КНИГА ПЕРВАЯ: «НИТЬ, СПЛЕТЁННАЯ ИЗ ТУМАНА»

Ангелина Ильина

КНИГА ПЕРВАЯ: «НИТЬ, СПЛЕТЁННАЯ ИЗ ТУМАНА»

КНИГА ПЕРВАЯ: «НИТЬ, СПЛЕТЁННАЯ ИЗ ТУМАНА»

ГЛАВА 1. СЕРЫЙ ГОРОД, КОТОРЫЙ ПАХНЕТ УГЛЁМ И РЖАВЧИНОЙ

Логтирс не просыпался. Он выползал из-под тяжелого, свинцового одеяла ночи неохотно, как старый, битый жизнью пёс, которого пнули сапогом в бок.

Серое небо висело над городом так низко, что казалось: протяни руку, и пальцы утопнут в нём, как в густой, прогорклой сметане. Дождь не шёл. Он существовал. Висел в воздухе мелкой, противной взвесью, от которой волосы мгновенно прилипали к щекам, а воротник куртки становился тяжёлым, как ржавая цепь на шее у каторжника. Воздух был густым, почти осязаемым, и пах он не просто сыростью. Он пах рекой — тухлой, железистой, с тошнотворно-сладковатыми нотками разлагающейся органики, которую город веками смывал в свои подземные коллекторы.

Я шла по мостовой, и каждый мой шаг отдавался в глубоких лужах глухим, чавкающим звуком. Булыжники здесь были старыми, неровными, со щелями, в которых копилась чёрная, маслянистая вода. Где-то в узких, кривых переулках хрипло каркала ворона — или не ворона. В этом городе с утра до ночи никогда не знаешь, кто смотрит на тебя с карниза, прячась в тени.

Я втянула голову в плечи, пытаясь спрятать шею от холодного, колючего ветра, который пробирался под воротник, как живое, голодное существо. Пальцы в старых перчатках — тех самых, что продувались насквозь — потеряли чувствительность ещё на полпути к мосту. Левая перчатка, та, где на среднем пальце была дырка, зашитая грубой, вощёной ниткой, цеплялась за всё: за край потёртой сумки, за медную пуговицу пальто, за собственные мысли.

В сумке лежали конспекты по демонологии, перо с чернильницей, кусок чёрного хлеба, завёрнутый в промасленную бумагу. Хлеб был вчерашний, чёрствый, но я знала, что к обеду он станет мягче, если положить его в карман, ближе к телу, чтобы он впитал тепло кожи. В кармане звенели три медных монеты, которые я заработала вчера в таверне. А в голове крутился список дел — длинный, как моя жизнь, и такой же бесполезный:

Первое. Не опоздать на лекцию старшего Вольранга. Он в прошлый раз поставил мне «неуд» за то, что я посмотрела ему в ауру и сказала, что он боится собственной тени. Буквально.

Второе. Забрать чистый передник из прачечной. Вчерашний пропах элем, жареным луком и чужим потом, а сегодня — выходной. Выходной — это значит шаль. Выходной — это значит Наоми.

Третье. Купить новые перчатки. Старые продуваются, а к вечеру в таверне от них не остаётся ничего, кроме дыр.

Я остановилась на середине моста. Ветер дунул в лицо, принёс запах реки — тухлой, железистой, с нотками чего-то сладковатого, что я не могла назвать. Рука сама потянулась к карману, где лежал сложенный вчетверо пергамент. Письмо матери. Три месяца назад я написала его, но так и не отправила.

Что я могла написать? «Всё хорошо»?

Это была бы ложь. Но я говорила её уже три месяца, с тех пор, как приехала сюда, в Логтирс, и эта фраза стала такой же привычной, как серый, липкий туман за окном.

Всё хорошо.

Она не спит по ночам. Она видит сны, которых не должна видеть. Она слышит голоса, которые зовут её именем, которое ей не принадлежит.

Всё хорошо.

Я сунула руку глубже в карман. Пальцы сжались вокруг пергамента так сильно, что бумага хрустнула. Я знала, что если вытащу его сейчас — если разверну и прочитает своё же враньё — то не смогу идти дальше. А идти надо. Всегда надо.

Я убрала руку из кармана и пошла дальше. Мост заканчивался, и впереди, сквозь пелену дождя, проступали они — чёрные кованые ворота Академии Демонического Искусства.

Они были высокими, как рёбра какого-то мёртвого левиафана, со шпилями, которые терялись в низких облаках, и с горгульями на углах, которые, клянусь, поворачивали головы, когда ты проходил мимо. Я видела это. Не ауры — нет, я старалась не смотреть. Но краем глаза, периферийным зрением, которое предавало меня каждый раз, я чувствовала: каменные твари дышали в такт городу. Медленно. Тяжело. Как спящие хищники, которые ждут, когда добыча сама подойдёт ближе.

Я остановилась перед воротами, как останавливалась каждый день уже три недели. И, как каждый день, почувствовала, как желудок скручивается в тугой, болезненный узел.

Это место не приветствовало гостей. Оно их проглатывало. Медленно. С чавканьем.

Я провела ладонью по лицу, размазывая капли дождя по щекам. Я знала, что выгляжу жалко: мокрые волосы прилипли к вискам, белое платье — эта проклятая униформа, которую я ненавидела каждой клеточкой кожи — стало полупрозрачным от влаги, а на правом рукаве, там, где вчера зацепилась за ржавый гвоздь, уже расползалось бурое пятно.

Держись, Тиша, — сказала я себе мысленно. Ещё один день. Ещё одна лекция. Ещё один час.

Я сделала шаг вперёд.

— Смотри под ноги, «теплокровная».

Голос раздался слева. Он был ленивым, тягучим, как сироп, в котором тонут мухи. Я обернулась.

Парень с серебристыми волосами, зачёсанными назад с педантичной точностью, стоял, прислонившись к мокрому столбу, и смотрел на меня с тем выражением, которым смотрят на пятно, которое не отстирывается. Его плащ — мокрый, тяжёлый, с маслянистым блеском — был расстёгнут наверху, и я видела, как под тонкой тканью рубашки проступают острые ключицы. Клыки чуть длиннее, чем положено человеку. Он улыбался — или скалился. В этом городе разница была тонкой.

— Здесь не прачечная, чтобы ходить в таком тряпье, — произнёс он, проходя мимо.

Его плечо жёстко врезалось в моё, оставляя на белом платье грязное, маслянистое пятно. Я почувствовала, как ткань пропитывается чем-то холодным и липким, пахнущим гнилью и чужой злобой. Я не стала оборачиваться. Не стала отвечать. Просто сжала ручку сумки так, что костяшки пальцев побелели.

Вокруг послышался тихий, злобный смешок. Сотни глаз — студентов, которые толпились у ворот, как стая голодных ворон, — уставились на меня. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Не от стыда. От злости.

Я была здесь чужой. Единственным теплокровным существом в этом муравейнике хищников. И самым заметным.

Белое платье. Чистое, накрахмаленное, с высоким воротником, подпирающим подбородок, и длинными рукавами, застёгнутыми на множество мелких пуговиц. Оно казалось ослепительно ярким на фоне мокрого булыжника и серых, покрытых копотью стен. Эта униформа была символом чистоты, непорочности и... полной беззащитности. Здесь, среди теней, я выглядела как свежая рана на теле монстра. Как мишень.

Я опустила голову, пытаясь спрятать лицо за мокрой прядью волос. Мои пальцы сами собой сжались в кулаки. Ногти впились в ладони — сквозь дырявую перчатку. Я считала: раз, два, три. На «три» я всегда могла заставить себя идти дальше. На «три» я всегда могла притвориться, что не вижу.

Но сегодня — сегодня было сложнее.

Потому что стоило мне моргнуть, и мир вокруг вспыхивал красками, которых не существовало в природе. Я не просила об этом. Не училась. Просто — видела. С рождения.

Ярко-алый всполох слева — парень с золотыми волосами смеялся, показывая идеальные зубы, но что-то в его плечах, в том, как он сжимал кулаки, кричало о ярости. Болезненно-зелёное мерцание справа — девушка с фарфоровым личиком и локонами цвета спелой пшеницы смотрела на подругу, и уголки её губ были опущены так низко, что мне физически захотелось провести по ним пальцем и поднять вверх.

Я зажмурилась. Раз. Два. Три.

Когда открыла глаза, стало только хуже. Моя белая одежда казалась магнитом для всех этих грязных, колючих энергий. Они липли к ткани, оставляя невидимые, но ощутимые пятна. Я чувствовала их кожей — как лёгкое покалывание, как электричество перед грозой.

Мне хотелось сказать этому серебряноволосому всё, что я думаю о его манерах. Хотелось сказать, что его улыбка не достигает глаз. Что его плечи напряжены так, будто он ждёт удара в спину. Что он боится — не меня, нет, — а того, что я увижу в нём то, что он прячет от всех.

Но язык предательски онемел.

— Мисс Вильфрид?

Этот голос не был громким. Он был тихим, бархатистым, но от него по спине пробежал такой холод, что волосы на затылке встали дыбом. Не от страха — от чего-то другого. От ощущения, что воздух вокруг внезапно стал плотнее, как перед грозой, когда небо опускается так низко, что кажется — протяни руку, и пальцы упрутся в облака. Температура в воздухе упала на десять градусов. Запах озона и увядших лилий вытеснил вонь реки.

Смех мгновенно оборвался. Толпа студентов расступилась, словно вода перед носом корабля, образуя идеальный, пугающе ровный коридор.

Я подняла голову.

На верхней ступени главного крыльца стоял он. Корнелиус Ангерсти. Директор.

Даже на расстоянии я увидела это. Не ауру — нет, я старалась не смотреть. Но что-то в нём было... неправильным. Слишком неподвижным. Слишком... пустым. Как будто пространство вокруг него работало иначе. Как будто он был не человеком, а дырой в ткани мира, которая втягивала в себя свет, звуки, сам воздух. Каменные горгульи на воротах, казалось, замерли, боясь шелохнуться в его присутствии.

Его фиолетовые глаза, холодные и неподвижные, бурили меня насквозь. Я почувствовала себя прозрачной. Будто он видит не просто мою одежду или лицо, а каждую мою мысль, каждый страх, каждую ложь, которую я когда-либо говорила.

Он начал спускаться. Медленно. С грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется, потому что бежать некуда.

Тук. Тук. Тук.

Стук его трости из чёрного дерева с серебряным набалдашником о мокрый камень отдавался в моих висках, синхронизируясь с бешеным стуком сердца. Я считала шаги. Раз. Два. Три. На «три» я должна была заставить себя не отступить. Не опустить глаза. Не показать, что боюсь.

Он остановился в шаге от меня. Теперь я могла разглядеть детали: безупречный крой тёмного фрака, бледность кожи, похожей на мрамор, и вертикальные зрачки, которые слегка расширились, когда он посмотрел на меня.

От него пахло старой бумагой, озоном после грозы и чем-то сладковато-приторным, напоминающим увядшие лилии на могиле. Запах был тяжёлым, обволакивающим, как старый плед, который долго лежал в сундуке с травами.

— Вы опаздываете на три минуты и двенадцать секунд, — произнёс он. Его голос был ровным, без единой эмоции, но от него завибрировали стёкла в фонарях.

Страх был липким и противным, скользящим по коже. Но где-то глубоко внутри, там, где жила та часть меня, которая выживала на улицах Логтирса, зажглась искра упрямства.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Я чувствовала, как дырка в перчатке цепляется за ткань, как холодный ветер пробирается под воротник, как капли дождя стекают по шее, попадая за воротник платья. Я чувствовала всё — и это было моё оружие.

— Карета сломалась на мосту, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И... ваш декоратор плохо видит в темноте. Фонари у ворот не горят уже неделю. Это небезопасно. Даже для таких, как вы.

Повисла мёртвая тишина. Даже дождь, казалось, перестал шуметь.

Кто-то из студентов тихо ахнул. Я услышала, как чьи-то пальцы сжали край плаща — ткань зашуршала. Кто-то побледнел так, что стал почти прозрачным. Я видела это краем глаза — не ауры, нет, я старалась не смотреть, — но то, как люди отступали на шаг, как отворачивались, как прятали руки в карманы.

Корнелиус не моргнул. Но уголок его губ дрогнул. Едва заметно. Это была не улыбка. Это была усмешка энтомолога, который нашёл жука с необычной окраской.

В его глазах мелькнула искра. Не гнева. Интереса. Холодного, расчётливого, опасного интереса.

— Смелость или глупость, мисс Вильфрид? — тихо спросил он, делая ещё один шаг. Теперь он нависал над мной, заслоняя серое небо. — В этой Академии они часто идут рука об руку, приводя к одному концу.

Он наклонился ближе. Его дыхание было ледяным, обжигающим щёку. Я чувствовала запах лилий сильнее — теперь он заполнял всё, вытесняя воздух, запах дождя, запах моего собственного страха.

— Вы видите то, чего не должны видеть, — прошептал он так, что слышала только я. — Вы чувствуете то, что другие прячут веками. Помните об этом. Здесь каждая тень имеет зубы, и большинство из них жаждут вашей крови. Не потому, что вы человек. А потому, что вы — зеркало, в которое они боятся заглянуть.

Я сглотнула. Горло было сухим, как наждачная бумага. Я хотела ответить — хотела сказать, что не просила быть зеркалом, что не просила видеть то, что другие прячут, что я просто хочу закончить Академию, вернуться домой, написать матери, что всё хорошо.

Но слова застряли в горле.

Он выпрямился и хлопнул в ладоши.

Звук был резким, как выстрел. Эхо разнеслось по двору, заставляя вздрогнуть даже самых смелых. Каменные горгульи, казалось, дрогнули.

— Добро пожаловать в Ад, дети, — произнёс он громко, обращаясь ко всем, но глядя только на меня. — А теперь — в классы. У нас много работы. И мисс Вильфрид...

Он бросил на меня последний взгляд, полный обещания тайн.

— Постарайтесь оставаться чистой. Хотя бы сегодня. Грязь с души смыть сложнее, чем с ткани.

Он развернулся и пошёл вверх по ступеням, его чёрный плащ развевался за спиной, словно крылья огромной птицы.

Я стояла, не двигаясь. Моё сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Но странное дело — страх, который минуту назад сжимал мою грудь, теперь сменился чем-то другим. Любопытством.

Он знает, — подумала я. Он знает, что я вижу. И ему это... интересно?

Толпа снова сомкнулась, но теперь уже с другой энергией. Страх сменился любопытством. К мне подошла та самая девушка с зелёными локонами. Её аура — нет, я поправила себя, её плечи, её осанка, то, как она сжимала пальцы — всё ещё сочились завистью, но теперь в них примешивалось нечто новое — осторожность.

— Ты действительно видела, что фонари не горят? — спросила она, прищурившись. — Или просто болтаешь, чтобы впечатлить Директора?

Я медленно повернула голову. Посмотрела на девушку. На её лицо. На то, как она теребит прядь волос, как избегает смотреть прямо в глаза, как её кадык ходит вверх-вниз, когда она сглатывает.

— Я вижу многое, — ответила я, стряхивая грязное пятно с плеча. Оно не отстирывалось. Оно въелось в ткань, как печать. — Например, то, что ты боишься своего отражения.

Девушка побледнела и отшатнулась, словно её ударили. Её пальцы сжались на краю плаща так, что ткань зашуршала. Вокруг послышался шёпот.

Я не стала ждать продолжения. Подхватив сумку, я направилась к огромным дубовым дверям Академии. Внутри пахло воском, старой древесиной и чем-то металлическим, напоминающим кровь.

Я переступила порог.

И не знала, что только что сделала первый шаг в мир, из которого нет возврата.

ГЛАВА Вторая. СВИТКИ, КОТОРЫЕ КУСАЮТСЯ

I. Утро, которое пахло хвоей и ложью

Я проснулась от того, что подушка пахла хвоей.

Нет. Не хвоей. Чем-то старым, диким и холодным. Тем запахом, который остался на мне после сна — сна, который я не помнила, но кожа моя помнила каждую секунду. Как будто я не спала в своей крошечной комнате на чердаке пансиона миссис Хэвен, где стены были покрыты отслаивающимися обоями в горошек, а с потолка свисала паутина, похожая на кружево. Как будто я провела ночь в заброшенном храме, окружённом мёртвыми вишнями и туманом, который дышал, поднимаясь и опускаясь, как грудь спящего зверя.

Я открыла глаза.

Потолок был обычный. Треснувший. С тёмным пятном в форме какого-то не то острова, не то животного — я каждое утро разглядывала его, и каждое утро оно казалось мне чем-то новым. Сегодня — похоже на разорванное крыло летучей мыши. За окном барабанил дождь, и ржавые трубы в стене издавали протяжный, утробный стон, словно внутри них тонули призраки.

Значит, я в Логтирсе. Значит, это был сон.

Наверное.

Я села на кровати. Матрас скрипнул, пружины впились в бёдра. Сердце колотилось где-то под рёбрами, как пойманная птица, бьющаяся о клетку. Руки дрожали. И — клянусь — кожа помнила. Помнила чей-то взгляд. Золотые глаза с вертикальными зрачками, в которых горело расплавленное солнце. Шрам на левой щеке, пересекающий бледную кожу, как молния над горизонтом. Девять хвостов, которые двигались медленно, тяжело, как водоросли в медленной, тёмной реке.

Я провела ладонью по лицу. Щёки горели, словно к ним приложили раскалённые монеты.

— Мартиша, — прошептала я в пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Ты серьёзно? Древний дух из какого-то сна. А ты... ты даже не помнишь его имени.

Пустота не ответила. Она вообще была на редкость бесполезным собеседником. Только за окном, где-то далеко, за пеленой свинцового неба, хрипло каркала ворона — или не ворона. В этом городе с утра до ночи никогда не знаешь, кто смотрит на тебя с карниза.

Я встала. Пол под босыми ногами был ледяным, покрытым тонким слоем липкой пыли. Я подошла к умывальнику. Пустила воду — тонкую, ржавую, пахнущую железом и старой медью. Подставила лицо под струю. Холодная. Живая. Настоящая. Капли скатывались по щекам, оставляя за собой дорожки, похожие на слёзы. Но я не плакала. Я просто умывалась. Пыталась смыть с себя сон. Пыталась смыть с себя его.

Потом посмотрела в зеркало. Тусклое, с чёрными точками амальгамы по краям, оно отражало моё лицо как в мутной воде.

И увидела это.

На моём лбу — между бровями — был тонкий, едва заметный след. Как от прикосновения. Как от поцелуя. Но не человеческого. Слишком лёгкий. Слишком... чужой. Он не был красным от трения. Он светился изнутри. Тонким, серебристым светом, который пульсировал в такт моему сердцебиению.

Я провела пальцем по следу. Он не стирался. Не размазывался. Как будто он был внутри кожи. Не на ней.

Паника, холодная и липкая, поползла по позвоночнику. Я схватила мыло — тем самым, жёлтым, кусковым, которое миссис Хэвен называла «прачечным» и которое пахло дешёвым щёлоком. Стала тереть. Потом — уксусом, который нашла на полке среди пузырьков с просроченными лекарствами и засохшими тюбиками. Потом — тёрла так сильно, что кожа покраснела, стала горячей, болезненной, начала саднить.

Ничего.

След светился. Ярче. Как нить. Как та самая, которую я видела во сне, тянущуюся из моего лба в бесконечность.

Я посмотрела на руки.

И замерла.

На подушечках пальцев — ожоги. Маленькие. Красные. Как от прикосновения к раскалённому металлу. Как от свитков, которые...

Свитки.

Я закрыла глаза. В памяти всплыл храм. Пыль, танцующая в лучах света. Воск, капающий на каменный пол. Свеча, которая не гасла, хотя вокруг дул ветер, пахнущий озоном. Какой-то маленький дух, который сидел на столе и болтал ногами. И свиток, который укусил меня так, что я вскрикнула, почувствовав, как кожа шипит и пахнет палёной плотью.

Это был сон.

Но ожоги — настоящие.

Я поднесла пальцы к свету, пробивавшемуся сквозь грязное, перекошенное окно. Ожоги пульсировали. В такт моему сердцу. Как будто свитки, которые меня укусили, оставили внутри меня что-то живое. Что-то, что теперь росло, питаясь моим страхом.

— Отлично, — пробормотала я своему отражению. — Просто отлично. Теперь я не только теплокровная уродина в Академии демонов. Теперь я ещё и ходячий светящийся знак. С ожогами. И со следом на лбу. Прямо как мишень для охотников за головами.

Отражение молчало. Оно вообще было на редкость бесполезным собеседником. Только глаза — мои глаза — смотрели на меня с какой-то новой, пугающей глубиной. Словно за ними стоял кто-то ещё. Словно кто-то смотрел сквозь меня.

Я оделась. Белое платье — холодное, накрахмаленное, stiff, как броня. Воротник натирал шею. Волосы — в тугой пучок, так, что виски натянулись, и в голове забилась тупая боль. След на лбу — не спрятала. Он был слишком яркий для этого, он пробивался сквозь любую ткань. Пришлось надеть чепчик. Тонкий, белый, с кружевами, которые миссис Хэвен называла «монашескими». Он чесался, колол лоб, но скрывал свечение.

Миссис Хэвен, хозяйка пансиона, наверняка будет ругаться, что я выгляжу как монашка-неудачница, заблудившаяся в притоне. Но мне было всё равно.

Я вышла из комнаты. Лестница скрипнула под ногами — каждую ступеньку я знала наизусть, каждую её песню, каждый шипящий выдох старых досок. Внизу пахло жареным луком, прогорклым маслом и чем-то, что миссис Хэвен называла «горячим питьём», но что на самом деле было горячей водой с привкусом цикория, дешевого табака и отчаяния.

— Тиша! — рявкнула она из-за стойки, не поднимая глаз от потрепанной книги. — Ты чего в чепчике? У нас тут не монастырь! И не собор Святой Агаты!

— У меня голова болит, — соврала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — От сквозняка.

— Ага, — она прищурилась, наконец подняв взгляд. Её глаза были маленькими, чёрными, как бусины, и такими же острыми, способными расколоть череп. — От сквозняка. В июле. В Логтирсе, где воздух состоит из воды и угольной пыли.

— Именно.

Она фыркнула, и её тройной подбородок дрогнул. — Иди уже. И постарайся не вернуться с новыми синяками. В этом городе и так слишком много крови, мне не нужно, чтобы ты приносила её на своей одежде. Стирка стоит денег.

Я кивнула и вышла на улицу, в серое, удушающее утро.

II. Улица, которая стала другой

Дождь не шёл. Он висел в воздухе, как всегда. Серый, мелкий, противный, оседающий на ресницах и коже липкой плёнкой. Я шла по мостовой, и каждый мой шаг отдавался в лужах глухим, чавкающим звуком. Булыжники были скользкими, покрытыми чёрной слизью, которая, клянусь, шевелилась под ногами, пытаясь утянуть меня в канализацию, к крысам и забытым богам.

И — видела.

Нити.

Они были везде. От каждого прохожего. От каждого дома. От каждого фонаря, чьё пламя колебалось в стеклянных колпаках. Они переплетались, как паутина, создавая единую, пульсирующую ткань города.

Раньше я видела только ауры. Цветные пятна эмоций вокруг людей — грязно-жёлтый страх, багровую злость, тускло-зелёную зависть. Но теперь — больше. Гораздо больше. Я видела связи. Тонкие, серебряные, золотые, красные, чёрные нити, которые тянулись от каждого человека. Они шли вверх, в небо, в землю, в стороны. Они связывали людей друг с другом, с домами, с городом. Я видела, как нить любви, тонкая и розовая, тянется от старика к женщине, продающей яблоки. Я видела, как толстая, чёрная нить долга обвивает шею торговца, уходя в сторону ростовщика.

Я остановилась посреди моста. Посмотрела на свои руки.

И увидела свою нить.

Она была белой. Тонкой, как паутина. Но внутри неё — чёрная. Тонкая, как волос, но отчётливая, пульсирующая ядом. Она тянулась от моего лба — от того самого следа под чепчиком — куда-то вдаль. В небо. В туман.

В тот мир.

Я моргнула. Потерла глаза. Нить не исчезла. Она вибрировала, издавая звук, который я не слышала ушами, но чувствовала зубами — тонкий, высокий звон, как от лезвия ножа по стеклу.

Я прислонилась спиной к холодным перилам моста. Чугун был мокрым и скользким. Колени стали ватными. Внизу, в чёрной воде реки, отражались не фонари, а эти самые нити, создавая иллюзию подводного леса.

— Давай по порядку, — прошептала я сама себе, чувствуя, как холодный ветер пробирается под воротник. — Ты сошла с ума. Или ты не выспалась. Или ты...

Я не закончила.

Потому что в этот момент — рядом со мной — появился он.

Маленькая тень. Детская. С розовыми рожками, торчащими из серебристых волос, как два молодых гриба.

Пугак.

Он сидел на перилах моста, болтал ногами в маленьких кожаных сапожках и смотрел на меня большими карими глазами. Колокольчик на его шее звенел тихо, мелодично, как будто он сам боялся его разбудить. Звук колокольчика резал влажный воздух, очищая его от запаха гнили.

— Привет, — сказал он. Голос был звонким, как хрусталь.

Я замерла. Дыхание застряло в горле.

Посмотрела вокруг. Люди проходили мимо. Старуха с корзиной, полной мокрой капусты. Торговец с телегой, запряжённой хромой лошадью. Двое студентов в мокрых мундирах Академии, прячущие лица в воротники. Никто не оборачивался. Никто не смотрел на маленького мальчика с рожками, который сидел на перилах моста в центре Логтирса.

— Ты... — начала я, и голос предательски дрогнул.

— Я тебя предупредил, — он спрыгнул с перил. Упал на брусчатку беззвучно, как пёрышко, как капля дождя. — Ты — видящая. Ты видишь меня. Здесь. В твоём мире.

— Но... это невозможно, — я шагнула назад, спина вжалась в холодные перила. — Потому что ты — дух. Ты — там. В мире по ту сторону тумана. А я — здесь. В Логтирсе. Между нами стена.