Разбитое сердце

— Спасибо тебе, доченька, — заговорила она, подходя к двери купе, и голос её уже не дрожал, а звенел от облегчения. — Я буду тихонечко себя вести, как мышка.

— Не стоит благодарности, и можете не переживать, ведите себя как обычно, — успокаивала старушку, чувствуя, как внутри разливается непривычное, но приятное тепло — будто я наконец сделала что-то правильное.

Мы зашли, и пока я закрывала дверь, отсекая гул перрона и чужие голоса, старушка села на место, где я недавно спала. Подушка ещё хранила отпечаток моей головы, и на миг я почувствовала странную связь между этим мгновением и тем, каким оно могло бы быть, если бы я не решилась выйти. Парень сидел на противоположной стороне — спокойный, собранный, но в его взгляде читалось лёгкое недоумение, как у человека, который наблюдает сцену из чужого сна. Долго не раздумывая, я заговорила:

— Можете располагаться на этом месте, — провела я рукой по полке, на которой она сидела, и, бросив на парня беглый взгляд, принялась рыться в своей сумке. Он удивлённо выгнул бровь, когда я подала один из билетов старушке — в этом жесте было что-то почти театральное, как в моменте, когда фокусник достаёт из рукава не кролика, а чью-то надежду.

— Вот, возьмите, это будет ваш билет.

— Спасибо тебе, милая, — отозвалась бабушка, пряча билет в своей сумке, и пальцы её слегка дрожали — то ли от волнения, то ли от благодарности, которая не умещается в словах.

Я быстро запрыгнула на верхнюю полку, чтоб освободить старушке пространство — пружины скрипнули под моим весом, и этот привычный звук вдруг показался мне уютным, почти домашним. Та поставила сумку в угол под стол — старая, с потёртыми боками, она выглядела как верный спутник, прошедший сотни дорог. Бабушка сняла кофту — вязаную, с крупными петлями, пахнущую домом и чаем, — и, повесив на крючок, вновь села, сложив руки на коленях, как ученица, старающаяся быть незаметной. Воцарилось неловкое молчание — оно повисло в воздухе, плотное и ощутимое, как пар в остывающей бане. Бабушка похлопывала себя по коленям, смотря в окно, за которым медленно проплывали столбы, складываясь в бесконечную решётку, а парень изучающе смотрел на неё — не с любопытством, а с той внимательностью, с какой рассматривают картину, в которой хотят разглядеть скрытый смысл.

Вскоре появилась проводница, нарушив тишину своим ровным шагом и позвякиванием ключей.

— Может, хотите чай? — с улыбкой спросила она, и эта улыбка была другой — не той, что минуту назад, когда она отмахивалась от бабушки, а мягкой, почти виноватой.

«Ну надо же, какая вежливая, — мелькнуло у меня, — а пять минут назад с пренебрежением орала на старушку».

— А сколько стоит чай? — спросила бабушка, и в её вопросе не было ни обиды, ни упрёка — только простое желание понять, вписывается ли эта маленькая радость в её скудный бюджет.

— Пятьдесят рублей стакан, — всё с той же улыбкой отозвалась девушка.

У парня немного округлились глаза от удивления — будто он впервые заметил, как много в мире вещей, которые стоят ровно пятьдесят рублей, и как мало для кого-то это значит. Свесив голову вниз, я посмотрела на бабульку — она качала головой, показывая, что отказывается от чая. В этом отказе было столько тихой гордости, что мне вдруг стало невыносимо жалко этой гордости — как жалко бывает, когда видишь, как кто-то старательно прячет свою нужду за вежливыми отказами.

Ладно, пожалуй, напою чаем попутчиков. Судя по всему, только у меня денег вполне достаточно — и пусть это будет моим первым шагом в новой жизни, маленьким, но настоящим.

— Можно три чая, — отозвалась я, и собственный голос снова прозвучал твёрдо — в нём уже не было дрожи, только спокойная уверенность.

Проводница ушла готовить чай, а я спрыгнула вниз и села рядом с бабушкой. Пружины снова скрипнули, но теперь этот звук был не одиноким, а частью общего уюта.

— Да не стоило, дорого ведь, — с нежной улыбкой произнесла старушка, и в этой улыбке было столько тепла, что оно словно согрело воздух между нами.

— Для меня не очень. Как вас зовут? Я Оля, — я попыталась улыбнуться в ответ, и улыбка вышла не идеальной, но настоящей — такой, какой не было уже давно.

— Мария Ивановна, но можешь звать меня баба Маша, — ответила она, и в этих простых словах прозвучало приглашение к доверию, которое даётся не каждому.

Вскоре вернулась проводница с чаем и поставила на столик три стакана в подстаканниках цвета бронзы — металл тускло поблёскивал, отражая свет лампы, и казался почти старинным, как реликвия из другого времени. Я расплатилась с девушкой, и она удалилась, оставив после себя лёгкий запах ванили и железа — запах поезда, который въедается в память. Баба Маша стала копошиться в своей сумке — пальцы перебирали содержимое с привычной сноровкой, будто она знала каждый уголок этой сумки наизусть, как знают каждую морщинку на любимом лице.

ГЛАВА 4

Евгений.

Странная ситуация: Ольга отдала билет бабушке, хотя не была с ней знакома. В этом жесте было что-то почти отчаянное — будто она швырнула в темноту зажжённую спичку, надеясь, что та разгорится и согреет кого-то. Мария Ивановна стала доставать из сумки разные свёртки, туго перетянутые бечёвкой, и в тесном купе сразу стало уютнее — в воздухе поплыли тёплые, домашние ароматы: запах варёной картошки, смешанный с пряной кислинкой солёных огурцов, сладковатым духом чёрного хлеба и едва уловимой копчёной ноткой сала. Эти запахи были как старые добрые воспоминания, которые сами приходят, стоит только приоткрыть дверь в прошлое.

— Давайте поедим, — говорила старушка, и голос её звучал так по-домашнему, будто она звала к столу не случайных попутчиков, а родных внуков. — Оленька, двигайся ближе. Молодой человек, — обратилась она ко мне, — угощайтесь.

Бабушка разворачивала свёртки один за другим, и перед нами будто вырастал маленький праздничный стол посреди грохочущего поезда. Я хотел отказаться — вежливость подсказывала, что не стоит набрасываться на чужую еду, — но голод и эти манящие ароматы не дали мне этого сделать. Запах горячей картошки ударил в нос, и желудок предательски сжался, напоминая, что последний раз я ел ещё до посадки.

— Евгений, — произнёс я, подсаживаясь поближе, и сам удивился, как легко прозвучало моё имя в этом неожиданно тёплом пространстве.

Мы ели, и разговоры лились сами собой — о природе, о погоде, о том, как осень медленно съедает зелень, оставляя после себя рыжие и бурые пятна. Баба Маша рассказывала, как живёт в деревне: про огород, где каждое лето она воюет с сорняками и побеждает, про любимую корову Зорьку, которая каждое утро ждёт её у калитки, будто знает, что Мария Ивановна принесёт ей кусочек сахара. Про внучку, которая поступила учиться, про то, как воспитывает её одна: отец бросил их, как только девочка родилась, а дочка долго болела и умерла — об этом бабушка сказала тихо, почти шёпотом, и в купе на миг стало слышно, как стучит поезд, отбивая ритм по рельсам, словно отсчитывая секунды тишины. Она рассказывала даже про соседей — про сварливую тётю Клаву, про молчаливого дядю Петю, который каждый год сажает картошку в один и тот же день, и про кота Ваську, который считает двор своей территорией. Казалось, я заочно знаком со всей деревней — с её запахами, звуками и маленькими драмами.

Я даже не заметил, как пролетело три часа — время растворилось в рассказах, в запахе еды, в мягком свете лампы, который делал лица чуть добрее, чем они были на самом деле. Всё это время Ольга молчала, изредка поглядывая на нас — её взгляд был спокойным, но в нём читалась какая-то отстранённость, будто она сидела не в купе, а на берегу реки, наблюдая за нами с другого берега. Дорога стала гораздо веселее, неловкость ушла, будто её смыло этим потоком слов и запахов.

Но вдруг дверь резко распахнулась, и в проёме возникла проводница — её силуэт на фоне коридора казался угловатым и резким, как тень от сломанной ветки.

— Там ещё один безбилетник, возьмёшь его к себе? — со странной интонацией говорила девушка, обращаясь к Ольге. В её голосе звенела не просьба, а вызов — будто она проверяла, насколько далеко можно зайти.

Оля встала и подошла к окну. Я тоже взглянул: на перроне стоял парень лет двадцати, в потрёпанной куртке и с сумкой через плечо; он был похож на гопника из старых сериалов — дерзкий, угловатый, с тем особенным выражением лица, которое словно кричит: «Я никому ничего не должен».

— Нет, — резко отвернувшись от окна, отрезала Ольга и села на место. Её плечи напряглись, будто она готовилась к удару.

— Что так? Он не пришёлся тебе по душе? — язвительно парировала девушка, и в её улыбке мелькнуло что-то хищное. — Он хочет попасть к любимой девушке, а денег не хватает. Пожалей парня. — В голосе было столько ехидства и злобы, что воздух в купе будто стал тяжелее.

— Вы, кажется, забываетесь, — ледяным тоном произнесла Ольга, и от её спокойствия веяло холодом, который пробирает до костей. — Я бы попросила вас не переходить на личности и оскорбления. — В этих словах чувствовались нотки злости, сдержанной, но острой, как лезвие. А Оля не так проста, как кажется.

Интересно, что между ними произошло? Может, ещё на вокзале, когда Ольга выкупала билеты, проводница чем-то её задела? Или это просто привычка некоторых людей давить на тех, кто выглядит уязвимым?

— А что я такого сказала? — пожав плечами, спросила проводница уже более любезно, но эта любезность была фальшивой, как дешёвая позолота: стоит задеть — и тут же проступит грубый металл.

— Мы обе прекрасно понимаем, на что вы намекаете, — спокойно, но всё так же холодно говорила Оля. — И я вам не позволю унижать людей, даже не зная их.

Девушка ушла, не ответив, а в купе вновь повисло неловкое молчание — оно было не пустым, а тяжёлым, наполненным невысказанными словами и старыми обидами.

— Что это было? — не выдержал я.

— Ничего особенного. Просто она хотела задеть нас, — девушка говорила вполне спокойно, будто речь шла о чём-то незначительном, но в её голосе всё равно слышалась натянутая струна. — Вам нечего стыдиться, — Ольга обратилась к бабе Маше. — Это ей должно быть стыдно за свой поступок.

Оля приобняла бабушку, и у той заблестели глаза от слёз — не горьких, а благодарных, тёплых, как капли росы на траве ранним утром.

— Чего я не знаю? — я понимал, что лезу не в своё дело, но мне хотелось понять, почему такая весёлая старушка еле сдерживает слёзы.

— У меня не было денег, — начала Мария Ивановна дрожащим голосом, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины души. — Я предлагала проводнице последние двести рублей, чтоб попасть на поезд, но та ни в какую. Тут подошла Оленька и взяла меня в ваше купе.

— Но как? — удивился я. — Без билета она всё равно бы не пустила, даже если оплатить полную стоимость билета.

— У меня был билет, — отозвалась Ольга. — Три полки в этом купе мои, у меня три билета на руках.

— Зачем тебе три билета? — сказал я раньше, чем понял, что это не моё дело. Слова вырвались сами, как камешек, сорвавшийся с обрыва.

— Хотела ехать одна, но пустых купе не было, и я выкупила только три места.

— Но зачем? — моё непонимание всё больше росло, теряя такт.

— В компании мне не по себе, я отвыкла от людей. Уже достаточно долгое время я общалась только с сестрой. За пять лет это мой первый выход в люди. Поэтому мне и стало плохо на вокзале.

Ольга запрыгнула на верхнюю полку и отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Её движения были резкими, но в них чувствовалась усталость — будто каждое действие требовало усилий, как идти против сильного ветра.

Вопросов стало ещё больше, чем ответов. Где она была эти пять лет? Даже не могу представить места, где можно находиться так, чтобы никого не видеть. Может, в психиатрической больнице? Но там вроде много врачей и пациентов. Если, конечно, не буйная — тогда, конечно, одиночная палата и кровать с ремнями. Теперь мне немного страшно и ещё больше хочется знать, где она была. Вдруг я прав и её не выписали, а она сбежала? Зачем я вообще начал задавать вопросы? Теперь не усну.

Бабушка вроде кажется спокойной. Может, она знает, и всё не так уж страшно, как я себе нарисовал. В конце концов, знай они, что я сидел, наверное, тоже стали бы нервничать. Эта мысль кольнула где-то под рёбрами — привычная, старая, но от этого не менее болезненная. Я посмотрел на бабу Машу: она аккуратно складывала пустые свёртки, прятала их обратно в сумку, и её движения были такими размеренными, будто она пыталась вернуть в мир хоть немного порядка. А за окном тянулись бесконечные столбы, сливаясь в одну серую линию, и поезд нёс нас вперёд, туда, где никто не знал ни моего прошлого, ни тайн Ольги, ни горя Марии Ивановны — только стук колёс, запах картошки и тихий свет лампы, который на время делал всё чуть менее страшным.

ГЛАВА 5

Ольга.

Зачем он стал задавать столько вопросов? Зачем я ответила? Я только стала отвлекаться от прошлого, а теперь опять куча мыслей и эмоций, и каждая — как осколок стекла, на который нечаянно наступила в темноте: больно, и не сразу поймёшь, откуда кровь. Расставание с Антоном, потеря ребёнка, приговор, что не смогу иметь больше детей. Эти слова, произнесённые врачом сухо и буднично, как рецепт на таблетку, до сих пор звучали в ушах — не громко, а ровно, неумолимо, как гудение лампы в пустой палате, от которого некуда деться.

Больница. Эти белые стены, от которых рябило в глазах, — белые, казённые, без единой трещины, без единого пятна, словно их специально выкрасили так, чтобы стереть всякую надежду на цвет, на жизнь, на что-то кроме боли. Эта чёртова кровать, с которой не можешь встать, — жёсткая, узкая, с брезентовым матрасом, который пах хлоркой и чужим потом. День за днём я лежала, глядя в потолок, считая трещины на штукатурке, пока они не сложились в карту несуществующей страны, по которой я блуждала в бреду. Молила о смерти, а не о такой жизни. Сгорала от нетерпения, ожидая того дня, когда смогу встать с этой кровати и покинуть эту чёртову больницу. Сестра приходила каждый день — приносила фрукты, которые я не ела, и разговоры, которые я не слышала. Настя садилась на край стула — не на кровать, а именно на стул, будто чувствовала, что моё тело больше не принадлежит мне, — и тихо рассказывала что-то о погоде, о делах, о пустяках, а я лежала и смотрела, как по стеклу ползут капли дождя, и думала, что они живые, что они ползут туда, куда хотят, а я нет.

Как была рада оказаться у Насти дома, спустя полтора года. Настя открыла дверь, и я почувствовала запах жареной картошки и домашнего мыла — запах нормальной жизни, к которой я разучилась принадлежать. Хотя и у Насти я не чувствовала себя счастливой — скорее гостьёй в чужом тёплом доме, где всё устроено правильно, но ничего не моего. Даже вернувшись в свою квартиру, я не ощутила счастья. Квартира встретила меня застоявшимся воздухом и тонким слоем пыли на всех поверхностях — будто время прошло сквозь стены и осело на мебели серой плёнкой. Я стояла в дверях и думала: вот он, мой дом, а чувствую себя так, словно зашла в чужой музей, где трогать ничего нельзя.

Как же давно я не чувствовала себя счастливой. Последний раз это было с Антоном. Я была беременна и сказала ему об этом — стоя на кухне, держа тест за спиной, с колотящимся сердцем, как перед экзаменом. Он сначала замер, потом расплылся в улыбке — той самой, от которой у меня всегда подкашивались ноги — и подхватил меня на руки, закружил, а я смеялась и била его по плечу, чтобы поставил, мы оба знали, что я не хочу, чтобы он ставил. Мы смеялись и строили планы на будущее — детскую комнату, коляску, имена. Пока оно не рухнуло, как карточный домик, через пару дней.

Антон отмечал с друзьями своё будущее отцовство. Вернувшись ночью домой, он был не в себе. С нашей первой встречи до того рокового дня он ни разу не пил. Я не знала почему, Антон не рассказывал. Он и трезвый иногда срывался на ровном месте — словно внутри него жил кто-то тёмный, кто нет-нет да и вырывался наружу, — а в тот день вообще был похож на демона. Глаза злобные, налитые кровью, нес какую-то чушь. Кидался драться. Порвал кофту — ткань треснула с сухим звуком, как будто лопнула струна, и я помню, как смотрела на лоскутки ткани в своих руках и не могла понять, что происходит, будто мир вдруг сменил скорость и всё полетело вкривь и вкось. Я еле вырвалась и убежала — босиком, по холодной лестнице, вниз, в темноту, в ночь, в неизвестность, прижимая руки к животу, к ребёнку, которого уже не могла защитить. С того момента моя жизнь уже не была похожа на прежнюю. Ребёнка я потеряла в ту же ночь, как и себя…

Послышались шаги, открылась и закрылась входная дверь — щелчок замка прозвучал коротко, буднично, вырвав меня из прошлого, как пробку из бутылки. Я повернулась. Бабы Маши не было, а Евгений лежал на нижней полке с закрытыми глазами, но открыл их сразу, как я повернулась. Лицо казалось озабоченным — или, может, не озабоченным, а настороженным, как у человека, который слышал чужой сон и теперь не знает, что с этим делать. Наверное, он считает меня странной, хотя ничего удивительного — со стороны я именно так и выгляжу.

— Хочешь что-то спросить? — заговорила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

— Почему ты была одна? Ты… ты лежала в больнице? — неуверенно закончил он, и в этом вопросе было столько осторожности, будто он ступал на тонкий лёд и с каждым словом проверял, не хрустнет ли.

— Да. Полтора года. — как он догадался? Неужели это так очевидно? — Потом полгода жила у сестры и три года дома, выходя только в магазин.

— Но теперь тебе лучше? — он выглядит озабоченным.

— Да, намного. Я решила забыть прошлое и начать новую жизнь. — с улыбкой говорила я, пытаясь показать, что обо мне не стоит беспокоиться, но улыбка вышла кривой, как наклейка на треснувшей чашке. — Даже решила помогать людям, попавшим в сложную ситуацию.

— Это хорошо. — Женя попытался улыбнуться, и его улыбка была похожа на мою — неуверенную, вымученную, но настоящую. — Это правда, хорошо. Я знаю, как тяжело начать всё заново. Иногда слишком тяжело. Прошлое не отпускает, а затягивает обратно.

Вернулась баба Маша, и мы замолчали — оба, как по негласному уговору, будто сказанного было довольно, а может, слишком много. Она легла, поправив подушку с привычной стариковской суетливостью, и вскоре свет переключили на ночной, и в купе стал полумрак — тёплый, желтоватый, от которого лица стали мягче, а тени глубже. Последовав примеру бабушки, я тоже закрыла глаза и спустя время провалилась в сон — без сновидений, чёрный и глубокий, как колодец, на дне которого хотя бы тихо.

С первыми лучами солнца открыла глаза. Свет пробивался сквозь незашторённое окно узкими полосками, ложился на полки, на столик, на лицо спящей бабы Маши — и от этого всё выглядело нарисованным акварелью, размытым и нежным. Попутчики ещё спали, и я как можно бесшумнее вышла в коридор. Прислонившись лбом к стеклу, ощутила блаженную прохладу — стекло было чуть влажным от утренней росы, и эта влага приятно холодила кожу, будто я прижалась к живому, дышащему существу. Даже закрыла глаза от удовольствия. Лето выдалось жарким, а в вагоне и подавно было слишком душно — воздух стоял плотный, тёплый, с примесью пыли и железа, и кондиционеры лишь чуть шевелили его, как опахало в бане.

За окном проплывали деревья и поля — берёзы стояли в утреннем тумане, тонкие и светлые, как нарисованные углем на белой бумаге. Местами росли цветы — полевые, некошеные, они тянулись к солнцу, и от поезда ветер пригибал их к земле, а они снова выпрямлялись, упрямые и живые. Монотонная смена пейзажа и постукивание колёс успокаивали — этот ритм был похож на дыхание, ровное и мерное, и глаза закрывались вновь.

Вскоре дверь за спиной открылась, и в коридор вышла баба Маша — она куталась в кофту, хотя было душно, и от неё пахло тёплой тканью и чем-то неуловимо домашним.

— Доброе утро! — поприветствовала я.

— Доброе! — отозвалась бабушка, улыбаясь. — Ты тоже ранняя пташка?

— Да, вообще-то нет, просто окно не было зашторено.

— А, понимаю, — расплылась в улыбке бабушка, и морщинки вокруг её глаз собрались в лучики, как у солнца на детских рисунках.

Мария Ивановна последовала к туалету, а я вернулась в купе. Евгений сидел за столом и смотрел в окно — сидел неподвижно, с прямой спиной, и взгляд его был устремлён куда-то за стекло, но не на пейзаж, а словно сквозь него, в то место, которое существует только внутри человека.

— Доброе утро! — заговорила я, но когда он повернулся, было видно, что он не выспался, если вообще спал. Под глазами залегли тени, а белки глаз покраснели, будто он всю ночь смотрел на огонь.

— Доброе, — почти безжизненно отозвался парень, и голос его звучал глухо, как из-под воды.

— Тебе не спалось?

— Да. Не привык спать, когда качает. — устало вздохнул парень, но что-то подсказывало мне, что дело не в качке.

Завтракали мы почти в тишине. Баба Маша пыталась несколько раз завести разговор, но Женя не был намерен отвечать, а с меня собеседник вообще никакой — я сидела, макала печенье в чай и слушала, как стучат колёса, и думала, что тишина бывает разная: бывает тяжёлой, как свинец, а бывает лёгкой, как туман. Эта была где-то посередине — не давила, но и не отпускала. Последний час поездки каждый был предоставлен сам себе.

Когда поезд прибыл в Москву, кажется, все испустили облегчение — вагон вздрогнул в последний раз и замер, и этот миг тишины после суток стука показался оглушительным. Евгений быстро покинул вагон и скрылся в неизвестном направлении — его фигура мелькнула в толпе и пропала, как камень, брошенный в реку. Я же, напротив, не спешила, считав своим долгом довести начатое дело до конца. Сопроводила бабу Машу до такси, потратив кучу времени, пытаясь уговорить её принять мою помощь — старушка сопротивлялась, как будто предлагали не деньги, а яду: отмахивалась, качала головой, прижимала руки к груди. Когда она наконец-то сдалась, я усадила её в машину, оплатила дорогу и, написав на листочке свой номер телефона, вложила в него две тысячи, отдала бабушке. Взяв с неё обещание, что если вдруг нужна будет какая-то помощь, она мне позвонит. Баба Маша прижала листочек к груди, как драгоценность, и долго смотрела на меня через стекло, пока машина не тронулась.

Проводив взглядом отъезжающую машину, села в другую, рядом стоящую. Попросила отвезти в какой-нибудь спальный район. Создалось впечатление, что мы едем непомерно долго — конечно, большую часть времени мы простояли в пробках, и пока машина стояла, я смотрела в окно на чужой город: бесконечные ряды машин, блестящих на солнце, как чешуя огромной рыбы, фасады домов, рекламные щиты, люди на тротуарах — все куда-то шли, все были заняты, все были частью чего-то, а я сидела за стеклом и чувствовала себя аквариумной рыбкой, которую пересадили в чужой аквариум. Заплатила я тоже немало. Вышла на остановке и в ларьке купила газету — первая покупка в новом городе, и от этого она казалась почти символической, как первый штрих на чистом холсте.

Что меня потянуло в эту Москву? Надо было выбрать небольшой городок. Куча машин и людей, все куда-то спешат, гудят, толкаются — город жил, дышал, гудел, как огромный улей, и от этого гуда кружилась голова. Как можно приехать утром и потратить весь день на дорогу, поиски квартиры и дорогу до неё. Я бродила по незнакомым улицам, заглядывала в дворы, читала объявления на подъездах, и к вечеру ноги гудели не меньше города, а голова была пустая, как выбитый орех.

Рухнув на кровать, я провалилась в сон — не раздеваясь, не разбирая постель, просто упала лицом в подушку, и подушка была чужая, и одеяло было чужое, и потолок над головой был чужой, но я так устала, что чужое впервые за долгое время показалось не страшным, а просто другим. И перед тем как темнота забрала меня, я подумала: вот и всё, первый день новой жизни. Какой он был? Странный. Тяжёлый. Шумный. Но — мой.

ГЛАВА 6

Евгений.

Я не рассчитывал, что будет так сложно устроиться здесь. Москва встретила не гостеприимством, а равнодушием — тем особым равнодушием большого города, которое не враждебно, а просто безразлично, как безразлична река, мимо которой проходишь: она течёт себе и течёт, а ты — посторонний. Самая дешёвая гостиница, больше похожая на хостел — узкая комната, в которую помещалась лишь односпальная кровать, тумбочка и небольшой комод, прижатый к стене так тесно, будто сам боялся свалиться. Маленькая душевая, совмещённая с туалетом, — кафель желтоватый, с трещинами у стыков, и от одного вида на неё становилось ещё тоскливее. Зато стоит как четырёхзвёздочный отель. С такими ценами, если я не найду работу, то мне уже завтра будет негде жить. Я ведь приехал сюда с конкретной целью, а должен тратить время на поиски работы. Как же я найду время на поиски, когда каждое утро начинается с вопроса: на что я буду спать сегодня ночью?