Кришна. Закрывая глаза вместе с тобой. Книга 5

— Есита сильно переживает за отца, но я предупреждаю тебя: не вмешивайся в процесс бытия, — твёрдо и настоятельно повторил Шива, и в этом повторении чувствовалась окончательность, которую нельзя было оспорить.

Расим ещё был жив, и, поскольку я совершала суровые аскезы, Шива понимал, что я могу попросить помощи для него — вытащить с войны, изменить ход событий. Но он категорически был против этого, зная, что есть вещи, перед которыми даже божественная воля бессильна, если сам человек выбрал этот путь.

Тогда я обратилась к Кришне — с надеждой, что там, где Шива ставит границу, Кришна сможет дать хоть немного утешения:

— Кришна! Я знаю, что Шива непоколебим в своих решениях, он сказал не вмешиваться в процесс бытия, но он не говорил, что нельзя вмешиваться тебе. Прошу тебя, дай мне знать всё заблаговременно. Уважь моё желание знать о том, что с ним происходит. Я не прошу менять судьбу, не прошу спасать — только дай мне знать, чтобы я могла быть готова, чтобы могла поддержать тех, кто рядом, и не потерять себя в этой буре.

— Конечно, Туласи! Я помогу тебе в этом вопросе, — ответил он мне, и в его голосе звучала та мягкость, которая могла согреть даже в самый лютый холод. И хотя это не давало гарантий, не снимало тревоги полностью, в его обещании было что‑то, что позволяло сделать следующий вдох чуть свободнее.

Глава 3. Война в Ичкерии

На следующий день, вечером 18 декабря, мы вновь собрались на кухне. За окном уже сгустились сумерки, и только тёплый свет лампы мягко ложился на лица, делая их чуть спокойнее, будто укрывая от тревог большого мира. Я разлила по кружкам горячий шоколад — пар поднимался тонкими струйками, смешиваясь с тишиной, которая повисла перед тем, как я начну говорить. Есита смотрела на меня своими чёрными глазами — точь‑в‑точь как у её отца, — и в этом взгляде читалось и нетерпение, и страх услышать что‑то слишком тяжёлое, и упрямое желание знать правду.

— Тебе нужно знать о том, какой род у твоего отца. Считаю, это первое, что ты должна знать, — сказала я, обращаясь к дочке, и голос мой прозвучал тише обычного, будто я боялась спугнуть эту хрупкую минуту.

— Более двадцати лет тому назад российские войска выдвинулись в Ичкерию — так тогда называлась Чеченская Республика. Твоему отцу было девять лет. Он собрался в школу и вышел на улицу. Школу он не любил и шёл медленно, волоча на плече портфель, и в голове у него крутилась дерзкая, почти детская мечта: чтобы школу кто‑нибудь взорвал. В тот момент это казалось самым простым способом избавиться от скучных уроков, от строгого взгляда учителя, от ощущения, что день тянется бесконечно.

И вдруг в небе раздался звук летящих ракет — резкий, пронзительный, будто сама атмосфера натянулась до предела. Расим поднял голову и увидел в небе след, похожий на тот, что остаётся после самолёта, только этот след был гуще, темнее, будто прочерченный углём по синему полотну неба. А потом — взрыв. Грохот ударил по ушам, заставив сердце подпрыгнуть к горлу. Свист летящих ракет слился с криками, с лаем собак, с каким‑то первобытным звуком паники, который рождается там, где мир вдруг перестаёт быть безопасным. Война.

Он бросил портфель прямо на пыльную дорогу — тот упал с глухим стуком, как будто даже ткань и дерево почувствовали тяжесть происходящего. Расим побежал обратно домой что было сил, и ветер свистел в ушах, а в груди колотилось что‑то горячее, отчаянное. Он забежал в дом, запыхавшись, и увидел картину, которая навсегда врезалась ему в память: мама держала на руках грудного братика, прижимая его к себе так крепко, будто хотела спрятать его в собственном теле. Старшая сестра и братья быстро перетаскивали еду вниз, в подвал, хватая всё, что попадалось под руку — буханки хлеба, банки с вареньем, пакеты с крупой. Они прятались.

Они сидели в темноте: он, его сестра, трое старших братьев, мать с грудничком на руках и отец. Вокруг раздавались удары и взрывы, каждый из которых отзывался дрожью в стенах, в полу, в самих костях. Всем было страшно. Но Расим говорил мне, что он боялся только за родных. Ему совсем не было страшно за себя — эта мысль поражала меня каждый раз, когда он рассказывал её, будто в нём с самого детства жило что‑то большее, чем обычный детский эгоизм или инстинкт самосохранения.

В момент, когда всё на время затихло — будто город затаил дыхание, — он выполз на первый этаж, стараясь не шуметь, не выдать себя ни скрипом половицы, ни тяжёлым вдохом. Он пытался понять, можно ли выходить, что происходит, какая обстановка на улице. Чуть приподнявшись и прижимаясь к стене, он увидел два лежащих тела рядом с соседним домом — это были его дяди. Убитые тела его родственников лежали неподвижно, и от этой неподвижности веяло чем‑то окончательным, непоправимым.

Расим боялся высоко поднять голову, понимая, что снайперы не дремлют и любое движение воспринимают как угрозу. Он осознавал, что может схлопотать пулю в любой момент, но мысль о родных гнала его вперёд. Он думал, что если погибнет по неосторожности, то не принесёт никакой пользы для спасения семьи, и тогда в чём смысл? Будучи очень аккуратным, он разведал обстановку, стараясь замечать каждую деталь: куда падают тени, откуда доносятся шаги, где затихает эхо выстрелов. После этого все его родные поднялись наверх, и Рашид Шарипович, его отец, принял решение покинуть республику.

Твой дед был очень мудрым человеком. Многие чеченские семьи остались воевать, выбирая путь сопротивления, путь чести, каким они его видели. А он выбрал другой путь — путь спасения. Он решил покинуть республику, тем самым спасая семью от гибели в военных действиях. Под звуки летящих ракет, под свист разрывающихся гранат, в диком страхе и ужасе они ехали по улицам Ичкерии, намереваясь покинуть её. Машины петляли по разбитым дорогам, фары выхватывали из темноты обломки стен, поваленные деревья, брошенные вещи, будто город сбрасывал с себя кожу, обнажая свою израненную суть.

Они выехали за пределы республики и остановились в соседней Ингушетии.

Я сделала паузу и выпила глоток горячего шоколада. Он был чуть горьковатым, с пряной ноткой корицы, и эта привычная теплота на мгновение вернула меня в настоящее, оттянув от тех далёких, пропитанных порохом дней.

— Рассказывай, что было дальше! — сказала Есита, выпучив свои чёрные глаза ещё шире, будто боялась, что если моргнёт, то пропустит что‑то важное.

— Дальше папка твой и вся его семья поселились в Ингушетии, — продолжила я, подбирая слова так, чтобы они не ранили слишком сильно, но и не сглаживали правду. — У него остался не самый лучший отпечаток памяти об этом месте. У хозяев дома, где они снимали жильё, был сын, старше Расима, и ему доставалось от него. Тот бил его, обижал, пользуясь своей силой и возрастом, и в этих обидах копилась горькая, колючая боль, которую ребёнок не умел ни выплеснуть, ни забыть. И, став уже взрослым, сильным, спортивным мужчиной, Расим часто думал о том, как бы встретиться с тем задирой здесь и сейчас, посмотреть ему в глаза и сказать всё, что накопилось за годы молчания. Расим помнил всё: каждую насмешку, каждый толчок, каждую несправедливость. Война тех дней стала жирной точкой в его жизни, разделив её на «до» и «после».

Беда пришла не только к чеченцам — ингуши тоже страдали от неё, несли свои потери, свои шрамы. Однажды две дочки хозяев дома, в котором жила семья твоего отца, возвращались со школы. Они шли вдоль трассы, по которой двигались танки со стороны России в Ичкерию. Водитель в танке не увидел двух девочек и наехал на них. Так Республика Ингушетия несла свои потери детей во время Чеченской кампании, и эта трагедия, тихая и страшная, оседала в памяти людей, как пепел, который не смыть дождём.

Но было и то, что Расим вспоминал с горькой усмешкой, почти с облегчением:

— Понимаешь, — смеялся он, рассказывая мне эту историю, — у любого ребёнка была или есть мечта, чтобы его школу взорвали! С моей именно так и случилось. Её разнесло снарядами в пух и прах. Прикинь, ты можешь себе представить? Когда мы выезжали из республики, я увидел школу, от которой клочка не осталось. Меня так смешило это. Мне кажется, все мальчишки втайне об этом мечтали.

Все годы, пока шла первая кампания, а потом и вторая, они жили в Ингушетии. Шли годы, и Расим так толком и не ходил в школу — жизнь диктовала другие уроки. Он пошёл сразу в седьмой класс уже в Сочи, пропустив несколько лет формального обучения, будто пытаясь одним рывком догнать время, которое у него украли. После третьего класса он шагнул сразу в седьмой, и этот скачок был не только в цифрах, но и в его внутреннем мире — он был старше своих сверстников не по возрасту, а по тому, что успел увидеть и пережить.

Старших братьев Расима забрал брат отца в Москву, где они получали высшее образование. Расим всё ждал, когда же дядя приедет за ним, когда его тоже заберут в другую жизнь, где нет страха, нет притеснений, где можно просто учиться и мечтать. Но этого никогда не произойдёт. Если братья получили помощь дяди, то Расиму всё придётся достигать и постигать самому, шаг за шагом, пробиваясь сквозь стены, которые мир ставил перед ним.

В сочинской школе тоже были проблемы. После чеченской войны отношение к этой нации было тяжёлым, пропитанным страхом и недоверием. Русские люди ненавидели эту нацию и всячески притесняли их, и Расим ощущал это каждый день — в косых взглядах, в неловком молчании, в том, как расступались перед ним в коридоре, будто он нёс на себе невидимую метку. В том числе и учителя в школе мягко говоря не любили Расима, и в их холодности чувствовалась не личная неприязнь, а отголосок большой, общей боли, которая искала, на кого опереться, кого сделать виноватым.

Однажды одна учительница вступилась за него. Она встала перед классом, выпрямившись, будто готовясь к бою, и сказала:

— Он здесь. Видите, он сидит с вами здесь. Значит ли это, что он и его семья не подняли оружия против вас, ваших близких? Значит ли это, что его семья не выбрала войну?

Её голос звучал твёрдо, без надрыва, и в этой твёрдости было что‑то исцеляющее. Расим очень хорошо помнил этот фрагмент жизни, и я хорошо помню, как люди говорили о чеченцах — как не любили их и боялись, как шептались за спиной, как переходили на другую сторону улицы, завидев мужчину в национальной одежде. Чеченцам было очень сложно: если кто‑то кого‑то убил и рядом стоял чеченец, то обязательно он был виновным. Все шишки автоматически шли на чеченцев, и эта несправедливость въедалась в душу, как соль в открытую рану. Люди говорили, что они злые, кровожадные, что зло у них в крови… И эти слова, глупые и жестокие, ранили сильнее пуль.

Шли годы. Ельцина сменил Путин, и он долгие годы менял взаимоотношения чеченцев с русскими, медленно, шаг за шагом выстраивая мосты там, где раньше были только руины. Люди научились, а некоторые и по сей день учатся жить в мире, находить в себе силы прощать и доверять, хотя старые страхи не исчезают мгновенно — они прячутся в уголках памяти, готовые напомнить о себе в самый неожиданный момент.

Восьмого августа 2008 года, когда коварная Грузия напала на Осетию, именно чеченские ребята вышли со стороны российских войск и быстро подавили эту войну. Тогда в головах и сердцах русских людей появилась гордость за чеченских мальчишек, за их смелость, за ту решимость, с которой они защищали общую землю. Тогда мы, русские и чеченцы, были уже одна страна — не по бумагам, а по ощущению, по тому, как сердца начинали биться в одном ритме перед лицом общей угрозы.

Так я рассказывала своим детям и маме историю Расима, и слова ложились в тишину комнаты, смешиваясь с запахом шоколада и слабым светом лампы, и казалось, что прошлое, такое далёкое и такое близкое, наконец нашло своё место в настоящем, не разрушая его, а делая глубже, весомее

Глава 4. Разговор с ученицей школы

Вечерами, когда дом затихал, а тени в углах становились гуще, я уходила в свою комнату — туда, где никто не видел, как я сажусь в медитацию и тихо плачу. Слёзы не лились потоком, они просачивались медленно, по одной, будто даже моё тело сопротивлялось этому горю, не желая выпускать его наружу. Я не могла ни осознать, ни принять того, что его может не стать. Эта мысль, острая и безжалостная, впивалась в сознание, мешая дышать, мешая думать о чём‑либо другом. Каждый вдох давался с усилием, будто воздух стал тяжелее, пропитанный ожиданием беды, которую нельзя ни остановить, ни смягчить.

Так прошло несколько вечеров, и вот 19 декабря, в тот самый момент, когда моя душа разрывалась от боли и горького понимания, что мне придётся принять даже самые страшные новости о нём, телефон тихо пискнул, оповещая о новом сообщении. Звук был почти оскорбительно обыденным — такой же, какой бывает, когда присылают фото кота или напоминают про собрание. Но внутри всё сжалось: я знала, что в такие минуты любое сообщение может стать вестником конца.

На экране светилось имя Лиры — моей ученицы, девушки с живыми глазами и привычкой задавать неудобные вопросы, будто она верила, что на всё есть ответ.

«Туласи, у меня вопрос к тебе. У меня есть парень, и он может попасть под мобилизацию. У меня на него планы. Он хороший, и я думаю, у нас с ним сложится семейная жизнь. Я очень боюсь, что он уйдёт на войну, и его психике придёт конец, а то и вовсе может погибнуть. Что можно сделать?» — прочитала я, и каждое слово ударяло по оголённым нервам.

Я сидела, глядя на экран, и пальцы слегка дрожали, будто хотели стереть эти строки, спрятать их обратно в безмолвие телефона, где они не могли бы причинить боль. Но прятать было некуда. И я ответила — не сразу, а спустя несколько долгих минут, когда сумела собрать слова, не рассыпавшиеся от внутренней дрожи.

— Для меня это больная тема. Сегодня я как никогда испытываю сильную боль о своём бывшем муже. Он на Украине, на войне. Я говорила с Шивой, и он сказал мне принять его выбор и принять последствия этого выбора. Он не разрешил мне вмешиваться, хотя знает, что я могу просить о спасении бывшего мужа. Но Шива не разрешает мне этого. Как мне трудно жить с этим…

Мой ответ был не столько для Лиры, сколько для самой себя — попытка облечь в слова ту тяжесть, которая давила на грудь, мешая спать, есть, просто смотреть на мир.

— Твой вопрос очень трудный для меня, потому что я смотрю на это с другой точки зрения. Было время, когда мы совершали Ягью для защиты наших родных. Я знаю, что Махакала защищает моего брата — я просила его об этом, и в сердце у меня была уверенность, что он под надёжной опекой. Но в день Ягьи я вспомнила и о Расиме. В тот момент я хотела попросить защиты и для него, хотела, чтобы невидимая броня укрыла и его, как укрывала брата. Однако незадолго до этого мы с ним поругались по телефону — глупая, злая ссора, в которой никто не хотел уступать. И тогда, в ту самую минуту, когда нужно было произнести его имя в молитве, я решила, что он справится без меня. Решила, что его сила и так велика, что ему не нужна моя просьба, моё беспокойство.

Я замолчала, хотя писала дальше, позволяя словам вытягивать из меня эту боль по капле.

— Он уже был на Украине в тот самый день Ягьи. И я не попросила защиты для него. Как ты думаешь, каково мне теперь? Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу эту секунду: как я промолчала, как не назвала его имя, как позволила гордости или обиде заслонить самое важное. И теперь эта тишина между мной и ним кажется громче любого взрыва.

Палец замер над кнопкой «Отправить». Ещё можно было стереть, придумать что‑то более спокойное, более мудрое, такое, какое должна писать учительница. Но я нажала «Отправить», позволив правде остаться на экране, а потом и в её телефоне, и в мире, который становился всё меньше и теснее, сжимая меня в своих холодных объятиях.

- Твой же вопрос в чём? Ты хочешь поддержать в своём мужчине страх — или силу? Это сейчас важнее всего, именно в такие времена, когда земля будто дрожит под ногами, а будущее прячется за плотной пеленой неизвестности. Мужчины… их долг — защищать нас: женщин, матерей, дочерей. Но долг не живёт сам по себе — он питается тем, что мы в них видим, тем, что мы в них растим. Ты должна помогать своему мужчине в первую очередь быть мужчиной. Не тащить его на себе, не заслонять от мира, а стоять рядом так, чтобы он чувствовал: ты веришь в его силу. Дело в том, что если в нём сейчас живёт страх перед войной, найди способ помочь ему обрести мужество. Не заставить, не сломать, а именно помочь — так, как мать помогает ребёнку сделать первый шаг: она не бежит за ним, задыхаясь от ужаса, но и не отталкивает; она смотрит ему в глаза и шепчет: «Ты сможешь».

— То есть ты хочешь сказать, что ему надо идти на войну, как пушечное мясо? Ты же понимаешь, что там все пушечное мясо! — возразила Лира, и в этих словах слышался не спор, а крик души — тот самый, который рождается, когда хочется просто спрятать любимого в самый дальний угол мира и запереть дверь на все замки.

— Это вновь вопрос о том, с какой точки зрения ты смотришь. И главное — что именно ты поддерживаешь в нём прямо сейчас. У меня есть знакомые, которые добровольцами ходили за Крым. Их психика… она не такая, как у тех, кто никогда не стоял на грани жизни и смерти. Она глубже, жёстче, в ней больше тишины — и в этой тишине порой больше здоровья, чем в бесконечной болтовне тех, кто ничего не видел. Главное — всё то, что ты поддержишь в нём сегодня. Потому что потом, спустя годы, тебе, нашим дочкам придётся иметь дело с тем, что именно сейчас мы поддерживаем в мужчинах. Представь: если целое поколение мужчин будет поддержано женщинами, которые в панике кричат: «Не ходи, я не переживу!», если мы будем защищать только свои личные интересы, свою любовь, то потом мы будем пожинать плоды общества, построенного на этом страхе. Мы получим мир, в котором мужество — это неудобное слово, а ответственность — тяжёлый груз, от которого все спешат избавиться.

Я сделала паузу, хотя писала быстро, будто боялась, что если остановлюсь, то не смогу продолжить. Слова ложились на экран, тяжёлые и острые, как камни, и я знала, что Лира будет перечитывать их не один раз.

— Говоря об этом, хочу в пример привести моего зятя Боленатха. Он сразу сказал моей сестре: если его призовут, он незамедлительно пойдёт на войну. Поэтому ей нужно быть готовой к такой ситуации, нужно заранее приготовить себя к любым жизненным обстоятельствам, если он уйдёт на Украину. Сестра была в шоке — я видела, как у неё дрожали руки, как она пыталась улыбнуться, чтобы скрыть эту дрожь. Но она приняла его волю. Приняла не потому, что хотела войны, а потому, что поняла: перед ней стоит мужчина, который не прячется от ответственности.

— Тогда чего он не пойдёт добровольцем? Зачем ждать, когда призовут? — спрашивала Лира, продолжая этот разговор, будто цеплялась за каждую деталь, надеясь найти в ней лазейку, способ всё отменить, вернуть мир на место, где войны — это что‑то далёкое, из новостей, а не из твоей собственной кухни, не из твоего собственного сердца.

— Потому что есть разница, — ответила я, подбирая слова так, чтобы они прозвучали не как оправдание, а как объяснение, которое можно услышать даже сквозь слёзы. — У него трое детей, жена, родители. У него есть ответственность здесь, в этом доме, в этой семье. Именно поэтому он не пойдёт добровольцем: он должен быть уверен, что те, кого он любит, будут в безопасности, что их не оставит ни голод, ни холод, ни одиночество. А призыв — это ответственность уже перед страной, перед Родиной. Сейчас эти понятия — Родина, моя страна — стали заезженными, почти стыдными для многих, стереотипным мышлением, о котором принято говорить с усмешкой. Но тут уж что и кто выбирает. Я выбираю защищать Родину, страну. Выбираю и таких мужчин — тех, кто не бежит от долга, кто смотрит в лицо опасности и не отводит взгляда.

Мой палец замер над экраном, а перед глазами встало лицо Расима — не то, каким оно было в последние годы, усталое и задумчивое, а то, каким я увидела его в первый раз: дерзкое, смеющееся, полное жизни и какой‑то внутренней силы, которая не нуждалась в доказательствах.

— Мой бывший муж — он герой, понимаешь? Сегодня, 19 декабря, он там, защищает наши границы, защищает наше мирное небо. Вот он — мужской дух. Вот это в нём я и поддерживаю. Для меня важно, чтобы мужчины нашего общества осознали важность и значимость их роли сейчас. Каждый, кто идёт на войну, — в том числе мой брат — герой. В моей жизни сейчас два героя: мой бывший муж Расим и мой брат. Им не стыдно перед самими собой, перед своими дочками, ни перед кем. Они — мужчины с большой буквы.

Я снова набрала воздуха, чувствуя, как он царапает горло, как будто сам воздух стал колючим от правды, которую я пыталась облечь в слова.

— Я говорю тебе о том, что то, что мы поддержим сейчас в мужчинах, то мы и получим потом. Каждая из нас — разведённая, брошенная, как нас любят называть, — мы чаще остаёмся с детьми, чем те, кто должен был быть рядом. Мы и папа, и мама сейчас. Мы и заработаем, и оденем, и покормим. Папы бегут из семей, не справляясь с ответственностью перед своим долгом, перед теми, кто в них верил. Где тебе, мне и другим одиноким женщинам найти себе пару? Из кого выбирать? Какой он — мужчина наших дней? Тот, кто не хочет идти защищать наше небо, наше будущее? Как бы ни хотелось прятаться от этого факта, как бы ни хотелось кричать, что это несправедливо, что это жестоко, — факт остаётся фактом. Войны случаются. И как бы ни было больно принимать этот факт, его придётся принять.

Я нажала «Отправить» и откинулась на спинку стула. Комната вдруг показалась слишком тихой, будто даже часы перестали тикать, давая мне минуту, чтобы осознать, что я только что сказала вслух. Экран погас, но слова остались висеть в воздухе, тяжёлые, настоящие, и я знала: теперь они будут жить своей жизнью, возможно, помогут ей сделать тот самый трудный шаг — от страха к принятию, от отчаяния к силе.

— Но вот когда война подойдёт к нашему порогу, тогда и пусть защищает мою семью, — написала Лира, и в этих словах слышалась не жестокость, а отчаянная, детская логика: спрятать самое дорогое за невидимую стену и верить, что пока стена цела — всё будет хорошо.

— Если так случится, что война подойдёт к порогу, защититься не будет возможности, — ответила я, и голос в моей голове звучал устало, будто каждое слово приходилось выталкивать из груди, преодолевая тяжесть. — Страх — он только не даёт мыслить шире. Сегодня мне особенно плохо на душе, и подобные темы невыносимо тяжелы для обсуждения. Я ощущаю беду, моё сердце разрывается на части от боли за Расима… Оно будто бьётся не в такт, пропускает удары, а потом колотится так, что становится больно дышать.

Тишина повисла между нашими сообщениями — та самая, что бывает, когда слова уже не спасают, а только ранят. И наконец пришёл её ответ:

— Ты меня извини. Сегодня после общения с тобой мой мир перевернулся, и я на всё посмотрела с другой стороны. Удивительно…

На этом мы завершили переписку. Экран погас, и комната вдруг стала слишком просторной, слишком пустой — будто слова, которые мы произнесли, забрали с собой весь воздух. Я отложила телефон, чувствуя, как пальцы слегка дрожат, и ушла в медитацию, надеясь, что тишина внутри сможет заглушить ту боль, которая рвалась наружу.

Слёзы лились по щекам, и я не могла их остановить. Они катились тихо, без всхлипов, словно даже слёзы знали, что сейчас нельзя шуметь. Если бы была возможность кричать — я бы кричала во весь голос, так надрывалось сердце, так обильно обливалось печалью. Но крик застрял где‑то в горле, превратившись в безмолвный стон, который слышала только я.

Я села в полулотос, спина прямая, будто эта жёсткая вертикаль могла удержать меня на краю пропасти. Медленно, глубоко дыша, начала произносить мантру:

— Шива хом… Шива хом…

Звук нарастал внутри, заполняя пустоту, и постепенно ум стал затихать, мысли остановились, растворились в ритме слов. И тогда пришло видение — резкое, как удар, отчётливое, будто я смотрела не внутрь себя, а в распахнутое окно, за которым бушевала буря. Руины, пыль, мёртвые тела, разбросанные, как сломанные куклы. И среди этого хаоса — Расим. Но он был не таким, каким я помнила его: не живым, не дышащим, а словно сотканным из света и тени. Он был душой, отделившейся от тела.

Кто‑то тащил его за ногу — грубо, безжалостно, будто хотел утянуть в тёмную бездну. С кем он сражается, если он уже не в теле? Я вглядывалась в фигуру противника — ту, что была выше и больше Расима, расплывчатую, словно сотканную из дыма и ярости. Кто это? Кто нападает на Расима, на того, кто оставил своё тело? В этом образе было что‑то древнее, безжалостное, лишённое лица и имени — чистая сила, противостоящая свету.

Я резко открыла глаза, будто вынырнула из ледяной воды, и вскочила с дивана. Сердце колотилось где‑то у самого горла, мешая дышать. Не думая, не взвешивая, я побежала в комнату к Мангалике, шаги отдавались в тишине дома, как удары молота.