Его (не) сумасшедшая любовь

— Что вам нужно? — предприняла ещё одну попытку, и в этом вопросе уже не было страха, а только усталость и отчаяние человека, который пытается достучаться до стены.

После которой в голове вспыхнул ответ. «Помощь. Ему нужна помощь», — сложно объяснить, но в голове звучал незнакомый женский голос. Не мой, не его — чужой, далёкий, как радиосигнал из другого города, который пробивается сквозь помехи. В то время как парень продолжал молчать. Эта ситуация немного выбила из равновесия — будто я стояла на твёрдой земле, и вдруг пол под ногами стал прозрачным, и под ним — бездна. Датчики на мониторе, что стоял рядом, стали пищать, и этот звук был резким, настойчивым, как будильник, который не даёт сделать вид, что ничего не происходит. В палату тут же вошёл быстрым шагом врач.

— Что вас так взволновало? — спросил он, глядя в монитор, и его брови чуть сдвинулись к переносице, как у человека, привыкшего читать чужой пульс, как книгу. — Пульс увеличился. Может, успокоительного?

Я переводила взгляд с парня на доктора и обратно, и в этом метании была вся моя растерянность: один смотрел на меня с мольбой, другой — с профессиональным беспокойством, и между ними я стояла, как между двумя мирами, один из которых был реальным, а другой — нет, но я не могла понять, какой именно.

— Кто этот мужчина? — спросила у врача, вновь глядя на незнакомца, и в этот момент мне казалось, что ответ очевиден, что врач просто обернётся, кивнёт и всё объяснит.

— Где? Какой мужчина? — забеспокоился он, проследив за моим взглядом, и его глаза скользнули по стене, по пустому пространству, по белой краске, и не нашли ничего.

В тот момент мне стало действительно страшно. Доктор крутил головой, смотря то на меня, то в сторону парня, но он его не видит. От осознания по спине побежали колючие мурашки, и каждый волосок на теле встал дыбом, будто кожа пыталась уловить то, чего не видели глаза. Надо быстро придумать вменяемый ответ, пока меня не упекли в психиатрическую больницу. Иначе моя нормальная жизнь закончится, не успев начаться — только-только получила новое сердце, и вот уже, кажется, начала терять рассудок.

— Простите. Мне сон странный приснился, — начала оправдываться, и слова давались с трудом, будто каждое нужно было тщательно взвесить, прежде чем произнести, как ступеньку на винтовой лестнице, где один неверный шаг — и падение. — Не сразу поняла, где нахожусь.

— Ничего, бывает, — по-доброму улыбнулся седоватый дядечка, и в этой улыбке было столько спокойного, профессионального снисхождения, что я на мгновение поверила: может, и правда просто стресс. — Такое бывает после стресса. А операция — это всё-таки большой стресс для организма.

— Да, пожалуй, вы правы. Я, наверное, ещё посплю, — постаралась улыбнуться, с трудом, но удалось, и эта улыбка была такой фальшивой, такой натянутой, что я сама чувствовала её искусственность, как маску, которая вот-вот сползёт.

— Конечно, отдыхай.

Он ушёл, а я закрыла глаза. Было страшно открывать их вновь. В моей жизни только призраков не хватало. Может, и правда стресс? Через пару дней успокоюсь, и всё пройдёт. Выпишут из больницы, вернусь к своей обычной жизни. Забуду это недоразумение, как страшный сон. Интересно, я сейчас себя уговариваю или призрака? Он ещё здесь или ушёл? Глаза открывать страшно. А может, он умер в этой больнице? Я выйду из неё и никогда его больше не увижу. Только мне лежать ещё минимум неделю, а то и больше. Как быть всё это время? Не обращать внимание. Так-то он ничего плохого не делает. Просто молчит и смотрит. Вроде не особо страшно. Ну, если только чуть-чуть жутковато. Но можно потерпеть. Это лучше, чем в дурку переехать. Да, так будет лучше.

В больнице меня продержали две недели. Все это время он то появлялся, то исчезал —как тень, которая ложится на стену, когда солнце заходит за облако, и исчезает, когда оно выходит снова. Постоянно молчал. Меня не трогал, близко не подходил. Я научилась не обращать на него внимания — или, точнее, научилась делать вид, что не обращаю, а внутри каждый раз вздрагивала, когда краем глаза замечала его силуэт у стены, в дверном проёме, у окна, за которым шумел своей больничной жизнью город, oblivious к моему маленькому кошмару.

В день выписки мама взяла мою сумку, я шла позади, чувствуя себя странно лёгкой, будто гравитация немного ослабла, будто тело, привыкшее к больничному ритму, ещё не до конца верило, что можно идти куда хочешь, а не куда ведут. Обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на незнакомца. Он стоял в палате, у окна, и свет падал на него так, что он казался почти прозрачным, как фигура, нарисованная акварелью, которую вода почти смыла, но не до конца. Он смотрел таким печальным взглядом, что мне стало его жаль — глубокой, непрошеной жалостью, от которой щипало в глазах. Я начинаю новую жизнь, а он навсегда останется в этой палате, один, между стенами, которые пахнут антисептиком и одиночеством. Красивый парень. Я бы могла в него влюбиться, если бы мы встретились при других обстоятельствах — не здесь, не так, не в этой стерильной реальности, где призраки молчат, а живые боятся собственных слов. Поддавшись порыву, помахала рукой на прощание, и этот жест — лёгкий, почти детский — показался мне самым одиноким взмахом руки в мире. Покинула палату.

Моя комната встретила меня прохладой кондиционера и свежестью после влажной уборки — этот запах, влажный, чистый, с лёгкой нотой лимона, был запахом дома, и от него на мгновение перехватило горло, потому что я не была здесь так долго, что комната успела стать немного чужой, как знакомая мелодия, которую забыл на время, а потом вспомнил, и она звучит ещё роднее. Мы жили в двухэтажном доме, весь дизайн которого мама придумала сама, и в каждой комнате чувствовалась её рука: аккуратная, со вкусом, с любовью к деталям, которая превращала дом не в витрину, а в гнездо. Моя комната выдержана в бежевых и молочных тонах — стены, шторы, вся мебель, всё в этих мягких, тёплых оттенках, которые не давят и не отвлекают, а будто обнимают, когда входишь. Комната довольно просторная. Кровать стоит у панорамного окна — большого, от пола до потолка, и в него, как в экран, транслируется жизнь, которая идёт снаружи, не подозревая, что кто-то смотрит. Большую часть времени я лежала, глядя на улицу. Из окна открывается удивительный пейзаж: за нашим домом находится небольшое озеро, спокойное, гладкое, в ясные дни отражающее небо так точно, что не сразу поймёшь, где верх, где низ. Рядом с которым растёт несколько плакучих ив, их ветви склоняются к воде, как женщины, которые склонились над колыбелью, и в этом жесте столько тихой, древней нежности, что кажется, будто они охраняют не воду, а чьи-то сны. А дальше — бескрайнее поле, уходящее к горизонту, как зелёное море, которое колышется от ветра, и каждая травинка в нём — маленькая, упрямая жизнь, которая тянется к солнцу, не зная, что завтра может не наступить.

Отец купил дом на окраине города, в элитном посёлке. Как он сказал: «Статус обязывает». Я часто представляла, что бегу по полю, или валяюсь в траве, чувствую, как стебельки щекочут щёки, как земля отдаёт прохладой сквозь тонкую ткань. Мечтала, что однажды действительно пробегусь по нему, когда это не навредит моему здоровью. И вот, кажется, этот день настал. Или вот-вот наступит.

У стены стоит шкаф-купе и письменный стол. Вот и вся обстановка. Минимализм — это моё. Как в обстановке, так и в вещах. Несмотря на то что семья у нас не бедная, я не покупала много вещей. В основном это джинсы, футболки и спортивные костюмы. Люблю удобную одежду. Так легче затеряться в толпе, особенно если ты от неё отличаешься.

Легла на кровать и сделала глубокий вдох, затем выдох. Постель пахла лавандой — мама, наверное, положила sachet с травами в подушку, как делала в детстве, когда мне было страшно и она садилась рядом, гладила по голове и шептала, что всё будет хорошо.

— Ну, здравствуй, новая полноценная жизнь! — улыбаюсь, глядя в потолок, и этот потолок, молочный, гладкий, с лёгким контуром тени от люстры, кажется мне самым прекрасным, что я видела, потому что это мой потолок, мой дом, моё начало. — Теперь со скукой покончено. Хочу, как все сверстники, радоваться жизни и искать приключения на пятую точку. Я долго ждала этого дня, и вот он настал. Теперь наполню свою жизнь новыми впечатлениями и приключениями. И начну с завтрашнего дня.

Ох, если бы я только знала, какие приключения ждут меня впереди.

Мне навстречу шла красивая молодая девушка, блондинка. Волосы её развевались, как на ветру, хотя воздуха не было — ни дуновения, ни движения, только она и я, и пространство между нами, которое с каждым её шагом становилось всё меньше. Шла и что-то говорила. Я не могла разобрать — очень далеко она находилась, и слова её звучали, как шёпот сквозь толщу стекла. Но чем ближе подходила, тем отчётливее становились её слова, и каждый из них ложился мне на слух, как капля на сухую землю.

— Помощь. Ему нужна моя помощь. Я должна спасти его. Должна, — она остановилась напротив меня. Смотря мне в глаза своими безумно красивыми ярко-голубыми глазами, цвета неба в ясный полдень, когда оно такое глубокое, что, кажется, утонешь, если будешь смотреть слишком долго. Смотрела так пристально, словно хочет заглянуть в самую душу, прочитать в ней то, что я сама ещё не знала. — Ему нужна моя помощь. Его надо спасти, — она словно гипнотизировала меня, и в её голосе звучала такая отчаянная, такая жгучая мольба, что я не могла отвернуться, не могла закрыть глаза, не могла сделать ничего, кроме как слушать. — Он не должен умереть. Я слишком сильно его люблю, чтоб позволить этому случиться. Ему надо помочь. Спасти, — я стала повторять за ней, как в бреду, как эхо, которое не имеет своей воли, а только повторяет то, что слышит. — Помощь. Нужна моя помощь. Предупредить об опасности. Спасти. Спасти! Спасти!!! СПАСТИ ОТ СМЕРТИ!!! — наши голоса сливались в один, и этот голос был уже не мой и не её, а чей-то третий, общий, надрывающий, полный такого отчаяния, что от него должно было треснуть небо.

Подскочив на кровати, осмотрелась по сторонам. Это был сон. Всего лишь сон. Сердце бешено колотится о грудную клетку, и каждый удар отдавался в ушах, как набат, будто оно пыталось вырваться, пробить рёбра и улететь, и я не знала, боялась ли его или, наоборот, радовалась, что оно вообще может колотиться — моё новое, чужое, живое сердце. Вся покрытая липким потом, пыталась отдышаться, и воздух входил в лёгкие рвано, толчками, как вода в трубу, которую только что пробили. Присниться же такое. Встав с кровати, направилась в ванную комнату. Надо принять душ и ложиться спать.

Стоя под струями тёплой воды, стала приходить в себя. Вода стекала по плечам, по спине, смывая пот, и вместе с ним — остатки сна, его липкие, ледяные пальцы, которые всё ещё цеплялись за кожу. Выключила воду, взяла полотенце и увидела его.

— Господи! — прикрылась полотенцем, и сердце снова дало о себе знать, но на этот раз не тёплым биением, а резким, паническим скачком, от которого перехватило дыхание. — Ты меня напугал. Что ты тут делаешь? — но в ответ тишина, и эта тишина была такой плотной, такой осязаемой, что, казалось, её можно потрогать. Он стоял в углу ванной, неподвижный, молчаливый, и свет от лампы проходил сквозь его контур, будто он был сделан из тумана, который forgot рассеяться.

Вернулась в комнату и, завёрнутая в полотенце, залезла на постель с ногами. Мужчина стоял передо мной, и в его взгляде было что-то новое — не улыбка, не серьёзность, а мольба, тихая, упрямая, как свет фонаря, который не задувает даже самый сильный ветер.

— Чего ты хочешь от меня? Хочешь, чтоб помогла тебе? Или у меня просто крыша поехала? Ты можешь хоть что-то ответить или головой помахать?! — и в этом крике было всё: страх, и злость, и отчаяние, и странная, необъяснимая жалость, которая появлялась каждый раз, когда я смотрела в его голубые глаза, такие живые, такие настоящие, что в них невозможно было не поверить.

— У тебя всё в порядке? — я вздрогнула, в комнату вошла мама, и её голос, привычный, тёплый, заботливый, был как спасательный круг, брошенный посреди шторма. — С кем ты разговариваешь? — она обеспокоенно смотрела на меня, и в её взгляде мелькнула тень того самого страха, от которого я так долго её убеждала, что всё прошло, что всё позади.

А я не знала, что сказать, чтоб не волновать её. Стоило ли говорить правду? Что её дочь, только что получившая новое сердце, уже разговаривает с призраками? Нет. Это убило бы её.

— Всё хорошо. Просто мысли вслух, — нежно улыбнулась ей, и в этой улыбке было столько усилий, что она казалась мне самой тяжёлой улыбкой в моей жизни. — Настраиваю себя на новую жизнь.

— Это правильно, — засияла мама, и в её сиянии было столько облегчения, столько надежды, что я на мгновение поверила: может, и правда всё будет хорошо. Может, он уйдёт. Может, я просто... просто буду жить.

ГЛАВА 4

Камилла.

Почти месяц я жила и думала, что спятила. Он преследовал меня всюду — дома, на улице, при встречах с Кариной. В квартире его тень скользила по стенам, будто свет от лампы вдруг стал слишком жидким и начал растекаться, образуя очертания, которые не должны были существовать. На улице он шёл чуть позади, не наступая на мои следы, но всегда оставаясь в поле зрения — как отражение, которое не принадлежит зеркалу. При встречах с Кариной я пыталась делать вид, что ничего не происходит: смеялась над её шутками, кивала, когда она рассказывала про очередного парня, и старательно не смотрела в угол, где он стоял, скрестив руки и глядя на меня с этой своей молчаливой, упрямой мольбой. На людях я натягивала улыбку, как броню, и она сидела на мне криво, но держалась. Когда оставалась одна, срывалась и пыталась добиться ответов, швыряя в пустоту вопросы, как камни в тёмную воду, — но он молчал. Его молчание было не тишиной, а чем-то плотным, почти осязаемым, как слой пыли, который ложится на всё и делает мир чуть менее реальным.

По ночам мне снился один и тот же сон. Девушка-блондинка, твердила о спасении. Её голос звенел в ушах, как натянутая струна, готовая порваться. Я просыпалась в холодном поту, иногда с криками фраз из сна, и первые секунды не понимала, где нахожусь: комната плыла перед глазами, мебель теряла чёткие очертания, а воздух казался густым, как кисель. Мама стала странно на меня поглядывать. Ведь именно она приходила в мою комнату по ночам — я слышала, как тихо открывается дверь, как шуршит её халат, как она замирает у порога, вглядываясь в темноту, будто пыталась разглядеть то, что видела я. Хоть я и старалась быстро взять себя в руки и отшутиться, говоря, что просто кошмар приснился, она мне не верила. Видела, что со мной что-то происходит, а я боялась признаться. Боялась, что если произнесу это вслух, оно станет настоящим, осязаемым, и тогда уже никто не сможет сказать: «Тебе просто показалось».

Во снах я тоже не продвинулась дальше. Всё одно и то же по кругу: «помоги», «спаси» — и ничего конкретного. Даже если это всё правда, то всё равно такими темпами можно свихнуться. С каждым днём контролировать себя становилось всё труднее. Нервы уже были на пределе, натянутые, как провода под напряжением, готовые искрить от любого прикосновения. Ночью — девушка, днём — парень. Нет ни секунды передышки. Они не давали мне забыть, не давали выдохнуть, не давали притвориться, что я обычная девушка, которая просто восстанавливается после операции.

Сегодня впервые за долгое время я проснулась с улыбкой. Этот сон отличался от предыдущих. Мои преследователи обнимались во сне. Это было так мило, так по-человечески тепло, что на мгновение я забыла, что вижу это не наяву. Он кружил девушку, приподнимая её над полом, и говорил, как рад её видеть и как скучал по ней. У парня был красивый, бархатно-чарующий голос — низкий, обволакивающий, очень подходящий его внешности, как идеально сидящий костюм. В каждом слове звучала такая нежность, что от неё хотелось зажмуриться, чтобы не расплакаться. Они определённо любили друг друга — в их движениях, взглядах, в том, как она прятала лицо у него на плече, а он гладил её по волосам, было столько невысказанного, столько боли и счастья одновременно, что этот сон казался не бредом, а кусочком чужой, но такой настоящей жизни.

В прекрасном настроении я спустилась в столовую к завтраку. Пахло свежей выпечкой, кофе и чем-то домашним, уютным — запахом, который обычно успокаивает, но сегодня он только подчёркивал контраст между этой нормальной, привычной жизнью и тем хаосом, который творился у меня в голове. Села за большой овальный, уже накрытый стол, на белоснежной скатерти которого тарелки и чашки выглядели как часть идеальной картинки из журнала.

— Доброе утро! — поприветствовала я родителей.

— Доброе. Смотрю, ты в хорошем настроении, — подметил отец, отложив газету и глядя на меня поверх очков. В его взгляде было столько осторожной надежды, что мне стало стыдно за все свои враньё и недоговорки.

— Да. Я отлично выспалась и готова к подвигам, но только после завтрака, — улыбаясь, откусила булочку. Корочка хрустела, а внутри она была мягкой, воздушной, и этот простой, земной вкус на мгновение вернул меня в реальность, где всё было понятно и просто.

— Слава богу, — улыбнулась мама, и в её улыбке было столько облегчения, что я почувствовала себя ещё хуже. — А то я начала за тебя беспокоиться.

— Не стоит. Просто восстанавливалась после операции и привыкала к новой себе. Но теперь всё хорошо, — заверила родителей, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не как плохо отрепетированная реплика.

— Вот и славно, — мама принялась завтракать, и этот обычный, привычный жест — вилка, кусочек омлета, глоток чая — казался сейчас самым надёжным в мире.

Я тоже взяла вилку и принялась за пышный, ароматный омлет. Желток растекался по тарелке, смешиваясь с зеленью и кусочками помидоров, и всё это выглядело так аппетитно, так нормально, что хотелось просто сидеть и есть, забыв обо всём.

— Ты должна мне помочь, — раздался рядом бархатный голос. Он прозвучал не в голове, а в воздухе, как звук, который можно услышать ушами, а не воображением.

— Боже! — я уронила вилку. Она звякнула об тарелку и упала под стол, и этот звук был таким резким, таким неуместным в этой уютной тишине, что на меня уставились две пары родительских глаз — в них читались и удивление, и тревога, и страх, что всё вернулось.

— Я вспомнила, что обещала Карине позавтракать в кафе вместе и ужасно опаздываю, — сразу начала оправдывать своё поведение, тараторя, чтобы не дать им задать ни одного вопроса. — Надо бежать!

Вскочив из-за стола, побежала в свою комнату. Я за всю жизнь столько не врала, сколько за последний месяц. Ложь липла к языку, становилась привычной, и от этого было ещё гаже. Оказавшись в комнате, плотно закрыла дверь, будто она могла удержать не только звук, но и саму эту странность, которая со мной происходила.

— Ты наконец-то соизволил заговорить, — начала я полушёпотом, чтобы не сорваться на крик, но чтобы он услышал всю накопившуюся во мне усталость. — Другого времени не нашлось?

— Ты должна меня спасти, — проигнорировал он мои высказывания, и в его голосе не было ни раздражения, ни оправданий — только эта упрямая, бесконечная мольба.

— Я тебе ничего не должна, — зашипела я, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. — Хватит мучить меня. Сколько можно?

— Помоги мне.

— Заело что ли?

— Спаси мне жизнь. — Он был просто непробиваемый.

— Как? Что я должна сделать? — сдалась, наконец, и в этом вопросе было столько усталости, что он звучал почти как просьба о пощаде. — Я согласна тебе помочь. Скажи как? Может, тогда оставишь меня в покое.

— Помоги мне. Спаси мне жизнь.

— Как? Я не знаю, кто ты и что мне надо сделать.

— Ты должна мне помочь.

— Понятно. Заговорить заговорил, но мне это мало поможет. Всё это уже говорила девушка, — я опустилась на край кровати, чувствуя, как силы покидают меня, как вода уходит сквозь пальцы.

После того утра держать себя в руках стало ещё сложнее. Он появлялся неожиданно — в отражении зеркала, в тени от шторы, в проёме двери — и твердил о помощи, а по ночам то же самое твердила его девушка. Их голоса сплетались в моей голове в один бесконечный хор, который не давал спать, не давал думать, не давал жить. Мама пыталась вывести меня на разговор. Я понимала, что она переживает, что её сердце разрывается между желанием помочь и страхом услышать то, что она не сможет принять. Поэтому продолжала молчать. Молчать было больно, но говорить было страшнее.

Спустя месяц я решила уехать на время. Пусть родители успокоятся. Да и я, может, смогу разобраться, что делать. Как дальше с этим жить? Или, может, смогу ему помочь, и он отстанет от меня. Решение далось нелегко, но в нём было столько надежды на тишину, что оно казалось единственным выходом.

Была середина августа. Солнце стояло высоко, заливая город золотистым светом, который казался почти издевательским в своей безмятежности. Понимая, что не смогу нормально учиться, взяла академический отпуск и уехала в охотничий домик в лесу. Дедушка брал меня с собой на охоту, чтобы хоть как-то скрасить моё затворничество. Мы шли по лесу, и он учил меня читать следы, слушать тишину и видеть красоту в самых простых вещах — в узоре коры, в изгибе ветки, в отражении неба в луже. А когда он умер, я лишилась и этих поездок, и его спокойного, уверенного голоса, который знал ответы на все вопросы.

Здесь, в глуши, я могла свободно выплескивать свои эмоции. Кричала на парня, пытаясь прогнать, кидалась разными вещами — стаканом, подушкой, книгой, — но они пролетали сквозь него, не причиняя ни вреда, ни даже намёка на сопротивление. Тогда пыталась разговаривать в надежде, что смогу узнать ответы на свои вопросы, только всё было бесполезно. Его молчание стало моим личным испытанием, моей тюрьмой, из которой не было выхода.

Спустя несколько недель появились новые сны. Теперь они были не просто повторяющимися фразами, а целыми сценами, живыми и яркими, как кадры из фильма, который крутят без остановки. Девушка подслушала телефонный разговор какого-то мужчины. Его не видно. Слышно только голос, низкий, властный, пропитанный холодной уверенностью человека, который привык отдавать приказы и знать, что их выполнят.

— Он должен умереть в ближайшее время. Организуй какой-нибудь несчастный случай. Он должен уйти с моей дороги. Я хочу стать полноправным и единоличным хозяином фирмы. Мне надоело подчиняться его приказам. Я сам хочу управлять. Сделаешь дело, деньгами не обижу, — слова падали, как камни, тяжёлые и острые, и я чувствовала, как девушка понимает, чей это голос. Осознание ударило её, как пощёчина, и она бросилась бежать, не разбирая дороги, спотыкаясь о собственные мысли.

Она выбегала из огромного стеклянного здания, которых в городе множество и все почти одинаковые — бесконечные коробки из стекла и бетона, отражающие небо и делающие город похожим на лабиринт, из которого невозможно выбраться. Она села в машину и на большой скорости неслась по городу. Ветер свистел в открытых окнах, город мелькал за стёклами рваными кадрами: светофоры, витрины, лица прохожих, сливающиеся в одну размытую полосу. На одном из поворотов она не справилась с управлением и влетела в столб. Удар был такой силы, что время на мгновение остановилось, а потом потекло снова, но уже без неё. Судя по силе удара, она была мертва. В последние минуты её жизни в голове крутились слова о спасении и жуткий, ледяной страх за жизнь парня — такой сильный, что он перекрывал даже боль, даже осознание собственной гибели.

Просыпаясь после таких снов, я лежала, глядя в потолок, и пыталась собрать себя по кусочкам. Лес вокруг был тихим, но эта тишина не успокаивала. Она была не доброй, а равнодушной, как тишина после бури, когда всё уже разрушено, и остаётся только смотреть на обломки. И я смотрела. И ждала. И не знала, что делать дальше.

ГЛАВА 5

Настоящее время.

Камилла.

Вытерев слёзы, зашла в дом. Доски пола тихо скрипнули под ногами, и этот звук показался мне самым родным, что было в этом лесу, — будто сам дом приветствовал меня, возвращая из того места, куда я только что ходила: на крыльцо, к слезам, к отчаянию, которое наконец начало сменяться чем-то другим. Села за стол и, полная решимости, посмотрела на парня. Он стоял у стены, как всегда, но в этот раз я смотрела на него не как на наваждение, а как на задачу, которую нужно решить, — будто между нами лежала не пропасть между живым и мёртвым, а всего лишь стопка непрочитанных документов.

— Хорошо. Я вернусь в город. Давай посмотрим, что мы имеем. Девушка услышала, что тебя хотят убить, — я стала загибать пальцы, и каждый палец был как пункт в обвинении, которое я предъявляла не ему, а самой судьбе, решившей свести нас вот таким образом. — Она умерла. Ты, скорее всего, владеешь фирмой. Ты богат. Твой враг работает с тобой. Как вас всех зовут и где вы живёте, мы не знаем. Тебя должны были убить в кратчайшие сроки. От какой конкретно даты — непонятно. А может, ты уже мёртв? А? Ты не думал об этом? — и в этом вопросе было больше, чем просто предположение: в нём была та самая мысль, которая мучила меня по ночам, когда я лежала, глядя в потолок, и пыталась понять — помогаю ли я живому человеку или гоняюсь за тенью, которая уже стала тенью.