Его (не) сумасшедшая любовь

— Не знаю… даже если это так, ты можешь помочь найти убийцу.

— Ага, или присоединиться к вам, — горько усмехнулась я, и эта усмешка была невесёлой, как осенний дождь, который начинается внезапно и заканчивается, не оставив ничего, кроме мокрых листьев и тяжёлого воздуха. — Ладно, вернусь в город — начну поиски с наших бизнесменов. Вдруг вы все-таки из этого города. Только у меня одно условие. Ты не будешь появляться на людях и уж тем более разговаривать со мной. Не хочу оказаться в дурке. Если нарушишь это правило, я вновь вернусь сюда. Будем жить здесь и «чудно общаться», — с сарказмом закончила я, и в этом сарказме было столько усталости, что он сам по себе звучал как белый флаг, который я подняла не потому, что сдалась, а потому, что устала воевать с ветряными мельницами.

— Хорошо. Я согласен, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благодарность — тихая, едва уловимая, как свет далёкой звезды, которая видна только в самую тёмную ночь.

Вернувшись домой, я днями напролёт шерстила интернет в поисках нужного лица. Экран ноутбука стал моим единственным собеседником, а поисковая строка — единственным вопросом, на который я искала ответ. С каждым днём всё больше казалось, что это бесполезно: я просматривала сайт за сайтом, и каждый новый был похож на предыдущий, как братья-близнецы, и ни один не давал мне того, что я искала. Понимала: предпринимателей слишком много, я даже не знаю, в каком диапазоне искать. Ведь в наше время убивают и за пару тысяч. Может оказаться, что фирма не такая уж и большая. Может, они арендовали пару кабинетов, и у них вообще нет сайта, а владельцы значатся в каких-нибудь бумажных реестрах, которые никто не оцифровал и которые покрываются пылью в подвалах налоговых инспекций.

Хорошо хоть, что голубоглазый держит слово и появляется только в моей комнате. Я стала спокойнее, и мама успокоилась и, кажется, стала больше времени проводить вместе с отцом на фирме. В общем, всё вроде понемногу пришло в норму. Если можно так сказать, когда в твоей спальне живёт призрак, который ждёт, пока ты спасёшь ему жизнь.

— Всё, я устала, — захлопнула крышку ноутбука, и звук был таким окончательным, будто я закрыла не компьютер, а дверь перед собой. — Я прогуляюсь, а ты сиди и жди.

— У нас нет на это времени.

— Это у тебя его нет, а у меня полно. Я двадцать лет провела дома! — и в этих словах было всё: и детство у окна, и песочница в одиночестве, и бесконечные обследования, и запах антисептика, и мама, которая держала за руку так крепко, будто я могла улететь. — И теперь, когда я могу жить в своё удовольствие, появляешься ты, и я снова вынуждена сидеть в четырёх стенах. Нет уж. Я две недели смотрю в экран компьютера, и всё бесполезно. Пройдусь пару часиков по городу и вернусь.

Не дожидаясь ответа, вышла из комнаты. Хватит с меня. Я не его рабыня. Пора сделать что-то для себя. Вызвала такси и приехала в центр города. Как раз здесь, много стеклянных зданий — высотных, блестящих, отражающих небо и прохожих, как огромные зеркала, в которых город видит сам себя. В них куча офисов, в одном из них как раз офис нашей семьи. Не знаю, зачем приехала именно сюда. Вряд ли могу здесь встретить его, но мало ли. Вдруг мне повезёт. Усмехнувшись своим мыслям — потому что «везение» в моём исполнении звучало как-то особенно горько, — пошла к ближайшему кафе. Села за столик у окна, заказала кофе и чизкейк.

Кафе было уютным и почти пустым. Мягкий свет падал на деревянные столики, а в воздухе пахло кофе, ванилью и чем-то сладким, что лилось из невидимой колонки под потолком. В дальнем углу сидела влюблённая парочка и мило «ворковала», держась за руки, и их пальцы переплетались так естественно, будто были созданы друг для друга. У барной стойки мужчина пил кофе и изучал что-то в телефоне, изредка хмурясь, как человек, для которого даже перерыв — продолжение рабочего дня. Бармен сосредоточенно натирал бокалы, и ткань тихо поскрипывала по стеклу, как будто это был самый важный процесс в мире. Неподалёку скучала официантка, подперев щёку ладонью и рисуя на салфетке что-то абстрактное.

Мимо проходили люди. В этой части города все слишком занятые. Все куда-то спешат, их шаги чеканили ритм делового дня, и только я наслаждалась кофе, и эта контрастная картина — я, сидящая у окна, и толпа, бегущая мимо, — казалась мне символом всей моей жизни: мир спешил, а я смотрела на него сквозь стекло.

Может, стоит навестить родителей?

Мои размышления прервал телефонный звонок.

— Да, — ответила. Звонила Карина.

— Привет! — защебетала она в трубку, и её голос был таким ярким, таким живым, что на мгновение я позавидовала её способности быть громкой в мире, где я привыкла быть тихой. — Не хочешь прогуляться? Мы так давно не виделись.

— Я уже почти гуляю. Сижу в кафе.

— Почему меня не позвала? — с обидой отозвалась подруга, и в этой обидке было столько искренней, детской ревности, что я невольно улыбнулась. — Давай подъеду?

— Приезжай, скину адрес сообщением.

Через двадцать минут тишину разрушил возглас Карины. Она ворвалась в кафе, как весенний ветер, — шумная, яркая, с развевающимися волосами и глазами, в которых горело столько энергии, что хватило бы на троих.

— Наконец-то ты вышла из дома! — присела она ко мне за столик, и от неё пахло духами, уличным воздухом и чем-то ещё, что можно описать только одним словом: жизнь. — Я была тут неподалёку. Мы так давно не общались. Ты на меня обижена? — без умолку тараторила Кар, и её слова сыпались, как горошины из перевёрнутой баночки, не давая вставить ни единого звука. — Что я сделала? Почему ты перестала общаться со мной? — заваливала она вопросами, на которые мне было трудно ответить, потому что правда была такой странной, такой невозможной, что каждое слово в ней приходилось вытаскивать из себя, как занозу.

— Ничего ты не сделала. Успокойся.

— Но я же вижу, с тобой что-то происходит, — и её голос вдруг стал тише, мягче, будто она сбросила привычную броню болтушки и стала той Кариной, которая умеет слушать, которая умеет быть серьёзной, когда это нужно.

— Всё нормально. Просто… после операции чувствую себя… словно другим человеком, — как же сложно подобрать слова, когда правда не помещается ни в одно из них, как вода, которая не помещается в ладонях и утекает сквозь пальцы, оставляя только ощущение, что ты что-то держала, но уже не помнишь что.

— Ты можешь всё мне рассказать, — Кар взяла меня за руку, и её ладонь была тёплой, настоящей, живой, и от этого прикосновения внутри что-то дрогнуло, будто я наконец нашла якорь в море, которое давно штормило. — Я тебя всегда поддержу. Доверься мне. Вдруг смогу помочь советом.

От слова «помочь» меня передёрнуло. Я скоро начну ненавидеть это слово, так часто его слышу. Оно преследует меня, как навязчивый мотив, который играет в каждом доме, в каждом разговоре, в каждом сне.

Может, действительно всё ей рассказать? Устала носить всё в себе. Вдруг и правда поможет? Даже если не поверит, попрошу никому не рассказывать. После нескольких минут раздумий я всё рассказала Карине. Слушала, не перебивая, но выражение её лица и бесконечно сменяющиеся эмоции на нём говорили всё за неё: шок, недоумение, страх, сочувствие, снова шок — целая палитра чувств, которые сменяли друг друга так быстро, что я не успевала их считать. Она была сильно шокирована, вряд ли поверила. Я уже пять минут, как закончила свой рассказ, но Кар продолжала молча смотреть на меня, и в её глазах читалась не осуждающая растерянность, а попытка собрать всё, что она только что услышала, во что-то, что имеет смысл. Хотела что-то сказать, открывала и снова закрывала рот, как рыба, которую выбросило на берег и которая пытается вернуться в воду.

— Ну давай уже, — не выдержала я. — Вынеси свой вердикт. Скажи, что у меня съехала крыша.

— Я так не считаю, — возразила подруга, и в её голосе было столько спокойной, твёрдой уверенности, что я на мгновение потеряла дар речи.

— Это написано на твоём лице, — усмехнулась я, и в этой усмешке было столько надежды, что я боялась её спугнуть.

— То, что ты говоришь, — это, конечно, невероятно, — она развела руками, и в этом жесте было столько широты, столько готовности принять даже самое невозможное, что я вдруг почувствовала, как внутри что-то расслабляется, как тугой узел, который жил у меня в груди, начинает понемногу распутываться. — Но вполне может быть правдой.

Тут челюсть «отпала» у меня. Кар поверила мне? Вот так просто? Без вопросов, без сомнений, без диагноза? Просто — поверила?

— Ну сама подумай, — продолжала подруга, и в её глазах зажглся огонёк, который я видела каждый раз, когда она за что-то хваталась: идея, парень, план. — Тебе пересадили сердце другого человека. Вдруг это сердце этого парня? Вот он и хочет, чтоб ты нашла его убийцу.

— А как же тогда девушка? — пыталась осмыслить предположение подруги, и в голове всё смешалось: сердце, призрак, блондинка, авария, голубые глаза, которые я вижу каждый день.

— Ну… они любили друг друга. Может, парень сильно страдал после её смерти. А в поисках правды узнал, что его хотят убить. Но его это не спасло, — она тяжело вздохнула, и в этом вздохе была вся тяжесть истории, которую мы только что построили из обрывков снов и молчания призрака. — И его всё-таки убили. Теперь он не может обрести покой. Хочет справедливости. А так как в тебе его сердце, вот и привязался к тебе.

— Тебе не кажется, что всё это похоже на фантастический фильм? В жизни такого не бывает, — теперь я пыталась её переубедить в реальности происходящего. Зачем? Сама не знаю. Может, услышав всё со стороны, больше убеждаюсь в своём помешательстве, а может, просто хотела, чтобы она ещё раз сказала: «Я тебе верю», потому что один раз было мало, мало, как мало одного глотка воды тому, кто долго шёл по пустыне.

— Откуда ты знаешь, что бывает в жизни? — парировала Кар, и в её вопросе была та простая, безжалостная логика, с которой невозможно спорить. — Ты общалась хоть с одним человеком, которому пересадили сердце? Ты знаешь, как они живут и что чувствуют?

— Нет. Но… я сама себе поверить не могу. Почему ты поверила мне так быстро? — с замиранием сердца ждала ответа, и сердце, моё новое, чужое, живое сердце, билось так громко, что я слышала его в ушах, как далёкий барабан.