КНИГА ПЕРВАЯ: «НИТЬ, СПЛЕТЁННАЯ ИЗ ТУМАНА»

Пугак пожал плечами. Жест был слишком взрослым для его детского лица. — Граница тонкая. Очень. После того, что ты сделала вчера — она стала ещё тоньше. Как старый шёлк. Теперь я могу проходить. Иногда.

— Что я сделала вчера? — я сжала кулаки, чувствуя, как ожоги на пальцах ноют.

— Ты пела, — он посмотрел на меня серьёзно. Совсем не по-детски. В его карих глазах было что-то древнее, что-то, что не соответствовало его маленькому росту. Что-то, что видело слишком много. — Ты пела песню, которую не знала. И эта песня — открыла дверь. Не полностью. Но — приоткрыла. Как форточку в душной комнате.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Мост под ногами казался зыбким.

— Я... открыла брешь?

— Не брешь, — он покачал головой, и колокольчик тихо звякнул. — Просто... трещину. Маленькую. Но через неё — я могу проходить. И другие — тоже.

— Какие другие?

Он не ответил. Только посмотрел в сторону. В туман. Там, где кончались крыши Логтирса и начиналась серая, зыбкая пустота, где даже фонари боялись светить.

— Пугак, — я шагнула к нему, хватая его за плечо. Ткань его одежды была холодной, как лёд. — Какие другие?

— Те, кто услышал твою песню, — тихо сказал он. — И захотели прийти. Те, кто голоден.

Я закрыла глаза. В голове крутилось: «Я просто пела. Я просто стояла на сцене в таверне. Я просто хотела, чтобы Гром дал мне лишнюю монету...»

— Что мне делать? — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Как мне её закрыть?

Пугак подошёл ближе. Положил маленькую тёплую ладошку на мою руку. Его пальцы были крошечными, но от них шло такое тепло, что мне захотелось заплакать. От облегчения. От страха.

— Не бойся, — сказал он. — Пока — трещина маленькая. Я могу её... присматривать. Залатать, как дырку в носке. Но ты должна быть осторожна. Не пой больше. Не сейчас.

— Но... я не знаю, как перестать. Она... она приходит сама. Песня. Она живёт во мне. Как второе дыхание.

Пугак посмотрел на меня. Долго. В его карих глазах было что-то новое. Не страх. Сочувствие. Древнее, тяжёлое сочувствие.

— Тогда, — сказал он тихо, — тебе нужно научиться её контролировать. Иначе — она контролирует тебя. И тогда ты станешь не певицей. А инструментом.

Он отступил на шаг. Колокольчик звенел.

— Я приду снова, — сказал он. — Когда трещина станет больше. Или — когда ты будешь готова.

— Готова к чему?

— К тому, чтобы увидеть его.

— Кого?

— Того, кто смотрел на тебя в лесу, — прошептал он, и его голос стал эхом, разносящимся со всех сторон сразу. — Того, кто ждёт тебя. Того, чью нить ты несёшь на лбу.

И — исчез.

Растворился в тумане. Как будто его никогда не было. Только колокольчик ещё звенел где-то в воздухе — тихо, печально, как прощание. Как похоронный звон.

Я стояла посреди моста. Одна. С белой нитью, которая уходила в небо. И с чёрной — внутри. И с пониманием, что моя жизнь только что перестала быть моей. Она стала частью чего-то большего. И это «большее» хотело меня сожрать.

III. Академия, или Как я научилась не смотреть на нити

Аудитория встретила меня тем же, чем вчера — двумя сотнями пар глаз и запахом воска, старой древесины и чего-то металлического, напоминающего запёкшуюся кровь. Но сегодня — всё было иначе.

Я шла к своему месту на первом ряду — тому самому, рядом с Лиамом — и видела всё.

Нити.

Они были везде. От каждого студента тянулись серебряные, золотые, красные, чёрные нити. Они переплетались, как паутина в заброшенном доме. Некоторые — шли к соседям, связывая их дружбой или враждой. Некоторые — вверх, в потолок, к невидимым силам. Некоторые — вниз, в пол, к корням Академии. Воздух в аудитории был густым от этого визуального шума. Он звенел, как тысячи натянутых струн, готовых лопнуть.

И самая страшная — моя.

Белая. С чёрной внутри. Она тянулась от моего лба — от того самого следа — куда-то вверх. Сквозь потолок. Сквозь крышу Академии. В небо. Она была натянутой, как тетива лука.

Я старалась не смотреть на неё. Но глаза сами возвращались. Как будто она звала меня. Как будто она шептала моё имя на языке, который я понимала кожей, но не разумом.

— Эй, Ворона, — голос Лиама вырвал меня из оцепенения. — Ты сегодня какая-то... задумчивая. Ты смотришь в одну точку уже пять минут.

Я села рядом. Дерево парты было холодным и шершавым. Он посмотрел на меня — прищурился, его серебристые волосы упали на лоб.

— Что случилось? — спросил он, и в его голосе не было привычной насмешки.

— Ничего, — я постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Просто... не выспалась. Кошмары.

— Ага, — он не поверил. Я видела это по тому, как он сжал пальцы на краю парты, как напряглись мышцы его челюсти. — Потому что твоя аура сегодня... странная. Она пульсирует. Как будто внутри тебя — два ритма. Один — твой. Второй —... чужой. Тяжёлый.

Я сглотнула. Горло было сухим. — Может, я заболела.

— Может быть, — он пожал плечами. Но не отвёл взгляд. Его серая аура была мягкой, тёплой, как старый плед. — Но если что — скажи мне. Я... разбираюсь в таких вещах.

— В каких?

— В тех, которые лучше не показывать директору, — он подмигнул, и уголок его рта дрогнул в кривой улыбке.

Я хотела ответить. Но в этот момент — дверь аудитории распахнулась.

И вошёл он.

Корнелиус Ангерсти.

Его аура — чёрная дыра, как всегда — вошла в зал, как цунами. Все нити — все до единой — дрогнули. Отклонились. Как трава перед ветром, как свечи перед ураганом. Студенты инстинктивно втянули головы в плечи. Воздух в комнате стал холоднее на десять градусов. Запахло озоном и увядшими лилиями.

Но моя — моя нить — не отклонилась.

Она — продолжала тянуться вверх. В небо. В мир по ту сторону тумана. Как будто чёрная аура Корнелиуса — не имела над ней власти. Как будто она была сделана из другого материала. Из стали и света.

Корнелиус остановился. Посмотрел на меня.

И я увидела — увидела — как его фиолетовые глаза сузились. Как вертикальные зрачки расширились, поглощая радужку. Как будто он заметил. Как будто он почувствовал.

Он не сказал ни слова. Просто — кивнул. Медленно, с достоинством древнего короля. И прошёл к кафедре. Его трость стукнула по полу, и звук эхом разнесся по тишине.

Но я знала.

Он знает.

Он знает, что со мной что-то не так. Он знает, что моя аура изменилась. Он знает — больше, чем говорит.

Лекция началась. Старший Вольранг говорил о «первичных эманациях» и «слоях ауры». Его голос был монотонным, как стук метронома, как капли дождя по жестяной крыше. Но я не слушала. Я смотрела на нити. Я пыталась понять их структуру.

И вдруг — я увидела это.

От Корнелиуса — от его чёрной ауры, от самого центра его груди — тянулась нить. Тонкая. Красная. Как артерия. Как жила.

Она шла... ко мне.

Я замерла. Дыхание остановилось.

Она была слабой. Почти невидимой для обычного глаза. Но — настоящей. Она тянулась от его груди — прямо к моему лбу. К тому самому следу под чепчиком. Она пульсировала, перекачивая что-то невидимое между нами.

Я моргнула. Потерла глаза. Нить не исчезла. Она дрожала, как струна, по которой только что ударили смычком.

— Что... — прошептала я, и звук вырвался из горла сам собой.

Лиам посмотрел на меня. — Что? Ты побледнела.

— Ничего, — я отвела взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Просто... голова болит. От его ауры.

Но я знала.

Корнелиус — связан со мной.

И этот след на моём лбу — его работа. Его печать. Его обещание.

Я провела пальцем по чепчику, чувствуя, как след пульсирует в такт с красной нитью. Как сердце. Как приговор.

И я поняла — я вляпалась. По-настоящему. Глубоко. И выбраться отсюда будет сложнее, чем пережить сам Логтирс.

ГЛАВА Третья. ТОТ, КТО НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ УЛЫБАТЬСЯ

I. Полдень, или Как я научилась есть рагу, которое не пытается меня сожрать

Столовая встретила меня тем же, чем вчера — запахом специй, чего-то металлического и двумя сотнями пар глаз, которые теперь смотрели на меня с интересом.

Интерес — это хуже, чем презрение. Презрение — понятно. С ним можно работать. Интерес — это когда ты как насекомое под микроскопом. И никто не решает, препарировать тебя или просто посмотреть.

Я нашла свободное место в самом конце зала, у окна, за которым висел серый туман. Села. Заказала рагу из теней.

Рагу из теней.

Звучит как название дешёвого романа, который я бы прочитала в четырнадцать, чтобы пощекотать нервы. На самом деле — это чёрная жижа, в которой плавали кусочки мяса непонятного происхождения и фиолетовые коренья. Запах был пряным, но слегка отдавал озоном. Как будто кто-то добавил в кастрюлю грозу.

— Не советую есть ложкой, — раздался голос справа.

Я обернулась. Рядом сел Лиам. Тот самый демон, которому я помогла вчера на лекции. Его серебристые волосы были зачёсаны назад с той же педантичной точностью, что и вчера, но сегодня в них блестели капли дождя.

— Почему? — спросила я, держа ложку на весу.

— Потому что оно может укусить, — серьёзно ответил он. — Тени в рагу иногда бывают живыми. Лучше макать хлеб.

Он протянул мне корзину с чёрным хлебом. Я неуверенно отломила кусок и макнула его в жижу. Кусочек действительно дёрнулся, но потом успокоился. Вкус был странным — горьковатым, с нотками чего-то дымного и сладкого одновременно. Как будто в рагу добавили мёд и пепел.

— Спасибо, — сказала я. — За хлеб. И... извини за вчера. Я не хотела выставить тебя слабым.

Лиам пожал плечами. — Ты спасла меня от позора. Если бы я потерял контроль, меня бы отправили в Изолятор. А оттуда мало кто возвращается прежним. Так что... спасибо.

— Слушай, — он наклонился ближе. — Ты... видящая, да?

Я замерла с куском хлеба во рту.

— Что?

— Видящая, — повторил он. — Ты видела мою ауру. Вчера. Когда я терял контроль. Ты видела.

Я молчала. Думала — признаться или соврать.

— Да, — сказала я наконец. — Вижу. С рождения.

Он присвистнул. — Серьёзно? И... как это?

— Как головная боль, — честно ответила я. — Постоянная. Потому что все ауры — как музыкальные шкатулки, которые играют одновременно. И каждая — на свой лад.

Он засмеялся. Впервые за всё время, что я его знала. Смех был тихим, но настоящим.

— Блин, — он покачал головой. — Я думал, это только у меня так. У меня — с аурами. Не с видением. Но — то же самое. Я чувствую эмоции. Особенно — чужие. Это... утомительно.

Я посмотрела на него. Впервые — по-настоящему.

Его аура была мягкой. Тёплой. Без колючек. Без липкости. Просто — честной.

— Ты... первый демон, который не смотрит на меня как на уродца, — тихо сказала я.

Он моргнул. — Что?

— Ну... — я пожала плечами. — Я — теплокровная. В Академии демонов. Все смотрят на меня как на... мишень. Или как на диковинку. А ты... ты просто разговариваешь.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — усмехнулся.

— Может, потому что я сам — немного уродец, — он указал на свои уши. Они были чуть острее, чем у обычных демонов. С лёгкой зазубриной на кончике. — Меня в детстве дразнили. Говорили, что я — полукровка. Что моя мать спала с кем-то не той расы.

— И?

— И я научился не обращать внимания, — он пожал плечами. — А потом — понял, что быть «не таким» — это не недостаток. Это — оружие. Потому что когда все смотрят на тебя как на странного — они не замечают, что ты смотришь на них.

Я улыбнулась. Впервые за весь день — по-настоящему.

— Ты мудрый, Лиам.

— Я не мудрый, — он усмехнулся. — Я просто выжил. А это — почти одно и то же.

Мы ели молча какое-то время. Вокруг гудели голоса, звенели приборы. Я чувствовала их ауры — липкие, колючие, любопытные. Но рядом с Лиамом — они казались дальше. Как будто его тёплая аура создавала вокруг нас маленький купол спокойствия.

— Слушай, — он вдруг положил ложку. — Ты работаешь в «У Старого Ворона», да?

Я замерла. — Откуда ты знаешь?

— Я там бываю, — он пожал плечами. — В выходные. Слушаю музыку. Пью эль. И... — он посмотрел на меня. — Вижу там одну девушку. Подают эль в будни. А в выходные — танцуют под шалью.

Моё сердце пропустило удар.

— Я... не знаю, о ком ты, — пробормотала я.

— Знаешь, — он усмехнулся. — Я не слепой, Тиша. Я чувствую ауры. И аура той танцовщицы... она твоя. Такая же тёплая. Такая же... честная.

Я молчала. Не знала — признаться или отрицать.

— Не бойся, — он тихо сказал. — Я не скажу никому. Но... будь осторожна. В «У Старого Ворона» бывают разные люди. И не все — добрые.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он подмигнул. — Мы же — немного уродцы. Должны держаться вместе.

Я улыбнулась. И впервые за весь день — почувствовала, что в этом городе у меня есть друг.

II. Таверна, или Как я научилась носить поднос, не роняя его

К вечеру дождь усилился. Я шла по узким переулкам Нижнего Города, прижимая к груди сумку с переодевалкой. Факелы здесь горели тускло, а тени казались живыми — они шевелились, тянулись к тебе, шептали что-то на языке, который я не понимала, но чувствовала.

И я видела нити.

От каждого прохожего. От каждого дома. От каждого факела. Они переплетались, как паутина, создавая единую ткань города. И сквозь эту ткань — тянулась моя нить. Белая. С чёрной внутри. Вверх. В небо.

Я старалась не смотреть на неё. Но глаза сами возвращались.

Таверна «У Старого Ворона» стояла на углу двух улиц, в здании, которое когда-то, наверное, было складом. Стены — из тёмного камня, с высеченными на них символами, которые я не могла прочитать, но которые, я знала, отпугивали нежеланных гостей. Дверь — тяжёлая, дубовая, с медным кольцом в виде вороньего клюва.

Я толкнула её и вошла.

Внутри было тепло, шумно и пахло элем, жареным луком и чем-то ещё — потом, дымом, жизнями. Таверна была набита битком. Демоны низшего ранга, наёмники, торговцы, беглецы — все они сидели за столами, пили, ругались, играли в кости.

И все — все — имели нити.

Я замерла на пороге.

Ауры — густые, перемешанные, как клубок змей. Но теперь я видела не только ауры. Я видела связи. Кто с кем связан. Кто кого любит. Кто кого ненавидит. Кто кого предаст.

Это было... оглушительно.

— Тиша! — рявкнул Гром из-за барной стойки. — Ты опоздала! Переодевайся и выноси поднос!

Гром был огромным демоном с бычьими рогами и руками, толщиной с мои бёдра. И от него тянулась нить. Золотая. Толстая. Она шла... ко мне.

Я моргнула.

— Хозяин... — я подошла ближе. — Вы... связаны со мной?

Он поднял бровь. — Что?

— Ваша аура... от неё идёт нить. Ко мне.

Гром посмотрел на меня. Долго. Потом — усмехнулся.

— Ах вот ты какая, — он оперся локтями на стойку. — Видящая, да?

Я замерла. — Вы... знаете?

— Знаю, — он кивнул. — Думал, ты не заметишь. Большинство людей не замечают. Но ты — не большинство.

Он налил себе кружку эля. Выпил половину.

— Моя жена была видящей, — сказал он тихо. — Покойная. Она видела ауры. Нити. Связи. Говорила, что это — дар. И проклятие.

Я молчала.

— Она умерла десять лет назад, — продолжил он. — Во время Прорыва. Защищала таверну. Защищала — меня.

Он посмотрел на меня. В его глазах была боль. Старая. Глубокая.

— Когда ты вошла сюда в первый раз, — сказал он, — я увидел твою ауру. Белую. Чистую. И я понял — ты видящая. Как она.

— Почему вы не сказали?

— Потому что, — он пожал плечами, — тебе и так тяжело. Ты — теплокровная в Академии демонов. Тебе и так все хотят причинить боль. Зачем добавлять ещё один груз?

Я почувствовала, как у меня щиплет в глазах.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он фыркнул. — А теперь — иди. Переодевайся. У нас сегодня полно. И — Тиша?

— Да?

— Будь осторожна, — он посмотрел на меня серьёзно. — В этом городе — не только демоны опасны. Здесь — тени тоже имеют зубы.

Я кивнула. И пошла в подсобку.

Работа подавальщицей в таверне — это не просто носить поднос. Это — искусство. Искусство не смотреть в глаза. Искусство не реагировать, когда кто-то хватает тебя за запястье. Искусство улыбаться, когда тебе хамят. Искусство чувствовать ауры, но делать вид, что ты их не видишь.

Но сегодня — сегодня всё было иначе.

Потому что я видела нити.

И они — говорили.

Не словами. Эмоциями. Намерениями.

Я несла поднос с элем к столу, где сидели трое наёмников. Их нити были красными — злость, агрессия, желание драться. Но одна — тонкая, серебряная — шла от самого молодого из них. Она тянулась... к девушке за соседним столом.

Он влюблён, поняла я. И боится признаться.

Я поставила кружки. Молодой наёмник посмотрел на меня. Потом — на девушку. Потом — снова на меня.

— Эй, — он тихо позвал. — Ты... видишь что-то?

Я замерла. — Что вы имеете в виду?

— Ты смотришь на меня, — он нахмурился, — как будто знаешь что-то, чего я не знаю.

Я улыбнулась. — Может, я просто хорошо обслуживаю.

Он усмехнулся. — Может быть.

Я пошла дальше. Но краем глаза видела — он посмотрел на девушку. Долго. Потом — встал. И подошёл к её столу.

Через пять минут они уже смеялись вместе.

Я улыбнулась.

Это — дар, поняла я. Я могу видеть, что скрыто. Я могу помогать.

Но потом — я увидела другое.

За столом в углу сидел демон. Крупный. С рогами, как у Грома, но длиннее. Его аура была чёрной — не такой, как у Корнелиуса. Грязной. Липкой. И от него тянулась нить. Тонкая. Красная. Она шла... к бармену.

К Грому.

Я замерла.

Что это?

Я присмотрелась. Нить была тонкой. Почти невидимой. Но — настоящей. Она тянулась от груди демона — прямо к горлу Грома.

Он хочет его убить, поняла я. Сегодня. Сейчас.

Я поставила поднос. Подошла к Грому.

— Хозяин, — прошептала я. — За угловым столом. Демон с длинными рогами.

Гром посмотрел. Лицо его не изменилось. Но я увидела, как его пальцы сжались на краю стойки так, что костяшки побелели.

— Что он?

— Он... связан с вами, — я сглотнула. — Красной нитью. К горлу.

Гром сглотнул. — Понятно.

Он потянулся под стойку. Достал что-то. Дубину? Нет. Меч. Короткий. Широкий. С рунами на лезвии.

— Тиша, — он тихо сказал. — Иди в подсобку. Сейчас.

— Но...

— Сейчас, — он посмотрел на меня. В его глазах была сталь. — И не выходи, пока я не позову.

Я кивнула. И побежала.

За дверью подсобки я услышала — крик. Звон стекла. Рык.

Потом — тишину.

Через минуту дверь открылась. Гром стоял на пороге. В руках — меч. На лезвии — чёрная кровь.

— Он мёртв, — сказал он тихо. — Но придут другие. Его друзья.

— Что... что случилось?

— Он был наёмником, — Гром вытер меч тряпкой. — Кто-то заплатил ему, чтобы убить меня. Забрать таверну.

— Кто?

— Не знаю, — он посмотрел на меня. — Но ты — увидела. Ты — спасла мне жизнь.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.

— Я... просто увидела нить.

— Этого достаточно, — он положил руку мне на плечо. — Ты — дар, Тиша. Не проклятие. Дар.

Я улыбнулась. Сквозь слёзы.

Потому что впервые за долгое время — я почувствовала, что моя способность видеть — нужна. Что она — полезна. Что она — не делает меня уродом.

III. Выходной, или Как я стала Наоми

Суббота.

Я проснулась рано. Солнце — или то, что в Логтирсе считалось солнцем — ещё не встало, но небо уже светлело, становясь из чёрного серым. Я лежала в своей маленькой комнате на чердаке пансиона, который снимала на последние деньги, и смотрела в потолок.

Сегодня — выходной. Сегодня — она.

Я встала. Умылась. Приготовила всё заранее.

Чёрное платье. Не то, что в будни. Другое. С глубоким вырезом, с открытыми плечами, с длинной юбкой, которая развевалась при каждом движении. Ткань — тяжёлая, бархатная, цвета полуночи. Я купила его на рынке за две серебряные монеты — все деньги, что были.

Шаль. Серебряная, с монетами по краю. Она закрывала лицо — от лба до подбородка. Видны были только глаза.

Макияж. Густой, тёмный. Чёрная подводка, тени, длинные ресницы. Губы — тёмно-вишнёвые, почти чёрные. Волосы — распущенные, чёрные, с лёгкими волнами.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала.

Это была не Мартиша. Не Тиша.

Это была Наоми.

Имя, которое я придумала себе сама. Которое никто не знал. Кроме тех, кто видел меня под шалью.

Наоми.

Это имя — не случайное. Это имя, которое мне дал брат. Старший. Тот, который три года назад ушёл из дома. Не умер. Просто — ушёл. Оставил записку: «Прости. Мне нужно исчезнуть». И исчез.

«Слушай, Тиша. Если когда-нибудь ты потеряешься — если мир станет слишком тяжёлым — назовись Наоми. Это наше секретное имя. Оно значит 'моя радость'. И пока ты помнишь это имя — ты не потеряна. Ты — моя».

Он исчез на следующий день.

А я — запомнила.

И теперь, каждый выходной, когда я надевала шаль и становилась Наоми, я — звала его. Как будто он услышит мои песни и вернётся.

Я вышла из пансиона, когда было ещё темно. Прошла по переулкам, избегая главных улиц. Добралась до таверны с чёрного хода — через узкую дверь в переулке, которая вела прямо в подсобку.

Гром уже ждал.

— Наоми, — кивнул он. — Сегодня полно. Будь осторожна.

— Всегда осторожна, — я улыбнулась. Под шалью улыбку не было видно. Но он понял.

Я прошла в зал. Он уже начинал наполняться. Демоны, торговцы, наёмники — все они пришли сюда не только ради эля. Они пришли ради неё. Ради таинственной танцовщицы, чьего лица никто не видел.

Я поднялась на маленькую сцену в центре зала. Музыканты — трое: барабанщик, флейтист и лютнист — уже были на местах. Они кивнули мне.

Музыка началась.

Медленная. Тягучая. Восточная. Барабаны — как сердцебиение. Флейта — как ветер в дюнах. Лютня — как шёпот любовника.

Я начала танцевать.

Я не училась этому. Я просто — чувствовала. Музыка входила в меня через кожу, через кровь, через кости. И выходила — движением.

Руки — как крылья. Бёдра — как волны. Повороты — как вздохи. Я не смотрела на публику. Я смотрела в небо. В туман. В что-то, чего они не видели.

Зал замер.

Двести пар глаз смотрели на меня. Двести аур — замерли. Даже демоны-наёмники, которые обычно ругались и дрались, теперь сидели тихо, с открытыми ртами.

Я была не просто красива. Я была гипнотична. Каждое движение — как заклинание. Каждый поворот — как обещание. Я не танцевала для них. Я танцевала над ними. Как королева. Как богиня. Как та, кого нельзя коснуться.

И только где-то в глубине души я чувствовала — это неправильно.

Потому что под шалью я пряталась. Не от них. От себя.

Я боялась, что если покажу лицо — меня снова увидят как теплокровную. Как слабую. Как жертву. А под шалью я была Наоми. И они видели только меня. Не мою кровь. Не мою расу. Только меня.

Танец закончился. Я опустила руки. Поклонилась.

Зал взорвался аплодисментами.

Я сошла со сцены. Прошла через зал, игнорируя взгляды. И исчезла за чёрной дверью.

IV. Песня, или Как всё началось

Гром налил мне кружку горячего вина.

— Ты сегодня была... другой, — сказал он, садясь напротив. — Что-то в тебе изменилось.

— Что именно?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Как будто ты стала... сильнее. Или опаснее.

Я усмехнулась. — Спасибо, хозяин.

— Это не комплимент, — пробурчал он. — Это предупреждение.

Я молчала. Пила вино. Оно было горячим, сладким, с нотками корицы.

— Спой, — вдруг сказал Гром.

— Что?

— Спой. Ты же умеешь. Я слышал, как ты напеваешь, когда моешь посуду. Голос у тебя... странный. Но красивый.

Я замялась. Я не пела при людях. Никогда. Но сегодня... сегодня что-то во мне хотело петь. Как будто внутри меня проснулось что-то, что долго спало.

— Ладно, — я поставила кружку. — Только одну.

Гром кивнул музыкантам. Они заиграли тихо, почти неслышно.

Я закрыла глаза. И начала петь.

Это была новая песня. Не та, что я знала. Что-то другое. Что-то, что пришло само. Как будто я знала её всегда. Как будто она жила где-то в моей памяти, в самом дальнем уголке, и ждала, когда я её выпущу.

Серебро на моих глазах — Не смотри, кто я, не спрашивай, как. Я — туман, я — дым, я — ничто, Я — то, чего ты не найдёшь.

Монеты звенят — считают грехи, Каждая — чья-то украденная мечта. Я танцую — и мир забывает себя, Я пою — и время останавливается.

Но когда рассвет коснётся земли, Я исчезну. Как будто меня не было. А ты — проснёшься. И не вспомнишь. Только шрам на душе останется...

Голос был низким, бархатным, с хрипотцой. Он заполнял зал, как дым. Как туман. Как что-то, от чего волосы на затылке вставали дыбом.