КНИГА ПЕРВАЯ: «НИТЬ, СПЛЕТЁННАЯ ИЗ ТУМАНА»

Зал замер. Полностью. Абсолютно. Даже музыка стихла. Музыканты смотрели на меня, как заворожённые.

Я закончила. Открыла глаза.

Тишина.

Абсолютная. Мёртвая.

Потом — кто-то захлопал. Медленно. Потом — ещё кто-то. Потом — весь зал.

Но я не слышала аплодисментов. Я слышала только своё сердце, которое билось так быстро, что казалось — оно сейчас выскочит.

Что это было?

Что я спела?

Гром смотрел на меня. Его лицо было серым. Пальцы сжимали край кружки так, что костяшки побелели.

— Наоми, — тихо сказал он. — Что это было?

— Не знаю, — честно ответила я. — Я... я не знаю этих слов. Они... пришли сами.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — отвёл взгляд.

— Иди, — сказал он. — Отдохни. Сегодня ты больше не работаешь.

Я кивнула. Встала. Накинула плащ поверх платья. Вышла через чёрную дверь.

На улице шёл дождь. Мелкий, противный. Я шла по переулку, и слова песни крутились в голове, как заевшая пластинка.

Серебро на моих глазах... Я исчезну. Как будто меня не было... Только шрам на душе останется...

Я дрожала. Не от холода. От чего-то другого. От чего-то, чего я не понимала.

И где-то далеко, за туманом, за серым небом Логтирса, я почувствовала — кто-то услышал.

Кто-то ждал.

ГЛАВА Четвёртая. ПОЛУНОЧНЫЙ ШЁПОТ

I. Сон, или Как я попала туда, откуда не хотела уходить

До пансиона миссис Хэвен я добралась, словно сквозь густой, липкий кисель. Ноги были ватными, в висках пульсировала тупая, сверлящая боль, а на кончиках пальцев всё ещё ощущалось фантомное жжение от свитков, которых, как я пыталась себя убедить, не существовало.

Поднялась по скрипучей, прогибающейся под каждым моим шагом лестнице. Вошла в свою крошечную комнату на чердаке. Пахло сыростью, дешёвым мылом и пылью, которая оседала на всём, как серый иней. Разделась, не снимая даже платья — сил не было ни на что. Упала на кровать. Матрас прогнулся, пружины впились в бёдра, но это было единственным, что напоминало о реальности.

Я не хотела спать.

Потому что я знала — знала до дрожи в коленях — что если закрою глаза, я вернусь. В мир по ту сторону тумана. К Пугаку. К нему. К тому, чью ауру я чувствовала даже здесь, в Логтирсе, сквозь толщу каменных стен и серого дождя. Чёрную. Древнюю. Одинокую. Пахнущую озоном и увядшими лилиями.

Но тело было сильнее воли. Оно просто отключилось.

Сон пришёл мгновенно. Не как обычно — медленно, как погружение в тёмную, холодную воду. А как удар. Как падение в бездну, где нет дна.

И я упала.

В свет.

Белый. Густой. Тёплый. Он обволакивал меня, как парное молоко, проникал в лёгкие, в кровь, в каждую клеточку.

Я открыла глаза.

Я стояла на той же улице. В том же мокром, тяжёлом платье. С тем же пульсирующим следом на лбу. Но теперь — я видела. По-настоящему видела.

Нити.

Они были везде. От каждого дерева, от каждой травинки, от каждого камня. Они переплетались, создавая единую, гигантскую ткань мира, которая дышала, пульсировала и звенела на грани слышимости. И сквозь эту ткань — тянулась моя нить. Белая. С чёрной, пульсирующей ядом сердцевиной. Она шла вперёд. К храму.

Пугак ждал.

Я пошла. Трава под ногами была мягкой, серебристой, она шуршала, как шёлк. Где-то вдалеке — звон колокольчика, чистый и хрустальный. Воздух был холодным, чистым и таким густым, что каждый вдох казался глотком ледяной воды. Пахло хвоей, мокрой землёй и чем-то сладким, металлическим, как кровь.

Я вышла на холм. Храм стоял на том же месте. Старый. Каменный. С серыми стенами, покрытыми мхом и лишайником, который светился в полумраке тусклым фиолетовым светом. Тяжёлая дубовая дверь была приоткрыта, и из щелей сочился запах ладана и старого пергамента.

Пугак сидел на пороге. Болтал ногами в маленьких кожаных сапожках. Колокольчик на его шее звенел в такт моему сердцу.

— Ты пришла, — сказал он. Голос был звонким, но в нём слышалась древняя, тяжёлая усталость. — Я знал, что придёшь.

— Я не хотела, — честно сказала я, останавливаясь в шаге от него. — Я хотела остаться в Логтирсе. В своей убогой комнате. Где нет нитей.

— Я знаю, — он спрыгнул с порога. Упал на брусчатку беззвучно, как пёрышко. — Но ты — здесь. И это — хорошо.

Я посмотрела на него. В его больших карих глазах отражался светящийся мох храма. — Пугак... что происходит? Почему я вижу нити? В обоих мирах?

Он пожал плечами. Жест был слишком взрослым для его детского лица. — Потому что ты — мост. Между мирами. Твоя песня — открыла дверь. И теперь — ты видишь ткань.

— Какую ткань?

— Ткань реальности, — он подошёл ближе. Я почувствовала, как от него исходит тепло, как от раскалённого камня. — Всё, что ты видишь — всё связано. Каждое дерево. Каждый камень. Каждый человек. Каждый дух. Нити — это связи. И ты — теперь видишь их.

— Почему?

— Потому что ты — видящая, — он посмотрел на меня серьёзно. — Но теперь — ты видишь больше. Ты видишь не только ауры. Ты видишь — структуру. Ты видишь, как миры держатся вместе. И как они могут развалиться.

Я закрыла глаза. В голове крутилось: «Я не просила этого. Я не хотела этого. Я просто хотела сдать экзамен по демонологии и не умереть от голода».

— Что мне делать? — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит.

— Учиться, — сказал Пугак. — Учиться контролировать. Иначе — нити тебя контролируют. Они запутают тебя. И ты станешь частью узора. Навсегда.

— Как?

— Свитки, — он кивнул на тяжёлую дубовую дверь храма. — Внутри — старые свитки. Муданг — шаманы — писали их сотни лет назад. Они знали, как видеть. Как плести. Как чинить.

— Чинить?

— Нити, — он посмотрел на меня. — Некоторые — рвутся. Некоторые — гниют. Некоторые — опасны. И ты — можешь их чинить. Или — рвать.

Я посмотрела на храм. На символы, вырезанные на косяках, которые я не могла прочитать, но которые заставляли кожу на руках покрываться мурашками.

— Покажи, — сказала я.

II. Свитки, которые кусаются

Внутри храма было темно. Пахло сыростью, пылью, воском и чем-то ещё — старым. Как в библиотеке, где книги не открывали сто лет, и где сами книги давно забыли, что такое свет.

Пугак зажёг свечу. Маленькую. Тонкую. Огонёк дрожал, но не гас, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

— Иди за мной, — сказал он.

Мы спустились в подвал. Ступени были стёрты тысячами ног. Внизу, в сундуке, который пах ладаном, сушёной полынью и чем-то сладким — лежали свитки.

Одиннадцать.

Кожаные переплёты, потрёпанные, с пожелтевшими страницами. Написаны на языке, который я сначала не могла прочитать. Буквы были чужие. Острые. С завитками, похожими на когти или корни деревьев. Но смысл — просачивался. Как будто свитки сами хотели, чтобы я их поняла. Они шептали мне прямо в мозг.

Я села на холодный каменный пол. Развернула первый свиток.

И — увидела.

Не слова. Образы. Знания. Истории, которые вспыхивали в голове, как молнии.

«В начале была Ткань. И Ткань была едина. И пришли Первые — и разделили её. На миры. На слои. На реальности. И оставили Нити — чтобы держать их вместе. И сказали: "Пока Нити целы — миры целы. Но если Нити порвутся — миры сольются. И погибнут"».

Я моргнула. Сердце колотилось где-то в горле.

— Пугак... это правда?

Он сидел рядом. Смотрел на свиток. — Да, — тихо сказал он. — Это — история. Не миф. Не легенда. История.

— И... Нити — рвутся?

— Иногда, — он пожал плечами. — Естественный износ. Или — кто-то рвёт. Специально.

— Кто?

— Те, кто хочет хаоса, — он посмотрел на меня. В его глазах мелькнул страх. — Те, кто хочет, чтобы миры слились. Чтобы стать богами. Чтобы питаться болью умирающих реальностей.

Я почувствовала, как у меня по спине бегут мурашки. Холод пробрал до костей.

— И... моя песня — рвёт Нити?

Пугак молчал. Долго. Свеча в его руке дрогнула.

— Не рвёт, — сказал он наконец. — Но — ослабляет. Каждая песня — каждая эмоция — каждое чувство — делает трещину больше. Ты — маяк, Мартиша. И они видят твой свет.

— И... что будет, если трещина станет слишком большой?

— Миры сольются, — он посмотрел на меня. — И — погибнут. Всё живое превратится в пыль.

Я закрыла глаза. В голове крутилось: «Я не хотела. Я не знала. Я просто пела, потому что музыка была во мне».

— Что мне делать? — прошептала я.

— Учиться, — сказал Пугак. — Учиться плести. Чинить. Держать Нити целыми.

— Как?

— Свитки, — он кивнул на пергамент. — Здесь — всё написано. Но — будь осторожна. Свитки — живые. Они — кусаются.

— Что значит «кусаются»?

— Значит — кусаются, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего детского. — Некоторые знания — опасны. Если ты не готова — они тебя ранят. Они выжгут то, что ты не способна удержать.

Я посмотрела на свиток. На буквы, которые светились в свете свечи тусклым, багровым светом.

— Я готова, — сказала я.

— Посмотрим, — он пожал плечами.

Я развернула второй свиток.

И — вскрикнула.

Боль. Резкая. Адская. Как от удара раскалённым железом. Как от прикосновения к открытому пламени.

Я уронила свиток. Посмотрела на руки.

На подушечках пальцев — ожоги. Маленькие. Красные. Кожа сморщилась, пошёл лёгкий дымок, пахнущий палёной плотью.

— Я же предупреждал, — Пугак посмотрел на меня. — Свитки — кусаются.

— Почему? — я прижала руку к груди. Боль пульсировала, в такт моему сердцу. — Это же просто бумага!

— Потому что знание — опасно, — он подошёл ближе. Его аура вспыхнула, согревая меня. — Некоторые вещи — нельзя знать. Пока ты не готова. Иначе — они тебя сломают. Твой разум не выдержит веса истины.

Я посмотрела на свиток. На буквы, которые теперь казались злыми, насмешливыми.

— Что... что я сделала не так?

— Ты открыла не тот свиток, — Пугак поднял его. Осторожно. Как живое, ядовитое существо. — Этот — для тех, кто уже умеет плести. Для Ткачей. А ты — ещё нет. Ты — только видишь.

— И... что мне делать?

— Начать с первого, — он протянул мне первый свиток. — Тот, который не укусил.

Я взяла его. Осторожно. Кончиками пальцев, стараясь не касаться обожжённой кожи.

Буквы светились. Мягко. Тепло. Как будто свиток одобрил мой выбор.

Я начала читать.

И — увидела.

«Нити — это не просто связи. Это — жизнь. Каждое существо — имеет Нить. И когда существо умирает — Нить не рвётся. Она — возвращается в Ткань. Чтобы стать частью нового. Чтобы дать жизнь новому. И тот, кто умеет видеть Нити — может плести. Может чинить. Может — создавать».

Я моргнула. Слёзы выступили на глазах от боли в пальцах, но я не отрывала взгляда от страниц.

— Пугак... я могу чинить Нити?

— Можешь, — он кивнул. — Если научишься.

— Как?

— Практикой, — он усмехнулся. — И — болью. Без боли магия не работает. Боль — это цена, которую ты платишь реальности за вмешательство.

Я посмотрела на свои пальцы. На ожоги. Они пульсировали, напоминая о моей дерзости.

— Больно, — прошептала я.

— Знаю, — он положил руку мне на плечо. Его пальцы были горячими. — Но — необходимо. Иначе — ты не сможешь защитить ни себя. Ни — меня. Ни — его.

Я закрыла глаза. В голове крутилось: «Я не хотела этого. Я не просила этого. Но — теперь я здесь. И — я должна».

— Хорошо, — сказала я, открывая глаза. — Учи меня.

Пугак улыбнулся. Впервые — по-настоящему. В этой улыбке было столько облегчения и надежды, что у меня сжалось сердце.

— Тогда — начнём, — он сел рядом. — С самого начала. С того, как видеть.

III. Рассвет, или Как я поняла, что всё только начинается

Я проснулась от того, что кто-то стучал в дверь.

Резко. Громко. Как удар молотком.

— Мартиша! Ты жива там? Открывай! Солнце давно встало, а ты всё спишь!

Я села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, как пойманная птица. В голове — туман. Запах корицы. Звон колокольчика. Мир по ту сторону тумана.

Это был сон.

Наверное.

Я провела рукой по лицу. Щёки горели. Я посмотрела на руки.

На подушечках пальцев — ожоги. Маленькие. Красные. Как от прикосновения к раскалённому металлу.

Они — настоящие.

Я встала. Подошла к умывальнику. Пустила воду — тонкую, ржавую, пахнущую железом. Подставила лицо под струю. Холодная. Живая. Настоящая. Капли скатывались по щекам, оставляя за собой дорожки, похожие на слёзы. Но я не плакала. Я просто умывалась. Пыталась смыть с себя сон.

Потом посмотрела в зеркало. Тусклое, с чёрными точками амальгамы по краям.

След на лбу — ярче. Он светился. Тонким, серебристым светом. Как нить. Как обещание. Как приговор.

Я провела пальцем по нему. Он не стирался. Он был внутри кожи.

— Мартиша! — голос миссис Хэвен из-за двери стал раздражённым. — Я не буду стучать вечно! У меня гости внизу, мне нужен чистый передник!

— Иду! — крикнула я. Голос прозвучал хрипло, чужим.

Оделась. Белое платье — холодное, накрахмаленное, как броня. Волосы — в тугой пучок, так, что виски натянулись. След на лбу — не спрятала. Он был слишком яркий для этого. Пришлось надеть чепчик. Тонкий, белый, с кружевами, которые миссис Хэвен называла «монашескими».

Взяла сумку. Вышла.

На улице шёл дождь. Серый. Противный. Как всегда. Булыжники скользили под ногами, покрытые чёрной слизью. Воздух пах гнилью и мокрой шерстью.

Но я — изменилась.

Я это чувствовала кожей. Нити. Они были везде. От каждого прохожего. От каждого дома. От каждого фонаря. Они переплетались, как паутина, создавая единую ткань города. И сквозь эту ткань — тянулась моя нить. Белая. С чёрной внутри. Вверх. В небо. В туман.

Я остановилась посреди моста. Посмотрела на свои руки. Ожоги ныли, но я не чувствовала страха. Я чувствовала силу.

Где-то в другом мире, за тонкой тканью реальности, кто-то смотрел на меня.

Кто-то с золотыми глазами. Кто-то с девятью хвостами. Кто-то, кто ждал меня пятьсот лет.

Я провела пальцем по чепчику, чувствуя, как след пульсирует в такт моему сердцу.

И я — не знала, хочу ли я, чтобы он перестал ждать.

ГЛАВА Пятая. ШЁПОТ БЕЗУМИЯ

I. Визуальный шум, или Как я научилась ходить с закрытыми глазами

Академия Демонического Искусства больше не была просто зданием из холодного камня и тёмного дерева. Для меня она превратилась в гигантский, пульсирующий организм, опутанный миллионами невидимых для других сосудов.

Я шла по коридору третьего этажа, стараясь не смотреть по сторонам. Это было ошибкой. Стоило мне расслабить фокус, и мир взрывался красками и звуками, которых не существовало в природе. От каждого студента, от каждой каменной статуи, от каждого факела, чьё пламя колебалось в стеклянных колпаках, тянулись нити. Серебряные нити дружбы переплетались с багровыми жгутами соперничества, издавая тонкий, противный звон. Тонкие, почти прозрачные паутинки страха тянулись от первокурсников к старшим, прилипая к моей коже, как липкая пыль.

Каждая нить звенела. Не звуком — ощущением. Как будто кто-то проводил мокрой, грязной тряпкой по стеклу внутри моего черепа. Голова раскалывалась, в висках пульсировала тупая боль, а на языке стоял привкус медной монеты.

Я прижалась спиной к холодной стене, чувствуя, как камень проступает сквозь тонкую ткань платья. Камень был живым — я видела, как от него тянутся толстые серые нити к фундаменту, к земле, к самому городу. Он держал Академию, как старик держит посох, и эта тяжесть давила мне на плечи.

— Мисс Вильфрид. Вы снова смотрите туда, куда вам не следует.

Голос прозвучал негромко, но воздух вокруг мгновенно стал плотнее, словно кто-то откачал из коридора кислород. Температура упала на несколько градусов. Запах увядших лилий и озона после грозы вытеснил затхлый аромат старой штукатурки.

Я замерла.

Корнелиус Ангерсти стоял в нише высокого арочного окна. Он не смотрел на меня — он смотрел на дождь, барабанящий по витражу. Вода стекала по цветным стёклам, преломляясь в грязно-серые ручейки, и от этого его лицо казалось разбитым на осколки — синий, красный, золотой. Ни один из цветов ему не шёл, но оторвать взгляд я не могла.

Его аура... Она не была просто чёрной дырой, как в первый день. Теперь я видела её структуру. Это был вихрь. Медленный, тяжёлый, затягивающий всё в свою воронку. И от центра этого вихря, прямо из его груди, к моему лбу тянулась тонкая, алая нить. Она дрожала, как струна, по которой только что ударили смычком.

— Я смотрю на нити, сэр, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я провела тыльной стороной ладони по носу, чувствуя влагу. Кровь. Опять кровь. — Их сегодня слишком много. Они шумят.

Он медленно повернул голову. Фиолетовые глаза, обычно холодные и неподвижные, сейчас казались тёмными, почти чёрными. В них читалось не любопытство энтомолога, изучающего жука, а что-то гораздо более опасное. Узнавание. И страх.

— Шум можно заглушить, Мартиша, — он произнёс моё имя так тихо, что оно потонуло в стуке дождя по стеклу. Но я услышала. Я всегда слышала его. — Но только если вы перестанете сопротивляться течению.

Он сделал шаг ко мне. Расстояние сократилось до опасного минимума. Я почувствовала, как его аура касается моей — не давя, а обволакивая, как тяжёлый бархатный плащ. Моя алая нить натянулась, звеня где-то на грани слышимости, отдаваясь болью в зубах.

— Учитесь не видеть, — продолжил он, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, которая появлялась, когда он говорил о важном. — Не закрывать глаза. А именно — не видеть. Пропускать нити сквозь себя, как река пропускает воду. Река не пытается удержать каждую каплю. Она просто течёт.

— А если я не смогу? — прошептала я. Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, чтобы отвлечься от головной боли.

Его губы дрогнули. Едва заметно. Это была не улыбка. Это была тень улыбки. Усмешка человека, который слишком хорошо знал ответ.

— Тогда, — он сделал ещё один шаг, и теперь его плащ почти касался моего платья, — нити начнут видеть вас. И поверьте мне, мисс Вильфрид, то, что они увидят, вам не понравится.

Он поднял руку. Я затаила дыхание, ожидая, что он коснётся моего лба — того самого места, где под чепчиком пульсировал светящийся след. Но его пальцы остановились в сантиметре от моей кожи. Я почувствовала холод, исходящий от них. Не физический — какой-то другой. Холод древнего существа, которое слишком долго было одно и разучилось прикасаться к живым.

— Уходите, — выдохнул он, и в его голосе прорезалась хрипота, которой раньше не было. — Пока я не решил проверить, насколько прочна ваша белая нить на разрыв.

Я отступила. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках. Я не испугалась. Я почувствовала... внимание. Его и своё. И это пугало меня гораздо больше любой угрозы.

Я развернулась и пошла по коридору. Спина горела. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, как ладонь на плече. Он смотрел мне вслед. Я знала это. Я видела краем глаза, как его алая нить тянулась за мной, дрожа, как нить паука, которую задел ветер.