Кришна. Закрывая глаза вместе с тобой. Книга 5

Туласи Андроникиди

Кришна. Закрывая глаза вместе с тобой. Книга 5

В основе книги — реальные события; лишь имена героев стали иными.

Предыстории:

Боги живут в своём вечном мире, а семена раздора сеет сам человек — взращивает их в собственном сознании. Неважно, какому божеству ты возносишь молитвы: суть не в имени, а в том, как вера отзывается в твоём сердце и поступках. Искажения рождаются там, где знание уступает место предрассудку, а слепая уверенность — подменяет милосердие. Потому и случалось, что именем Христа оправдывали кровопролитие, и сегодня именем Аллаха прикрывают жестокость.

Человек за века своего существования будто только и делал, что чертил границы: разделял мир на нации и верования, на земли и традиции, на обычаи, которые порой становятся стенами между людьми. Эти деления множат недоверие и разжигают вражду. Но всегда находились и те, кто противостоял этому расколу: они, не щадя себя, пытались вновь соединить разорванные нити человеческого единства.

Предупреждение Кришны

Сочи, декабрь 2021 года.

Холодный ветер гулял по улицам, пробираясь сквозь щели старых рам нашей квартиры с её усталым, будто сдавшимся временем ремонтом. Каждый вечер я возвращалась сюда после занятий в школе Кимнаро, и этот декабрь не должен был стать исключением. Всё шло по привычному кругу: ученики собирались в онлайн‑зале, настраивались на практику, выравнивали дыхание — и мы вместе выполняли упражнение «Большое дерево». Поза была простой, но глубокой: стопы словно врастали в землю, спина вытягивалась, а мысли постепенно утихали, растворяясь в тишине.

И именно в этот момент, когда в комнате стояла почти осязаемая тишина, а за окном темнел сочинский вечер, ко мне пришёл Кришна. Его присутствие было не звуком, не движением — это был внезапный, острый импульс, пронзивший привычный ритм вечера. Он заговорил чётко, без лишних слов, и каждое его слово падало, как тяжёлый камень в спокойную воду:

— Туласи, скажи всем в группе: срочно покинуть Украину! Начнётся война, кровопролитная война, — произнёс он и тут же показал мне образ — жуткий, врезающийся в память: улицы, залитые алым, реки крови, текущие по тротуарам, отражающие тусклый свет фонарей. Картинка была такой реальной, что на мгновение мне показалось, будто я слышу глухой, тяжёлый звук шагов по мокрому асфальту.

Я резко включила микрофон, голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо, чтобы не посеять панику, а просто донести то, что должна была передать:

— Ребята, всем внимание! Сейчас ко мне пришёл Кришна и сообщил о войне, велел всем покинуть Украину!

В чате мгновенно поднялся гул. Участники группы перебивали друг друга, включая микрофоны, их голоса накладывались один на другой, создавая тревожный, почти хаотичный хор:

— Что произойдёт? Что говорит он?

Я прикрыла глаза, пытаясь снова уловить ту чёткость, с которой говорил Кришна, но от волнения его слова начали расплываться, как буквы на промокшей бумаге.

— Я нервничаю, и теперь мне плохо слышно его, — призналась я. — Он сказал всем покинуть Украину. Я не знаю новостей, не смотрю телевизор, не знаю, что происходит в мире.

Тишина в эфире длилась всего пару секунд, но она была оглушительной. Её разорвал голос Шанти:

— Как я скажу это своей свекрови?

А следом, будто подхватывая эту мысль, заговорила Гаури:

— Да, как мы скажем об этом своим близким? Разве они нам поверят?

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от тяжести момента.

— Я передала вам слова Кришны, вы сами решаете, кому их передать, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он ещё что‑то говорил о взрыве — там не пострадают люди, но печали будет много… и ещё это число — 25. Но я так занервничала, что перестала слышать его отчётливо. Теперь только время покажет, что будет.

Мои слова повисли в эфире. Участники группы молчали, но в этом молчании чувствовалось напряжение — каждый мысленно перебирал имена родных, прикидывал, как найти нужные слова, как не испугать и при этом предупредить. Ведь у большинства из них на Украине оставались родственники и друзья — люди, без которых их собственные жизни казались неполными.

Январь 2022 года принёс новую волну тревоги — мир замер, наблюдая за восстанием в Казахстане. В те дни время будто растянулось, стало вязким и тяжёлым. Две недели не было никакой связи — ни телефонной, ни в интернете. Цифровые нити, связывающие людей, оборвались, и в этой тишине каждый звук казался громче обычного.

Российские войска помогали подавлять восстание, и только спустя две недели связь постепенно начала возвращаться. Мир снова зашумел, замигал уведомлениями, зазвонил телефонами. И в тот день, когда сеть наконец ожила, я впервые смогла дозвониться до Романа — моего друга, который жил в Казахстане.

— Привет. С тобой всё хорошо? — спросила я, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Да, хорошо, — ответил он, и в его голосе я услышала усталость, смешанную с облегчением. — Удивительно, как за пару недель до случившегося я ощущал опасность. Помнишь, я писал тебе? Хорошо, что я переехал до этих событий в маленький городок. Здесь мы были закрыты в кинотеатре. В нём и пережили это смутное время. Если бы я был в Таразе, то прятался бы, как все мои знакомые — в гаражах и магазинах.

Я закрыла глаза, мысленно представляя эту картину: тёмный зал кинотеатра, люди, сбившиеся в тесную группу, приглушённые голоса и напряжённое ожидание.

— Я рада, что с тобой всё хорошо, — тихо сказала я.

— Жутко, — выдохнул он. — Говорят, по всем новостям, что Россия скоро пойдёт с войной на Украину. Говорят, что будет война.

Я на секунду замолчала, вспоминая тот декабрьский вечер, образ залитых кровью улиц и слова Кришны.

— Я новости не смотрю, но ко мне приходил Кришна, и он сказал, чтобы все наши родные и близкие покинули Украину, — медленно произнесла я. — Но он также говорил о числе 25… Может, война начнётся в 25‑м году?

Роман помолчал, словно взвешивая мои слова.

— Конфликт давно тянется, возможно, что будет тянуться и до 25‑го года, а там кто знает… — наконец ответил он.

На этом наш разговор завершился, оставив после себя ощущение незавершённости, будто мы оба сказали не всё, что хотели, не смогли подобрать правильные слова для этой странной, тревожной реальности.

24 февраля 2022 года началась специальная военная операция — российские войска вошли на Украину. Всё случилось именно так, как предупреждал Кришна: пришла война — та самая, кровопролитная, о которой он говорил.

Приблизительно в это же время мы наконец оформили все документы на новый дом и начали переезд из центра Сочи в новое место под названием Лооустоун. Собирая коробки, перекладывая вещи, я ловила себя на мысли, что этот переезд был не просто сменой адреса — это было словно стремление найти островок спокойствия в мире, который вдруг стал слишком шумным и непредсказуемым.

Образ Шивы

Весна. В воздухе витала лёгкая, едва уловимая прохлада — та самая, что бывает только на побережье перед наступлением настоящего тепла. Мы с сыном ехали в Сочи по извилистому серпантину. Дорога петляла, словно серебряная лента, уводя всё выше в горы и снова бросая вниз, к невидимому отсюда морю. Машины тянулись вереницей, не успевая набрать скорость: крутые повороты заставляли сбрасывать газ, а потом снова осторожно набирать ход.

На одном из участков оползень унёс с собой часть дорожного полотна — будто сама земля решила напомнить, что здесь она хозяйка. Из‑за этого движение стало реверсивным, и мы встали в пробку. Светофор мигал, отсчитывая секунды, а встречный поток машин полз не спеша, будто тоже не хотел торопить этот день. Я смотрела на эти машины, на серые скалы по бокам, на редкие зелёные побеги, пробивающиеся сквозь камни, и пыталась унять внутреннее напряжение, которое с каждым днём становилось всё тяжелее.

И вдруг, словно из ниоткуда, напротив нашей машины появился человек. На первый взгляд — обычный бездомный: поношенная одежда, капюшон, надвинутый почти на глаза. Но было в нём что‑то, отчего взгляд сам собой цеплялся и не хотел отпускать. У него были большие голубые глаза — такие яркие, что казались почти нереальными на фоне серой дороги и пасмурного неба. Кудрявые белые волосы выбивались из‑под капюшона, а во рту он держал сигарету, дважды сломанную — будто её кто‑то нарочно согнул, а он так и оставил. Он шатался, но не от опьянения — скорее от усталости, от долгого пути, от жизни, которая била наотмашь.

Он шёл в нашу сторону, и с каждым его шагом моё сердце сжималось всё сильнее. Я провожала его взглядом, а в голове крутилась одна отчаянная мысль: «Только не подходи к нам!» В памяти всплывали пугающие ролики из интернета: истории о том, как такие люди отрывают зеркала на машинах, стучат по стёклам, прыгают на капот. Страх был холодным, липким, он сковывал движения, заставлял вжиматься в сиденье.

Когда он подошёл совсем близко, то встал у окна, за которым сидел мой сын. Тот даже не проснулся — развалился на пассажирском сиденье и тихо дремал, ничего не зная о моём нарастающем ужасе. А незнакомец начал размахивать руками — не агрессивно, скорее растерянно, будто пытался что‑то объяснить, но слова не складывались в понятные фразы. Он бормотал что‑то неразборчивое, и этот бессвязный шёпот был страшнее любых угроз. Объехать его было некуда: с одной стороны — отвесная скала, с другой — край дороги, уходивший вниз, в пустоту. Я напряглась, вцепившись пальцами в руль, и не сводила с него пристального взгляда, готовая в любую секунду нажать на газ, если ситуация выйдет из‑под контроля.

Потом он вдруг показал жест, будто говорит: «Я ухожу». Наклонил голову, и из‑под капюшона на меня посмотрел совсем другой человек. Борода, которую я только что внимательно разглядывала и которая была белой, вдруг стала чёрной — густой, тёмной, словно впитавшей в себя всю тень этого дня. Белые кудрявые волосы сменились чёрными, спутанными прядями. Голубые глаза превратились в карие — глубокие, бездонные, в которых можно было утонуть. Густые чёрные брови изогнулись дугой, словно очерчивая границу между миром обыденным и чем‑то гораздо большим.

Он улыбнулся. И эта улыбка, мягкая, всепрощающая, похожая на улыбку Моны Лизы, коснулась моего сердца, будто тёплая рука легла поверх него, снимая тяжесть. Я смотрела только на правую сторону его лица — левая была скрыта за капюшоном, и в этой половинчатости было что‑то мистическое, словно он намеренно оставлял часть себя невидимой, сберегая тайну.

В тот миг я поняла: на меня смотрят глаза Шивы. Их ни с кем нельзя спутать — в них нет ни осуждения, ни гнева, только бесконечное сострадание и знание того, что происходит в мире и в душе каждого человека. Он ещё раз посмотрел на меня, будто заглядывая прямо в сердце, и ушёл прочь, растворяясь среди машин, словно его и не было.

Я обернулась, чтобы ещё раз увидеть эти глаза, поймать их взгляд, убедиться, что это не игра уставшего сознания, не отголосок тревоги, поселившейся внутри. Но он исчез — растворился за другими автомобилями, оставив после себя только образ, намертво запечатлевшийся в моём сознании.

«Успокойся. Расслабься. Перестань плакать за жителей Украины, за тех, кто не может сейчас выехать из страны. Я всем помогу», — вот что он сообщил мне в тот момент. Это было не словами, не звуком, а тихим, но очень ясным посланием, которое прозвучало прямо внутри головы, как будто кто‑то осторожно положил ладонь на мой внутренний шторм и сказал: «Тише, я здесь».

Но расслабиться не получалось. Моё сердце было переполнено болью, глаза — слезами. Эта боль не была абстрактной, она имела лица и имена. Накануне на занятиях в школе одна из учениц, дрожащим голосом и с мокрыми от слёз глазами, пожаловалась, что её близкие на Украине не могут выбраться. Они сидят в подвалах многоэтажек вместе с детьми, прячутся от взрывов, пытаются укрыть малышей от страха, который невозможно спрятать. Она присылала мне фотографии: заплаканные лица, покрытые сажей, глаза, в которых застыл первобытный ужас, дети, прижавшиеся к матерям так крепко, будто хотели раствориться в них, стать частью их тепла и безопасности. Эти образы врезались в моё сознание, как осколки стекла, ранили глубоко, до самой сути, и никак не хотели уходить.

Именно тогда, стоя у окна после занятий, глядя на угасающий сочинский вечер, я обратилась к Шиве:

— Я не буду есть и пить до тех пор, пока всех невинных ты не выведешь с Украины. Каждому, кто не хочет принимать участие в войне, ты должен помочь. Выведи всех, кто этого желает, а до тех пор я не буду ни пить, ни есть.

Так я взяла жёсткую аскезу, которую держала восемь дней.

Первые трое суток я чувствовала себя на удивление нормально. Тело будто не понимало, что происходит, или просто ещё не успело осознать масштаб происходящего. Вес уходил стремительно, а походы в туалет стали редкостью — организм экономил каждую каплю влаги. На шестой день я начала замечать, как слабеют мышцы в области шеи. Позвоночник, лишённый достаточного количества жидкости, словно съёживался, становился хрупким, как высохшее дерево. Я уже не могла свободно поднять голову — каждое движение давалось с трудом, будто шея превратилась в тонкую нить, готовую порваться от малейшего напряжения.

К седьмым суткам добавилось сильное головокружение. Оно накатывало волнами, заставляя мир вокруг качаться и расплываться. Дойти до туалета самостоятельно становилось настоящим испытанием: стены будто сдвигались, пол уходил из‑под ног, а пространство сжималось и расширялось, играя со мной злую шутку. На восьмой день я уже не могла подняться с постели без посторонней помощи. Мышцы спины полностью отказали, и любое движение отзывалось острой, пронизывающей болью, которая бежала вдоль позвоночника, как электрический разряд.

Мама усадила меня на стул, подняла майку и намазала спину какой‑то разогревающей мазью. Её движения были резкими, но в них чувствовалась забота, смешанная с тревогой и раздражением от моего упрямства.

— Кощи‑мощи! И сколько ты ещё собираешься быть без воды? — приговаривала она, растирая мазь сильными, уверенными движениями.

— Столько, сколько понадобится. Шива должен помочь всем людям, всем тем, кто хочет покинуть Украину, — отвечала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало от слабости. — Боли я не боюсь! Страх боли — это поражение личности! Не нужно бояться, нужно доверять Богу!

И в тот же день, когда я сидела, пытаясь удержать голову, пришло сообщение на занятиях в школе. Ученица написала, что все её родные и близкие наконец выбрались за пределы Украины. Они были в безопасности — насколько это вообще возможно после того, через что им пришлось пройти. В тот же миг, на восьмые сутки, я вышла из экстремального сухого голодания и впервые за эти дни попила воды.

Вкус и запах воды были такими яркими, что казалось, будто я чувствую не просто влагу, а саму жизнь. Сырость, свежесть, прохлада — они ощущались повсюду, проникали в каждую клеточку. Восемь дней немыслимой жажды создали в моём воображении картины, от которых становилось стыдно и страшно: я была готова пить воду из лужи, из любой ёмкости, лишь бы утолить эту пожирающую изнутри пустоту.

Но цена этой аскезы оказалась высокой. Из‑за серьёзного обезвоживания моя шея так и не восстановилась полностью. Теперь я не могу долго смотреть в одну сторону или лежать на одном боку — тело помнит эти дни, хранит их в своих клетках, в изгибах позвоночника, в напряжённых мышцах. Привычнее всего мне теперь спать на спине, раскинув руки и ноги, словно пытаясь занять как можно больше пространства, вернуть себе ощущение безопасности, которого так не хватало в те дни.

Все восемь дней, пока я держалась на одной только воле, мне являлся образ огромного Шивы. Он стоял в нашем дворе, высокий, величественный, но в его глазах была печаль — глубокая, всепоглощающая, такая, что от неё хотелось плакать. Он не был рад моей аскезе. В его взгляде читалось: «Зачем ты делаешь это? Разве твоя боль поможет им больше, чем моя забота?» И эта печаль была тяжелее любой боли, любого физического страдания.

Ом Намах Шивая.

Глава 1. Новость

Закатилось красное декабрьское солнце за гору, окрасив небо в глубокие багряные и лиловые тона — будто сама природа прощалась с уходящим днём, пряча за горизонтом последние лучи. В комнате уже сгущались сумерки, и только тёплый свет настольной лампы выхватывал из полумрака уголок дивана, где я лежала, перекинув ногу на ногу, и набирала текст в группе школы Кимнаро. Пальцы привычно скользили по экрану, но мысли то и дело ускользали куда‑то в сторону, цепляясь за тревожные предчувствия, которые в последние месяцы стали почти привычными.

И тут зазвонил телефон. Резкий звук ворвался в тишину, заставив вздрогнуть. Я смотрела на экран, на знакомое имя звонящего, и всё внутри сжималось, будто само пространство вокруг стало тяжелее, гуще, словно воздух пропитался ожиданием беды. Каждая секунда перед тем, как нажать кнопку приёма, тянулась бесконечно. Наконец я подняла трубку:

— Алло! — голос прозвучал чуть хрипло, будто я уже знала, что услышу что‑то, после чего мир станет другим.

— Добрый вечер, Туласи… Мммм… Как дела? Как Есита? Расим звонил тебе? — медленно, с паузами, будто подбирая слова, говорил звонящий. В его голосе слышалась усталость, смешанная с болью, которая не прячется за вежливыми фразами.

— Нет, не звонил?! — в моём вопросе прозвучало не просто удивление — это был крик внутреннего протеста: «Пусть это будет какая‑то ошибка, недоразумение!»

— Он ушёл на войну и некоторое время не выходит на связь. Вот я решил позвонить тебе и узнать: с тобой он созванивался? — его голос дрогнул на слове «война», словно само это слово было слишком тяжёлым, чтобы произнести его легко.

— Как ушёл на войну? Когда? — я резко вскочила с дивана, будто движение могло помочь мне быстрее осознать услышанное, стряхнуть с себя оцепенение.

— В августе ушёл добровольцем. Младший сын с ним на связи, но мне кажется, он что‑то не договаривает, — отец Расима говорил тихо, но в этой тишине чувствовалась огромная тяжесть, которую он пытался удержать, не дать ей обрушиться на меня всей своей силой.

— У меня там брат сейчас, я обязательно спрошу у него, возможно, он что‑то слышал или знает, — слова вырывались сами собой, торопливо, будто скорость могла что‑то изменить.

— Узнай, пожалуйста! — он произнёс это почти шёпотом, как будто на последнем издыхании, когда внутри уже не осталось сил, и остаётся только надежда на чужую помощь.

Я положила трубку и замерла, чувствуя, как земля уходит из‑под ног. Ощущение случившейся беды накрыло меня с головой — холодное, тяжёлое, неотвратимое. В висках стучала кровь, а в груди разрасталась пустота, которую невозможно было заполнить ни вдохом, ни выдохом.

«17 декабря 2022 года», — отметила я для себя это число, словно пытаясь зафиксировать момент, когда всё изменилось. Оно врезалось в память, как зарубка на дереве — чтобы никогда не забыть.

Тут же я начала обзванивать и писать сообщения всем, с кем ранее говорила о войне на Украине. Пальцы летали по клавиатуре, сообщения уходили одно за другим, как маленькие кораблики в бурное море. Я писала всем, кто там был или кто ехал туда, всем дала данные Расима и начала его активный поиск. Каждое «прочитано» без ответа отзывалось внутри острым уколом.

Позвонила брату — на тот момент он тоже был в ЛНР, мобилизованный. Его голос в трубке был спокойным, но в нём чувствовалась усталость, накопленная днями и ночами, проведёнными там, где тишина — редкость, а каждый звук может значить слишком много. Он пообещал передать клич поиска Расима — моего бывшего супруга, папы моей дочки Еситы.

Оставался час до занятий в школе, но мысль о них казалась сейчас чем‑то далёким, почти нереальным. Я сидела за круглым кухонным столом, вцепившись пальцами в край столешницы, будто она была единственной опорой в этом внезапно накренившемся мире. Мой нервный голос, резкие движения, беспокойные взгляды — всё это вызвало любопытство у домашних. Один за другим они стали собираться на кухне: кто‑то с чашкой чая, кто‑то просто так, повинуясь интуиции, что случилось что‑то важное.

— Расим не выходит на связь. Он на войне, на Украине, — сказала я, стараясь говорить ровно, чтобы не дать голосу сорваться, не выпустить наружу ту бурю, что бушевала внутри.

— Как на Украине? Как на войне? — удивилась дочка, и в её глазах мелькнуло что‑то детское, беспомощное — будто она на мгновение вернулась в тот возраст, когда мама должна уметь всё исправить, отогнать любую беду одним словом.

— Как? Когда он туда пошёл? Там же наш Виктор. Может, он знает, где Расим? — говорила Мангалика, моя мать, и в её голосе слышалось не только удивление, но и попытка ухватиться за соломинку, найти хоть какую‑то ниточку, которая приведёт к ответу.

— Я уже всем дала знать, что нужно отыскать его, но все как один говорят: если не выходит на связь, значит, это к беде, — отвечала я своим, а сама пристально следила за реакцией дочки, ловя каждый её жест, каждый взгляд. Есита сдерживала эмоции, пыталась казаться взрослой, сильной, но язык её тела выдавал всё: резкие движения головы, сжатые кулаки, напряжённые плечи — в её душе что‑то разорвалось в этот момент, и эта боль была такой острой, что мне хотелось просто обнять её и не отпускать.

Я присела на диван, дочка тут же прилепилась рядом, прижавшись ко мне всем телом, как будто искала в этом прикосновении защиту от мира, который вдруг стал слишком большим и слишком опасным. Сын и Мангалика сидели за столом, их лица были серьёзными, сосредоточенными. А Модага, самая младшая, бегала рядом, играя в свой новый лего, не понимая, почему в доме вдруг стало так тихо и напряжённо, почему взрослые смотрят друг на друга с такой тревогой.

— Есита, хочешь, я расскажу тебе о твоём отце, пока люди ищут его? Хочешь, расскажу твою историю и историю отца? Какой он? Хочешь? — я гладила её по голове, ощущая всем сердцем, какую боль испытала она от этой новости. Каждое моё слово было попыткой дать ей хоть что‑то взамен той пустоты, которую принесла эта весть.

— Да, конечно! Расскажи! — отвечала она, шмыгая носом и по‑прежнему стараясь скрыть свои чувства, казаться сильной.

— Тогда давайте договоримся: каждый день будем собираться на кухне, зажигать свечи, пить горячий шоколад, а я вам буду рассказывать нашу с Расимом историю. Это история очень красивая и поучительная, — я говорила это не только для неё, но и для себя — как будто ритуал, повторяемые действия могли удержать нас всех вместе, не дать распасться под тяжестью ожидания.

— Мам, не томи, рассказывай! — вмешался Ник, и в его нетерпении слышалось желание хоть на время отвлечься от тревожных мыслей, погрузиться в другую реальность, пусть даже на несколько минут.

— Все истории будут завтра. Сейчас идите делайте уроки и ложитесь спать, — ответила я, стараясь улыбнуться, чтобы в этой улыбке было хоть немного спокойствия, которое я сама сейчас не чувствовала.

Глава 2. Разговор с Шивой и Кришной

Время подходило к занятиям в школе, и я пыталась собрать мысли в кучу, отвлечься от мучительного вопроса, который стоял в уме, как острый кинжал: «Что с ним? Как он?» Он не давал ни секунды покоя, вонзался в сознание при каждом вдохе, не позволяя ни забыть, ни расслабиться. Но когда я наконец погрузилась в медитацию, беспокойный ум постепенно начал затихать. Мысли, которые до этого метались, как испуганные птицы, стали замедляться, оседать, растворяться в тишине.

Завершив занятия, я обратилась к Шиве — не словами, а всем своим существом, всей своей болью и тревогой:

— Шива, я не могу принять факта того, что он там, на войне. Это слишком тяжело, слишком несправедливо, слишком… невыносимо.

— Не вмешивайся в процесс бытия! — сразу ответил он мне, и его голос прозвучал не как упрёк, а как напоминание о границах, которые нельзя переступать, даже когда сердце кричит от боли.

— Я чувствую, что‑то плохое случилось или случится с ним! Мне больно думать о нём! Я сильно переживаю! — продолжала я, и в этих словах была вся моя беспомощность, вся та сила чувств, которую я не могла удержать внутри.

— Ты видишь только свою боль, но напомнить тебе о том, что война была его идеей жизни? Напомнить тебе его слова? Помнишь их? — спрашивал сердитый Шива, и в его строгости чувствовалась не жестокость, а попытка вернуть меня к реальности, заставить увидеть картину целиком, а не только её часть, залитую моими слезами.

— Я поняла, о чём ты! Ты говоришь о дне, когда Есите было чуть больше полутора лет, и Расим собрался пойти военным по контракту. Он говорил о том, что если с ним что‑то случится, то мы с дочкой после его смерти будем получать какие‑то средства на жизнь… Я помню. И помню, что по непонятной мне причине он мечтал побывать на войне. Он говорил об этом, и тогда мне казалось, что это какая‑то странная, чуждая мне мечта, будто он смотрит на мир через другую призму, которую я не могла разглядеть, — вспоминала я тот день, и перед глазами вставала картина: Расим, собранный, решительный, будто уже наполовину там, в том мире, который манил его своей опасностью и смыслом.