего вообще. Что нас может связывать — не понимаю. Я могла бы отдать ему машину, дать денег и заняться своей жизнью — уйти, раствориться в городе, как растворяется сахар в горячем чае. Но почему‑то не могу этого сделать. Что‑то удерживает меня рядом с ним — не чувство долга, не жалость, а что‑то другое, более глубокое, более древнее. Словно какая‑то сила хочет, чтобы мы дошли вместе до конца, как два путника, которых судьба поставила на одну тропу, зная, что поодиночке они не справятся.

Я чувствую в нём родную душу. Наши судьбы действительно похожи — не деталями, не событиями, а самой сутью: мы пережили большую трагедию, каждый свою. Нас предали, и каждый из нас не знает, как жить дальше — как человек, который проснулся в незнакомой комнате и не помнит, как туда попал. Это действительно судьба. Я стала оживать рядом с ним — не потому, что забыла свою боль, а потому, что рядом с его болью моя перестала быть единственной, перестала заполнять всё пространство, как дым заполняет комнату. Перестала чувствовать себя лишней в этом огромном мире — впервые за долгое время я почувствовала, что моё присутствие здесь не случайно, что я нужна. Иногда даже кажется, что я живу ради него — не в смысле самопожертвования, а в смысле цели: я живу, потому что Жене нужна моя помощь. Я действительно хочу ему помочь — хочу помочь ему вернуть себя, вернуть себя прежнего, насколько это возможно. Как человек возвращает себе голос после долгой болезни — сначала шёпотом, потом тихим словом, потом уже нормальным, сильным голосом.

— О чём думаешь? — Евгений вернул меня в реальность, и его голос прозвучал мягко, без нажима, просто как приглашение вернуться.

— Да так, размышляю о том, что свело нас, — призналась я, не пытаясь спрятать свои мысли за шуткой.

— И как успехи? — его нежная улыбка подкупала — в ней не было снисхождения, только искренний интерес, как будто мои размышления были для него важны.

— Может, помнишь стих из школьной программы? Маяковский написал стих, называется «Послушайте!» —

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают -

значит - это кому-нибудь нужно?

Значит - кто-то хочет, чтобы они были?

Значит - кто-то называет эти плевочки жемчужиной?

И, надрываясь

в метелях полуденной пыли,

врывается к богу,

боится, что опоздал,

плачет,

целует ему жилистую руку,

просит -

чтоб обязательно была звезда! -

клянется -

не перенесет эту беззвездную муку!

А после

ходит тревожный,

но спокойный наружно.

Говорит кому-то:

"Ведь теперь тебе ничего?

Не страшно?

Да?!"

Послушайте!

Ведь, если звезды

зажигают -

значит - это кому-нибудь нужно?

Значит - это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?! - я произнесла название тихо, почти шёпотом, но в нём вдруг прозвучало всё, что я хотела сказать: и про звёзды, и про то, что кому‑то нужно, чтобы они были, и про ту самую необходимость быть услышанным. — Мне кажется, он про нас. Про то, что иногда нужно просто остановиться и посмотреть наверх. И понять, что ты не один. Даже если кажется, что весь мир отвернулся, где‑то там, высоко, всё ещё горят звёзды. И кто‑то смотрит на них и думает о тебе. Или просто надеется, что ты их увидишь.

Женя замер на секунду, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что стояло за ними. Потом медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание — не полное, не до конца, но достаточное, чтобы я почувствовала: он слышит.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я его не помню. Но если ты говоришь, что он про нас, значит, так и есть. Давай я его найду и прочитаю. Может, там есть ответ на какой‑нибудь из моих вопросов.

И в этот момент я вдруг поняла: нам не обязательно знать все ответы. Достаточно знать, что мы идём дальше. Вместе.

— Может, и мы встретились не просто так? Может, это тоже кому‑нибудь нужно? — Женя смотрел вполне серьёзно, и в его взгляде не было ни тени легкомыслия — только тихая, почти болезненная попытка ухватиться за хоть какой‑то смысл в хаосе случайностей. Солнце, пробившись сквозь щель между шторами, легло на его плечо золотистой полосой, будто само время на секунду замерло, чтобы подчеркнуть важность этих слов.

— Кому, например? — я начала задумываться над этим, и мысли поплыли, как лёгкие облака, подгоняемые ветром. Действительно, наша встреча была случайной — сначала в вагоне, где мы едва не столкнулись у двери, потом ещё два раза, уже в городе. Если в поезде у нас был хоть какой‑то шанс пересечься, то в мегаполисе, среди миллионов лиц и тысяч улиц, это был один шанс на миллиард — как найти одну песчинку на бескрайнем пляже.

— Не знаю. Как я могу знать? — он пожал плечами, и этот простой жест вдруг показался мне удивительно честным — в нём не было попытки казаться мудрее, чем он есть, только признание своего бессилия перед загадкой судьбы.

— Кто из нас видит будущее? — я рассмеялась, но смех вышел не громким, а мягким, почти застенчивым, и в нём пряталась попытка развеять ту серьёзность, что повисла между нами, как тонкая паутинка на ветру.

— Может, тебе расскажут, кому нужно и зачем мы встретились, — шутил он по‑доброму, и в этой шутке не было насмешки — скорее, в ней сквозила надежда, что где‑то там, за пределами нашего понимания, всё устроено разумно и у каждой встречи есть свой смысл.

— Может, когда‑нибудь я об этом узнаю, — в моём взгляде не было смеха, только полная серьёзность — будто я вдруг поверила, что ответы существуют, просто они спрятаны где‑то очень глубоко, за семью печатями, и до них нужно дойти.

— Не забудь рассказать мне, — всё так же задорно говорил Евгений, но в интонации проскальзывала едва уловимая просьба: не оставляй меня одного с этими вопросами, не позволяй им превратиться в пустоту. — Я тоже задавался этим вопросом и хочу узнать на него ответ.

— Хорошо, если узнаю, то обязательно тебе расскажу, — я улыбнулась игриво, но в этой улыбке пряталась и другая эмоция — обещание, пусть и хрупкое, что я не исчезну, что мы будем искать ответы вместе.

— Ты всегда сопоставляешь жизнь со стихами? — неожиданно спросил он, и в этом вопросе не было упрёка, только искреннее любопытство человека, который пытается понять, как устроен чужой внутренний мир.

— Бывает иногда, — призналась я, чувствуя, как внутри просыпается лёгкое волнение, будто я собиралась открыть маленькую, но очень личную тайну. — Хочешь, расскажу свой?

— Давай, — кивнул он, и в этом простом слове было столько доверия, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Только чур не смеяться, — я погрозила ему пальцем, но в жесте не было строгости — скорее, это была защитная поза человека, который привык прятать свои чувства за шутками, а теперь решился показать их.

— Обещаю! — Женя поднял руку, как в клятве, и в этом театральном жесте было столько тепла, столько желания сделать этот момент важным, что мне вдруг захотелось верить: даже если он посмеётся, то сделает это не со зла, а от удивления, от того, что мир оказался сложнее и красивее, чем ему казалось.

И в эту секунду комната будто стала меньше, уютнее — шум города за окном стих, тени легли мягче, а воздух наполнился ожиданием, как перед первым аккордом любимой песни. Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и начала говорить, чувствуя, как слова, которые я так долго носила в себе, наконец обретают голос.

- Шла я по улицы темной, домой.

Перед собой вижу глаза.

Грусть и надежда виднеется в них,

И потихоньку скользнула слеза.

Что с ними случилось? Подумала я.

Вдруг отвечают мне эти глаза,

Печально смотря на меня:

«Живем мы нормально и все у нас есть.

Деньги, прислуга, достаток и честь.

Только одно обошло стороной,

Никак не найдем мы в жизни покой.

Нет того сердца, который бы нас

В жизни выслушать мог бы хоть раз.

Вот так и живем, храним все в себе,

Многое есть, а этого нет.»

С тех пор этим сердцем стала им я.

Вот так и живем,

Сердце я, а они мне глаза.

— И с кем ты себя ассоциируешь? Я, конечно, догадываюсь, но хочу уточнить, — его взгляд был серьёзен, и в нём читалось не любопытство праздного собеседника, а желание докопаться до сути, будто от этого ответа зависело, как дальше лягут между нами слова и тишина.

— С глазами, а тебя — с сердцем. Я многое вижу, но разучилась чувствовать. Ты же живёшь сердцем, но совершенно не видишь реальности, — произнесла я тихо, почти шёпотом, и сама удивилась, насколько точно легли эти слова — будто я не придумала их, а вытащила из темноты, где они давно лежали, дожидаясь своего часа.

— Превосходно! — воскликнул он, и в этом восклицании прозвучало не торжество, а скорее изумление человека, которому внезапно показали мир с другой стороны. — Оказывается, я не понимаю, что делаю. Так получается? Да?

— Ну, вроде того, — пожала я плечами, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел — хотелось одновременно и забрать слова назад, и оставить их висеть в воздухе, как фонари над пустой улицей.

— Стих мне понравился. Я даже угадал, кто есть кто. Только думал, ты скажешь, что я научил тебя жить дальше и стал другом, ну или что-то типа того. А ты так всё вывернула… Просто нет слов, — он усмехнулся, но в усмешке не было обиды — скорее, лёгкая растерянность, как у человека, который привык видеть мир в чёрно‑белых тонах, а тут вдруг обнаружил целую палитру.

— Не обижайся, просто я так чувствую, — поспешила успокоить я, и голос мой прозвучал чуть выше обычного, выдавая волнение.

— Я не обижаюсь, — усмехнулся Евгений. — После твоего вчерашнего закидона я понял, что это бесполезно. У тебя такая манера общения — говорить, что думаешь.

— Это плохо? — я напряглась, и пальцы невольно сжались в кулаки, будто готовились защищаться от слов, которых ещё не было.

— Да нет. Просто не всегда бываешь готов слышать правду, особенно если она тебе не нравится, — сказал он прямо, без прикрас, и в этой прямоте было столько честности, что напряжение во мне медленно начало таять.

— Прости, — я сделала виноватое лицо, но виноватой себя не чувствовала — скорее, мне было жаль, что правда иногда ранит, как осколок стекла, который не видишь, пока не наступишь. — Я считаю, лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

— Я тоже так думаю, но иногда это слишком больно, — тихо произнёс он, и в этих словах прозвучала тень чего-то личного, глубоко спрятанного. — Ладно, давай собираться.

Женя вышел из комнаты, давая мне возможность переодеться. В тишине, которая осталась после него, воздух будто стал плотнее, насыщеннее, как бывает перед грозой. Когда я почти собралась, зазвонил телефон — резкий, настойчивый звук, ворвавшийся в эту тишину, как луч света в тёмную комнату. Это была Настя.

— Да, — ответила я, и собственный голос прозвучал непривычно громко, будто я пыталась заглушить мысли, которые кружились в голове, как осенние листья на ветру.

— Ты куда пропала? — взволнованным голосом заговорила сестра, и в её голосе было столько тепла и тревоги, что на секунду мне захотелось просто положить голову ей на плечо и рассказать всё, от начала до конца. — Как уехала, так ни разу не позвонила. У тебя всё хорошо?

— Да, всё хорошо, просто так всё закрутилось, что я не заметила, как пролетело столько дней. Как вы?

— Да у нас всё по‑прежнему. Лучше расскажи, чем ты так занята? — уже спокойнее заговорила Настя, и в её интонации проскользнула привычная забота, от которой на душе становилось светлее.

— Ооо, я смотрю, у тебя действительно началась новая жизнь, — воодушевилась она, когда из коридора донёсся голос Жени. — Кто он? Рассказывай со всеми подробностями!

— Сейчас иду, — ответила я Евгению, а потом снова в трубку: — Просто знакомый.

— Что, настолько всё плохо, что себя в качестве жены даже не рассматриваешь? Он настолько страшненький? — смеялась Настя, и её смех был таким живым, таким настоящим, что на мгновение я почувствовала себя почти обычной девушкой, у которой есть сестра, которая шутит и волнуется, и это нормально.

— Да нет, он очень симпатичный, но у Жени есть жена, она сбежала, и мы её ищем, — призналась я, и слова прозвучали странно, будто я оправдывалась перед кем‑то, хотя оправдываться было не за что.

— Я смотрю, в твоей новой жизни мало что изменилось. Без проблем ты по‑прежнему не можешь, — поддразнила Настя, но в её шутке не было злости — только любовь, которая умеет прятаться за иронией.

— Не ерничай. Я помогаю ему в поисках, а он учит меня снова жить, — всё же признала я правду, и от того, что сказала это вслух, стало легче, будто с плеч упал тяжёлый мешок, который я носила так долго, что уже и забыла, как это — ходить без него.

— Ну, я рада, что у тебя всё налаживается, — голос Насти стал мягче, и в нём прозвучало то, что я так хотела услышать: принятие.

— Мне надо идти, давай как‑нибудь потом поговорим.

— Ладно, ладно, теперь хоть буду спокойна, зная, что за тобой есть кому присмотреть. Удачи в поисках! — не дождавшись ответа, Настя повесила трубку, а я пошла к выходу, чувствуя, как в груди медленно разгорается маленький огонёк благодарности.

Вновь до поздней ночи мы объезжали рестораны и кафе. Город стелился перед нами, как бесконечный лабиринт: улицы сплетались, дворы повторялись, вывески мелькали, сливаясь в единую пёструю ленту. Многие заведения находились достаточно близко друг к другу, и мы оглядывали весь персонал, на случай если Александра работает простой официанткой — вдруг она решила начать с чистого листа, не афишируя своё прошлое. Вычеркнув порядка двадцати адресов, мы снова остановились в гостинице. Решив, что, если завтра нам вновь не повезёт, вернёмся в квартиру, и я расторгну договор, чтобы перебраться поближе к зоне поиска.

Я вновь поинтересовалась, не хочет ли Женя отказаться от своей затеи, но он был непреклонен — в его упорстве было что‑то почти отчаянное, как у человека, который держится за последнюю соломинку, зная, что если отпустит, то утонет.

Утром, позавтракав в маленькой кафешке с запахом свежего кофе и поджаренного хлеба, мы двинулись в путь. Проехав пять или шесть адресов, нас занесло во дворы спального района — тихие, серые, с детскими площадками, на которых ещё не успели растаять последние лужи, и с подъездами, похожими друг на друга, как близнецы.

— Ничего не понимаю, — возмущался Евгений, постукивая рукой по навигатору, и в этом жесте было столько бессилия, что мне захотелось просто взять его за руку и сказать: «Всё будет хорошо». — Какой‑то сбой, он завёл нас не туда.

— Давай выйдем, оглядимся. Может, кафе в доме. Если нет, подождём, пока это чудо электроники снова поймает связь со спутником и покажет нам дорогу, — предложила я, стараясь говорить спокойно, будто уверенность можно передать через интонацию.

Мы припарковались на обочине у ближайшего дома и вышли из машины. Воздух здесь был другим — не городским, пропитанным выхлопными газами и асфальтом, а каким‑то более домашним, пахнущим свежестью и чуть влажной землёй после ночного дождя. Подойдя к первому подъезду, мы присели на лавочку, и дерево под нами было прохладным, шершавым, будто напоминало: мир реален, он здесь, прямо под пальцами.

— Похоже, что здесь всё же нет кафе… — говорил Евгений, глядя куда‑то в сторону, и его голос звучал рассеянно, как у человека, чьи мысли уже далеко. — Саша? — вдруг он встал, и в этом движении было столько внезапной энергии, столько напряжения, что я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Я действительно начинаю верить в судьбу! — говорила я, улыбаясь, одновременно вставая с лавочки. Проследив за его взглядом, я увидела пару, выходящую из машины. Мужчина подал руку девушке — невысокая, чуть полнее меня брюнетка в розовом лёгком сарафане, который развевался на ветру, как лепестки цветка. Она обняла мужчину и нежно поцеловала его в губы. Что и требовалось доказать, думала я, и в голове мелькнула горькая мысль: вот оно, простое человеческое счастье, которое не спрашивает, заслужил ты его или нет.

Но потом я вгляделась в её лицо получше — и мои глаза полезли на лоб. Меня затрясло, как в лихорадке, и земля под ногами будто качнулась, теряя привычную твёрдость. Я перевела взгляд на Евгения — и наши взгляды встретились. В его глазах читалось то же потрясение, та же немая просьба: «Скажи, что мне показалось».

— А вот и ответ, — дрожащим голосом произнесла я, и эти слова прозвучали не как констатация факта, а как приговор, который я сама не хотела подписывать.

Он вновь устремил взор на жену и двинулся в их сторону. Меня стало лихорадить, и я, передвигаясь словно на протезах, пошла прочь от двора. Мысли сменялись бурным потоком, как волны во время шторма, накрывая одна другую, не давая ни секунды передышки. Воспоминания хлынули огромной волной и затопили с головой. Эмоции выходили из‑под контроля, и слёзы полились ручьём, обжигая щёки, как горячая вода. Печаль, гнев, отчаяние рвали душу на части, и каждый из этих осколков был острым, способным поранить до крови.