Истоки тьмы

– Да нет, просто… встретила кое-кого в лесу. Они показались странными, вот я и ушла, – я пожала плечами, пытаясь изобразить безразличие. Даже попыталась скопировать его расслабленную позу, но ощущала, как руки слегка подрагивают, а пальцы невольно теребят край рубашки.

– Сходи в душ. Я на кухне, нужно поговорить, – сказал он, бросив взгляд на мои ноги, словно напоминая, что их неплохо бы отмыть, прежде чем продолжать топтать пол. Он развернулся и ушёл, оставив меня с гулом в голове и растущим напряжением.

В ванной я стояла под горячей водой, наблюдая, как грязь и песок стекают по ногам. Лишь тогда до меня по-настоящему дошло: Александр сказал, что нужно поговорить. Серьёзно. Может быть, он наконец решился раскрыть что-то важное – о прошлом, о Рафаэле, о том, что всё это время скрывал от меня? Сердце снова забилось чаще. Образы леса, сияющих глаз и древних шепотов всплыли в памяти, будто ожившие сны.

Когда я поднялась на кухню, всё во мне сжалось. За большим деревянным столом сидели Александр и Рафаэль. Оба – молчаливые, напряжённые. Александр выглядел собранным, но спокойным. Рафаэль же напоминал каменную статую с глазами, в которых вспыхивали недобрые искры. Солнечные лучи, падая сквозь панорамные окна, вырисовывали блики на столешнице, будто отражая суть предстоящего разговора: то свет, то тень.

– По какому поводу собрание? – спросила я, стараясь не смотреть на Рафаэля, но ощущая его взгляд, будто уколы иголками. Я села напротив Александра, делая вид, что спокойна. Лишь скрещённые под столом пальцы выдавали моё волнение.

– Мне нужно отлучиться. Срочные дела в академии. Уеду на пару дней, – голос Александра прозвучал спокойно, почти буднично. Но во мне что-то оборвалось. Будто внутренний голос взвыл: «Нет! Не сейчас!»

Академия? Какие ещё срочные дела? Почему он говорит так спокойно, будто не понимает, что оставляет меня одну… с Рафаэлем?

Я сглотнула ком в горле и натянула на лицо улыбку – неловкую, слишком широкую.

– Когда ты уезжаешь?

– Через час, – он посмотрел на часы с кожаным ремешком и на мгновение замер. Улыбнулся – мягко, с грустью. Наверное, он заметил моё отчаяние.

А Рафаэль… Он всё это время сидел молча, не проронив ни слова, но его взгляд был красноречив. Твёрдый, напряжённый, словно натянутая струна. В его глазах читалась раздражённая неприязнь, почти злоба, от которой у меня пересохло во рту. Что его так злит? Сам факт моего присутствия? Или мысль, что я останусь здесь без Александра?

В голове вихрем закрутились вопросы – настойчивые, липкие, как мухи. Что, если он боится, что я узнаю что-то лишнее? Или, наоборот, надеется, что без дяди мне не к кому будет обратиться?..

Глава 6

– Дядя, умоляю, не оставляй меня с Рафаэлем, – я пыталась зацепиться за хоть что-то в голосе Александра, что могло бы выдать сомнение, мягкость, каплю сочувствия. Но он оставался непоколебим, словно его решение давно высечено на камне.

– Ладно, – сказал он с той своей загадочной полуулыбкой, в которой сквозил хищный прищур. – В крайнем случае разрешаю тебе использовать оружие.

Я не сразу поняла, шутка ли это. Наверное, да. Хотя, с Рафаэлем – кто знает?

«Чем чёрт не шутит», – машинально подумала я, не сводя с Александра отчаянного взгляда. Казалось, я выпрашивала не разрешения, а пощады.

– Надеюсь, вы всё-таки как-то наладите отношения, – продолжил он, спокойно, даже с лёгкой усмешкой. – Пожалуй, наедине вам будет полезно.

Его слова будто ударили по лицу. Нервный смех вырвался сам собой – резкий, натянутый, почти истеричный. Я не смогла остановить его сразу.

– Ты серьёзно? – выдавила я, когда смогла снова говорить. – Мы и так еле терпим друг друга. И то, только благодаря моему ангельскому терпению. Помнишь, как заканчивались наши «уединения» дома? Это чудо, что мы ещё живы.

Он не отвечал. Только смотрел, не отводя взгляда, и чем дольше молчал, тем сильнее во мне закипало раздражение и бессилие.

– Даже если я скажу, что за два дня мы развяжем третью мировую, ты всё равно уедешь? – спросила я, уже зная ответ.

Он кивнул. Коротко. Уверенно. Как судья, выносящий приговор.

– Послушай, – сказал он наконец, тоном, в котором мне почудилось что-то искусственно спокойное, – я поговорил с Рафаэлем. Серьёзно. Он пообещал тебя не трогать.

Я хрипло рассмеялась. Уж кто-кто, а Рафаэль и слово «пообещал» – это из разных миров. Он не сдерживал ничего, кроме, может быть, ярости. А теперь, получается, мне остаётся верить в чудо воспитательной беседы?

Спорить было бесполезно. Всё решено. Всё подписано и запечатано.

Я пожелала ему хорошей дороги, хотя губы еле повиновались. Когда машина скрылась за поворотом, я осталась стоять, будто в пустоте. Брошенная. Выданная на растерзание.

Но одно я знала точно – скучать мне не придётся.

В голове бушевал хаос: что происходит с Рафаэлем? Что творится со мной самой – с моей памятью, с этими провалами, с нарастающей тревогой? И как давно наша семья стала напоминать тонущий корабль, на котором уже не осталось капитана?

– Похоже, я не ошиблась, – пробормотала я, толкнув массивную дубовую дверь. Она со скрипом распахнулась, и я оказалась в библиотеке, будто вырезанной из другой эпохи.

Слово «большая» не описывало даже десятой части увиденного. Это место невозможно было представить снаружи дома. Казалось, я вошла в пространство, спрятанное между слоями реальности – туда, где логика уже не работает.

Я сделала шаг внутрь. Воздух был тяжёлым, пах пылью, старой бумагой и влажной древесиной. Каменные ступени по левой стороне уходили вниз, ведя к читальным столам и стеллажам, которые поднимались выше человеческого роста, тянулись вверх до самого стеклянного купола. Через его прозрачный свод проглядывали звёзды, холодные и прекрасные, словно инкрустация в чёрном бархате.

Я замерла, задрав голову. Купол был округлым, почти церковным, и, стоя под ним, я ощутила странный покой – как будто на мгновение всё тревожное отступило.

Спустившись вниз, я ощутила, как каждый шаг отзывается глухим эхом. Библиотека казалась живой. Молчаливой, но внимательной. Я провела рукой по корешкам старинных книг – и в тот же миг с моих пальцев сорвались золотистые искры, как будто пыль, смешанная с утренним светом. Они исчезли в воздухе, но на коже осталось покалывание, как от лёгкого разряда.

Я отдёрнула руку. Что это было?

Повторила движение – и снова. Искры. Живые, яркие, тревожные.

Это место точно было не просто библиотекой.

Любопытство, как хищная птица, склонившаяся к добыче, пересилило страх. Я отмахнулась от сомнений и потянулась к старой книге на верхней полке. В голову залетела шальная мысль: а если я схожу с ума? Галлюцинации? Но тяжесть тома в ладони была слишком настоящей. Обложка из грубой, потрескавшейся кожи источала запах пыли и старого дерева – как сундук, запечатавший в себе дыхание ушедших эпох. Вместо названия – резное изображение филина. Его глаза будто следили за мной из темноты, холодно и пронзительно, как взгляд стража, не знающего сна.

Я смахнула пыль. И тогда сердце сбилось с ритма. Филин на обложке вдруг заискрился – словно вспыхнул изнутри. В следующее мгновение яркая вспышка, как удар молнии, ослепила меня. Я инстинктивно отшатнулась, книга выскользнула из рук и с глухим стуком упала на пол.

– С книгами нужно обращаться бережнее, – раздался скрипучий, хриплый голос откуда-то сверху, как будто сам воздух решил заговорить.

Я резко вскинула голову. На верхнем стеллаже, среди книг, сидел крошечный старичок – сухой, как пергамент, с бородой до самого пола. Он смотрел на меня с нескрываемым недоверием, прищурившись, словно мудрец, пытающийся разглядеть во мне смысл.

Я невольно отступила, прижавшись к краю массивного стола, не сводя с него глаз. Он тоже изучал меня – без слов, но с той сосредоточенностью, с какой ветер щупает занавески перед бурей.

– Ну и чего уставилась? – раздражённо бросил он, словно я мешала ему заниматься чем-то важным.

– Вы… вы меня напугали, – проговорила я, стараясь звучать спокойно, хотя сердце всё ещё гулко билось. – Не стоит так подкрадываться.

– Не стоит, – отозвался он рассеянно и опустил взгляд, будто задумался о чём-то своём.

Повисла неловкая тишина. Она затягивалась, как трещина в стекле.

– Простите… но кто вы, если не секрет?

– Ах, да, – старичок встрепенулся, снова взглянув на меня, и в голосе его прозвучала сухая, почти церемониальная торжественность. – Я – Сильван. Хранитель фолиантов и страж реликвий рода Вальтер. – Он слегка поклонился.

– К вашим услугам, госпожа Ева.

Он поднялся в воздух с такой лёгкостью, будто и сам был страницей, вырванной из старой книги. Я невольно раскрыла рот, не в силах вымолвить ни слова.

– Вы… маг? – всё, на что меня хватило.

Он молча кивнул. На его ладони вспыхнули золотистые нити, струящиеся, как солнечные лучи в воде. Они тянулись ко мне – коснулись щеки, плеч, скользнули в волосы, оставляя за собой ощущение покоя и странного тепла.

– Откуда вы меня знаете? – спросила я, заворожённо глядя на эти искрящиеся нити.

Сильван лишь загадочно усмехнулся:

– Но и вы знаете меня, госпожа.

Эльфы, нимфы, летающие старцы… Я серьёзно задумалась, не сплю ли. Щипок боли подтвердил – всё это происходит наяву.

– Ох, господин идёт! – вдруг всполошился Сильван, словно воробей, угодивший в ловушку.

– Прошу вас, умоляю – не говорите ему, что видели меня! – прошептал он. – Ничего не говорите!

Прежде чем я успела хоть слово сказать, дверь библиотеки распахнулась с жутким скрипом. На пороге стоял Рафаэль.

Он смотрел на меня молча, с холодной пристальностью. Его взгляд скользнул по комнате, по книге у моих ног, потом снова вернулся ко мне – пронзительный, отстранённый.

– Ты с кем-то разговаривала?

Я краем глаза заметила: Сильван переместился на другой конец зала, паря под потолком, и отчаянно мотал головой, будто жизнь его зависела от моего ответа.

– Сама с собой, Рафаэль, – ответила я спокойно, скрестив руки. – Возможно, у меня шизофрения. Или просто не выспалась. Хотя подозреваю, тебя интересует совсем не это.

Он не ответил. Лишь перевёл взгляд на книгу у моих ног, словно она была куда важнее любого объяснения. Потом снова – на меня. Всё тот же взгляд, от которого внутри сжималось.

– Почему ты здесь? – его голос звучал сухо, почти безжизненно. – Ты знаешь, что тебе нельзя находиться в этой части дома. Библиотека была заперта. Как ты сюда попала?

Я медленно подняла брови и оглянулась на дверь. Заперта? Опять этот его театральный абсурд. Никаких замков я не видела – ни старых, ни новых. Но… дядя говорил, что библиотека действительно закрыта.

– Прости, брат мой, – проговорила я тоном, которым можно было бы объясняться перед скучающим судьёй, – но, боюсь, твоя безупречная память подвела тебя. Мы же не в сокровищнице Али-Бабы, чтобы ставить засовы на всё, что может хранить знания. Здесь – библиотека. А дух знания должен быть свободным, разве нет?

Я улыбнулась и откинула с лица прядь волос.

Рафаэль не сдвинулся. Его взгляд, тяжёлый и ледяной, словно высекал из меня правду.

– Неважно, как ты сюда попала, – произнёс он, словно вынося приговор. – Тебе не место здесь. И вообще… с этого дня ты не выходишь из дома после восьми вечера. До возвращения отца – это правило.

– Почему? – вырвалось у меня прежде, чем я успела остановить себя.

Рафаэль мгновенно напрягся. Его реакция – как боль на открытую рану. Он не любил, когда я задавала вопросы. Особенно те, что касались его правил.

Он проигнорировал мой вопрос. Его лицо застыло, как каменная маска, утратив всякое выражение – стало непроницаемым, как древний истукан. Взгляд обострился, похолодел, словно лезвие, коснувшееся кожи. Молчание тянулось, тяжёлое, как плита, положенная на грудь. Оно не требовало ответа – оно было приказом.

Я сглотнула. Раздражение вспыхнуло внутри – сухой искрой, тут же погашенной волной страха. Он медленно осматривал меня, будто видел насквозь – будто знал, где именно внутри меня дрожит слабое место.

– Ты что-то видела? – спросил он наконец. Его голос был тихим, слишком тихим. Шепот, будто из тени или издалека, словно приговор.

– Или ты пытаешься что-то скрыть?

Я замялась. Как ему объяснить? Сказать о Сильване – парящем, светящемся существе? О золотых искрах, дриаде, эльфе, живущем лесу? Это прозвучит, как начало медицинской истории болезни, не как признание. Нет, если он и подозревает, то пусть сам решает, что я просто сошла с ума. Пусть считает меня молчаливой, но не безумной.

– Нет, – сказала я, выпрямившись. Голос едва не дрогнул. – Ничего необычного. Просто… книги. Старинные фолианты. Захватывающее чтение, если разобраться.

Он ещё с минуту молча смотрел на меня, пристально, как хищник, решающий – стоит ли тратить силы на добычу. Затем повернулся и, не сказав ни слова, ушёл, оставив после себя только гнетущую тишину.

– Видишь? – раздался голос Сильвана, едва слышный, как шелест листвы. Его слова, мягкие и осторожные, вкрадчиво вернули меня к реальности. – Он чувствует. Он знает, что ты видела меня. Магия всё ещё оставляет следы… а ты была слишком взволнована.

Я сжала в руках книгу – тяжёлую, пахнущую временем и травами. Обернулась. Сильван по-прежнему сидел среди книжных башен, словно филин, наблюдающий за миром с высоты. Взгляд его был внимательным, мудрым и чуть грустным. Тёплое золотое сияние всё ещё струилось от его рук, растворяясь в воздухе, как дыхание сказки.

– Он знает о тебе? – прошептала я, не в силах заглушить дрожь сомнений.

Сильван кивнул. В его глазах отражалась целая эпоха – что-то древнее, потерянное и печальное. Мне стало не по себе – я вдруг почувствовала себя ребёнком в чужом, огромном доме, где каждая тень могла ожить.

Он вдруг заёрзал, словно маленький зверёк, пойманный в ловушку, – его лицо искажалось страхом, будто под ветром трещала старая глина.

– Что же теперь будет… – пробормотал он. – Мне было запрещено… строго-настрого… А я всё испортил. Мне влетит…

– Кто запретил? – я нахмурилась, не скрывая раздражения. – И что значит «влетит»? От кого?

Старичок замер, как будто понял что-то. Его глаза округлились, и в них проступила отчаянная мольба, заставившая меня сбиться – между жалостью и желанием встряхнуть его, как непослушного ребёнка.

– Мне нельзя было показываться, госпожа, – пробормотал он. – Это был приказ… давний, строгий, нерушимый. Но… любопытство… Оно победило. Я ведь так давно хотел увидеть вас. Вы так выросли…

Он тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу, словно стирал собственные страхи. Его лицо стало усталым, выгоревшим, как после долгой зимы.

– А теперь… теперь господин узнает. Он почувствует. И тогда… – он поник, словно высохший цветок, склонённый ветром.

Я сжала губы, пытаясь удержать смешанные чувства – жалость, раздражение, вину.

– Прекрати, Сильван, – произнесла я жёстко, хотя в голос всё же прорвался оттенок сочувствия. – Это не драма. И наказывать тебя никто не будет. Мы больше не живём в Средневековье.

Старичок Сильван лишь тихо вздохнул, покачав седой головой, как уставший от времени дуб, склоняющийся под тяжестью ветра. Его взгляд – глубокий, потускневший, пронизанный странной, недосказанной печалью – говорил о вещах, которые он либо не мог, либо не решался озвучить. Разочарование, будто тень осенней грозы, легло на его лицо, морщинистое и потрескавшееся, словно старая кора.

Но пугало меня не это.

Пугало молчание.

Молчание, в котором чувствовалось согласие с чем-то необратимым. Молчание, от которого по коже пробегал холодок – куда сильнее, чем от странных способностей Сильвана или даже ледяного взгляда Рафаэля. За этой вуалью, сотканной из недомолвок и кривых фраз, таилось нечто гораздо более опасное, чем простые тайны. И это «нечто» будило во мне целую бурю – смесь страха, любопытства и чувства полной беспомощности.

Я чувствовала себя Алисой, сбившейся с пути где-то в мрачном Зазеркалье. Мир вокруг дрожал, словно зыбь на поверхности воды, где реальность и вымысел постоянно менялись местами. Всё привычное казалось подменённым, а невозможное – пугающе реальным.

– Молодой господин… сильно изменился, – прошептал Сильван, лишь только за Рафаэлем сомкнулись тяжёлые дубовые двери. Его голос был едва различимым, дрогнувшим, как отблеск страха в пламени свечи.

– Что вы имеете в виду? – спросила я, пытаясь скрыть тревогу. Мой взгляд сам собой приковался к дверям, украшенным замысловатой резьбой. Теперь в этих узорах чудились не изящество, а угроза, застывшая в дереве.

– Тьма внутри него… растёт, – Сильван снова говорил загадками. Его слова были, как осколки зеркала: каждое отражало лишь часть картины, а вместе складывались в искажённый, тревожный образ. – Бедный мальчик… он всё делает ради семьи. Ради того, что должно сохраниться. Но платит за это своей душой… забывает себя…

– Господин Сильван, хватит! – я сорвалась. Раздражение прорвалось сквозь страх. – Говорите прямо! Что происходит с Рафаэлем? И со мной? Почему у меня в голове пустота? Почему всё здесь кажется… фальшивым? Как будто мне память стирали. Снова и снова.

– Госпожа… – начал он, но я перебила:

– Только не «госпожа». Просто Ева, – сказала я мягко, стараясь улыбнуться, будто надеясь этим разрушить ту тяжесть, что нависла между нами. Он кивнул – коротко, сдержанно, как будто это имя причиняло ему боль.

– Ева… – голос его задрожал. Он будто подбирал слова, взвешивая каждое. – Вам не приходила в голову мысль, что ваша потерянная память… не случайна? Если господин Александр так распорядился… значит, на то были причины. Я не смею говорить больше. Это – его воля. Воля Вальтера.

Я замерла. Эти слова звучали, как печать, поставленная на истину. Как приговор. Как дверь, за которой – всё, что мне нужно знать, но к которой нет ключа.

– Я не могу сказать больше, – добавил Сильван, снова с той странной, вымученной ухмылкой, что всегда выводила меня из себя.

Я знала – спрашивать дальше бессмысленно. Он будет повторять, как заведённый: «Так велел ваш дядя». Что ж… пусть тогда сам и расскажет. Рано или поздно.

Пока же – я буду наблюдать. Собирать истину по кусочкам, как мозаику из расколотого стекла.

Я хотела задать очередной вопрос – но Сильвана уже не было. Он будто растворился в воздухе.

Может, я и правда сошла с ума?

Но тут кто-то чихнул. Громко, с возмущённым выражением.

– Будьте здоровы, – откликнулась я автоматически, чуть повысив голос. В тишине огромной библиотеки моё «здоровы» прозвучало почти вызывающе.

– Благодарю! Надо бы уже навести порядок, а то пыли, как в музее мумий! – проворчал сверху голос Сильвана.

Я усмехнулась, не зная, смеяться ли на самом деле. Некоторое время бродила меж книжных стеллажей, пока не набрела на ту самую книгу – с филином на обложке. Я подняла взгляд вверх – разрешение было не произнесено, но будто витало в воздухе, как лёгкий кивок.

Я бережно сняла с полки тяжёлый том. Переплёт пах древностью – сухими травами, пеплом и кожей, пережившей не одно столетие. Прижав фолиант к груди, я медленно направилась к себе в комнату.

Вечер опустился на землю, как тяжёлый бархатный занавес, поглощая мир в полумраке – мягком, глубоком, будто дыхание самой ночи. Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как усталость, подобная медленно ползущему плющу, обвивает сознание, притупляя мысли и наполняя тело вялостью. Бархат обивки подо мной был выцветшим, как воспоминание, и таким же обволакивающим.

Тусклый свет настольной лампы с трудом разгонял тени, превратив комнату в убежище, где граница между реальностью и сном становилась зыбкой. Мир вокруг будто затаил дыхание.

В моих руках лежала книга. Она тянула к себе неосознанно – будто жила собственной жизнью. Незнакомые символы на страницах дрожали от света, и то казались бессмысленной вязью, то – чем-то важным, древним, почти сакральным. Они будоражили воображение, манили к запретному знанию.

Я провела пальцем по обложке – по изображению филина, вырезанному с филигранной точностью. Его глаза, затенённые, будто оживали под углом, и я не могла избавиться от ощущения, что он смотрит на меня. Не просто смотрит – видит меня. До самой сути. Мудрый наблюдатель или зловещий судья – я не знала. Возможно, и то, и другое.

Я встала, отдёрнула тяжёлые шторы. Окно распахнулось во тьму, и сад, дрожащий в серебре луны, выглядел как живое существо. Ветви деревьев напоминали тонкие руки, вытянутые в безмолвной мольбе. Шорохи, хруст, далекий вой – всё это сливалось в единую симфонию ночи, одновременно пугающую и чарующую.

Я вспомнила: Рафаэль запретил выходить после восьми. Эта фраза, брошенная вскользь, теперь звучала как приговор. Запрет. Ограничение. Почему? Отчего он ведёт себя так, будто я – ребёнок? Мой брат… Он всегда оставался загадкой, как книга без аннотации. Притягательный, но пугающий. Его молчание прятало больше, чем могло бы сказать тысяча слов. Я чувствовала: он что-то скрывает.

И в этот момент в саду что-то промелькнуло. Не тень – вспышка. Или силуэт. Или… Я не успела разглядеть, но сердце уже застучало быстрее. Это могла быть птица. А могла – и нет. Она была слишком быстра, слишком… нечеловеческая.

Я всмотрелась в темноту. Ветки качались, как свидетели, дающие ложные показания. Что бы это ни было – оно было рядом. Я чувствовала это.

Любопытство взбунтовалось. Страх отступил. Я больше не могла просто сидеть – я должна была действовать. Найти ответы.

Книга была в моих руках, как талисман. Я приоткрыла дверь. Дом утопал в темноте. Сквозь витражи проникали редкие лучи, складываясь на полу в призрачные узоры. Каждый мой шаг звучал предательски громко, как в чужом сне.

Мне вдруг захотелось есть. Абсурдно, но голод оказался сильнее напряжения – острый, почти физически болезненный. Я спустилась на кухню, как по туннелю, ведущему к центру лабиринта.

Яичница – первая попавшаяся мысль – получилась неожиданно вкусной, почти торжественной. Я ела молча, глядя в панорамное окно: сад снова передо мной, в другом свете. Ночь обволакивала землю, не покоряя её, а становясь с ней единым целым. Здесь всё было иначе. Даже я. Я не чувствовала себя той прежней – пугливой, запутавшейся. Было ощущение, будто я сбросила кожу – и осталась другая.

А может, я просто забыла, кем была?

Кстати, о брате, его слова о запрете выходить после восьми были весьма красноречивы, особенно в свете того, что сам он в это время спешил, словно на тайное свидание, углубляясь в чащу леса. Не имея возможности проигнорировать столь красноречивый вызов, я, проглотив остатки ужина и вымыв тарелку, ступила на холодный пол босыми ногами, стремясь догнать своего загадочного родственника.

Запрет вдруг обернулся вызовом.

Туман, словно зыбучий песок, окутал землю. Я шла вперёд, как зачарованная, погружаясь всё глубже в ночной лес, полный предчувствий. Солнце давно скрылось за горизонтом, и небо, разлитое сумерками, напоминало чернильную ткань, из которой вытканы сны. Воздух был густ, будто сам лес дышал, сдержанно, осмотрительно.

– Ну и куда теперь? – пробормотала я, разведя руки, чувствуя, как под ногами исчезла тропа. Я заблудилась. Казалось, я – фигура в лабиринте Минотавра, и выхода нет.

В этот момент, будто по волшебству, лес ожил: вспыхнули сотни крошечных огоньков, как будто звёзды осыпались с неба. Они танцевали, плавали в воздухе, создавая иллюзию сказки, какой-то чуждой, но родной одновременно. Их свет мягко освещал дорогу, что вдруг проявилась передо мной.

Луна вынырнула из-за облаков – серебряная, величественная – и её свет, пробившись сквозь кроны, пролился на землю. Не колеблясь, я ступила на тропу. Она вела меня к смотровой площадке, и там, у самого края, стоял Рафаэль. Затаившись в тени деревьев, я наблюдала за ним, пока напряжение не стало невыносимым. Что он скрывает?

Он стоял, уставившись в лес, словно в пустоту. Пальцы перебирали воздух – жест нервозности или заклинание? Тут вдруг прямо из воздуха возник шар – алый, переливающийся, словно застыла капля закатного света. Он был размером с мяч, но светил с мощью целой вселенной.

Шар плавно поднялся в небо, оставляя за собой шлейф серебристых искр. Затем вспыхнул, разлетаясь на множество граней – и лес окутался красноватым сиянием. Оно текло по корням, по траве, по коре деревьев. Я подняла ладонь, и когда искра коснулась моей кожи, я словно ощутила прикосновение самой магии – она проникала внутрь, разливаясь жаром по венам. Я закрыла глаза, охваченное чувством, которого не могла описать.

Забывшись в этом удивительном моменте, я не заметила, как передо мной появился брат. Его взгляд, полный недоброго предостережения, остановил меня, вытягивая из состояния блаженства. Внезапно я вскрикнула, отступив назад и почувствовав, как спина наткнулась на величественное, вечно молчаливое дерево. Его широкие, старые ветви смотрели на нас обоих, как будто старые хранители леса, узнавшие о нашем недоразумении.