Путешествие вновь

Вечеринка догорала. Офицеры, шатаясь, покинули поле брани. Следом вытолкали Плеснёва. Вместе с четой Чамовых засобирались и мы с Верой. Желавший улизнуть за компанию Ружицкий был насильно задержан хозяйкой. Из кухни испуганно моргала саратовская беженка Дашенька.

37

Утром за завтраком мы с Верой обсудили вчерашний вечер, заедая свежие впечатления теплыми рогаликами. Оказывается, Элен решила убить сразу двух зайцев и кроме устройства своей личной жизни надеялась во время «приёма» пристроить и кузину, чей приезд её так тяготил. Жемочкина настойчиво просила Веру взять свою родственницу в дело, широко нахваливая её трудолюбие и таланты белошвейки. Я же поведал Вере печальную историю плеснёвского амора.

– Бедняга. Знаешь, Женечка, он очень-очень одинокий и несчастный человек. И достоин сочувствия и жалости.

– Ну да, – хмыкнул я, – знала бы ты этого несчастного человека в детстве. Вот уж живоглот так живоглот. Да! Не забудь встречу в Константинополе. Она нам встала в копеечку.

– Пусть! Он жаден, может быть даже нечистоплотен, но случившееся с ним действительно болезненно. Представь себя на его месте, – и она лукаво улыбнулась.

– Бог с тобой. Хочешь жалеть – на здоровье. А я прямо сейчас к нему, вчера этот крокодил проболтался, что есть место журналиста в русской газете. Надо ковать железо, пока Петенька мается с перепоя. Похмелившись, он окрепнет и наверняка затребует за свои услуги приличное вознаграждение.

Я оказался прав, застав Плеснёва в постели в самом плачевном и болезненном состоянии души и тела. Он безмерно страдал от выпитого накануне, но не только. В заплывших глазках отсвечивал страх беспамятства. Плесень не помнил наверняка, что именно вещал вечор. Я решил воспользоваться проверенным методом кнута и пряника. Показал ему предусмотрительно захваченную с собой корзинку, из которой торчало зеленое горлышко винной бутылки, лиловая гроздь винограда, ножки пары запеченных цыплят и длинная булка. Он застонал, слабо задергав носом.

– Слушай сюда, друг сердечный, таракан запечный! Есть шанс удачно опохмелиться и конвертировать страдания в блаженство. Кроме шабли на дне еще припрятана бутылочка коньяку. Но – любезность за любезность.

– Чего тебе надо? – заволновался этот хитрый человекообразный кукарача, прячась под одеялом.

– «Русская мысль». Своя колонка на постоянной основе. Еженедельно. Кроме того, ты говорил о связях и в либеральной прессе.

– Что-ты, что-ты, – высунув всколоченную голову, встревоженно провыл он. – Спятил? Ты знаешь, сколько это стоит? Надо дать на лапу редактору, умаслить еще пару человек… Я могу, конечно, посодействовать, но это потребует расходов.

– Это не потребует ничего, – мой взгляд был холоден и бесстрастен. – Ты же не хочешь, чтобы история с Ниной стала притчей во языцех в русском обществе.

– Ну и пусть, – подлый шакал решил сопротивляться до последнего, выгрызая себя из капкана. – Пускай! Мне будут сочувствовать. Я – последний романтик, чье сердце изжарила юная чар-чаров-чачаровница… – он очень правдоподобно захныкал.

– Сочувствие – это прекрасно. Даже по-своему почетно и полезно. Но вот издевки и насмешки… Особенно если все узнают, как она назвала твой гм-м… уд. «Смешным кукушонком»? Ай-ай-ай, ужасно бестактно. Бестактно и горько! Может потому девочка и полезла в панталоны тапера, надеясь, что в его скворечнике живет птица с клювом посерьезнее?

Живоглот пискнул и, вытаращив глаза, начал пускать слюни. Дело было на мази. Не желая доводить дело до апоплексии, я шмякнул корзину прямо на его объемное пузо.

38

Мир прессы мал и замкнут – довольно быстро мне удалось завязать контакты в изданиях противоположной направленности. Опусы мои шли на ура сразу в нескольких газетах. Приходилось, правда, пользоваться псевдонимами, ибо куртизанкская природа журналистики, требуя душевного разврата и абсолютной продажности, свято блюла внешний антураж, вынуждая подписываться разными кличками.

Доходы росли. Я пытался настоять, чтобы Вера забросила своё рукоделие, но она согласилась лишь сократить число заказов. Я завел выходной костюм, две шляпы, роскошные очки в роговой оправе и трость с массивным набалдашником. К ужину жарким этим летом всегда имелось ледяное мюскаде. Однако что-то грызло и сосало меня изнутри. Нет-нет, дело тут отнюдь не в ностальгии и не в волнении за судьбу России: искренне не понимаю, как можно скучать по березкам, любуюсь каштанами, или в целом беспокоиться о государстве, отрыгнувшем тебя, словно дрянную солонину. Дело было в тревожности довольно тонкого и потому труднообъяснимого свойства. Так бывает, когда лежишь в гамаке, нежась на солнце и декламируя про себя Гейне. Вдруг – едва осязаемая и пренеприятная щекотка в области щиколотки. Смешно дернув ногой, отгоняешь надоедливую муху, нарушающую кейф. Однако назойливое насекомое возвращается снова и снова.

Вот и теперь, наслаждаясь отличным вином и любуясь закатами, я мысленно смахивал мелкого гнуса, тревожащего изысканную прелесть бытия. Избыток финансов и душевное смятение оказались смесью взрывоопасной. Я стал нервен. Вместо обычной бутылки вина вечером выпивал две или три. А то и вовсе предпочитал ужинать в ресторанах. Вера все чаще поджимала губы, а высокий лоб ее портила косая морщина. Стали учащаться-множиться размолвки, перетекая в препирательства и ссоры. «Ты становишься как эти», – бросила она мне однажды, обидев по-настоящему.

Впоследствии я неоднородно спрашивал себя: зачем? Зачем, черт меня возьми, я поедом выедал себя изнутри и заливал образовавшиеся лакуны алкоголем, если жизнь определенно улучшалась? Интеллигентские рефлексии от собственной профессиональной непорядочности? Ха-ха-ха. Никогда не относил себя к интеллигентам, т.к. всегда и искренне считал сих господ бессмысленными празднословами. Да и о какой непорядочности может идти речь? Разве золотарь сетует на то, что копается в дерьме? Особенности и издержки ремесла журналиста не позволяли этого делать и мне.

Чтоб уж совсем закончить с темой самоедства и самообмана. Я одинаково не сочувствовал ни белым, ни красным. По идее, больше претензий я должен был бы предъявить товарищам большевикам, как представитель чуждого им класса. Действительно, претензии у меня имелись, и весьма серьезные. Вот только касались они не умозрительных и мировоззренческих сфер, но сугубо практических вещей. Я не забыл оскал Тихона и ржавую угрозу его страшных вил. Крики кухарки и окоченевший трупик кошки в столовой. Кудрявого чумазика, лихо прикрывшего глаз, когда он целил в вагон. Однако не нужно быть визионером и аналитиком, чтобы понять и еще одну – более чем очевидную – вещь: большевики есть плоть от плоти существовавшего режима, бесовский гомункул, нежно и бережно вскормленный господином гвардейским полковником, его любимым премьером-висельником, а также всем тем разномастным, но одинаково гнилым сбродом, наполнявшим тухлую структуру, именованную унылым и тягостным словом Дума. Вы только попробуйте произнести это вслух. И сразу заболит живот, испортится погода, а в голову полезет мерзкий перегной из сочиненьиц Некрасова, Чернышевского, Добролюбова. Экая гнусность! Плюнуть и растереть. Ну как, скажите вы на милость, не вырасти в этой вонючей социальной подмышке фурункулу мятежа? Поэтому я не только не испытывал угрызений совести, тиская статейки от имени «идеологических противников», но млел от удовлетворения, что паршивые эти овцы приносили хоть какие-то клочья шерсти к моему очагу. Очагу, который они совместными усилиями задули и изгадили.

Усиливалась жара, вызывая жажду. Жажда утолялась вином. Изливаясь на мой раскаленный разум, оно вскипало, превращалось в густой пар, скрывавший реальность. Тем временем мне удалось крайне выгодно продать две брошюрки на политические темы. Одна называлась «Красная гидра большевизма» (за подписью «мистера Трикстера»), другая – «Пасынки отечества» (под псевдонимом «тов. Бинокль»).

Вера не разделяла моей индифферентной позиции по этому вопросу, хмурясь называла её «преступно цинической». Мой флирт с алкоголем, грозящий перерасти в бурный роман, обострял конфликт, обнажал нервы.

Перечитав эти строки, я думаю, что они могли бы эффектно закончить мою повесть о горе-злочастии. На выбор предлагая для дальнейшего – житейского – продолжения следующие возможности. Первое: расползание наших с Верой судеб по разным норам. Натурам чистым, наивным и неиспорченным в качестве главной причины расставания подошло бы моё пьянство и свинство. Раздувающиеся от собственной значимости доморощенные философы, кряхтя выбрали бы конфликт нравственный: мораль об мораль – и врозь.

В действительности всё оказалось сложнее и путаней. Если представить наше супружество в виде планеты, то почва её оказалась заражена косточкой ядовитой и до времени спящей. Но вот в условиях теплого парижского лета, обильной поливки вином и слезами, семя ожило, зашевелилось и начало прорастать. Сквозь ядро и мантию. Наружу и насквозь. Скромный робкий росток, вымахавший в исполинский баобаб.

Впрочем, это всё домыслы. Факты же оказались просты и незатейливы. Гимназическая задачка для пятого класса. Дано: хрупкий фарфоровый сосуд, символ сакрального союза. Условие: пусть в результате постоянных ссор фарфор покрывается паутиной трещин разной толщины. Когда он распадется окончательно – вдребезги? Я же задаюсь сейчас вопросом главным, сверхвопросом: а существовал ли он вообще, этот сосуд? Или всё оказалось только иллюзией, смурой дымкой, порождением сомнительного деепричастия «кадя»?

39

Как-то в самом конце августа я, возвратившись из редакции с гонораром сразу за несколько статей, сидел в уютной кондитерской напротив нашего дома и ожидал Вериного возвращения от прачки. В кармане летнего пиджака лежала толстая пачка франков, на душе было… На душе что-то было.

Нечаянное, но приятное и правильное ощущение. Пусть с Верой у нас последнее время не ладилось и кусали-грызли дурацкие мысли. Пусть будущее неясно. Но сегодня, но сейчас… Ничто не могло разорвать моё единение, мою неразрывность с этими вечером, шелестом платанов, нагретым треснувшим мрамором под ладонями и тихим чужим разговором за соседним столиком.

Подошла Вера. Я отчетливо запомнил платье: черное, в белый горох. Оно необыкновенно шло к ней. Да, последнее время мы много ссорились, да, я злился на нее, но не видеть ее красоты я не мог.

– Здравствуй, Вера, – я поднялся и чмокнул ее в щеку. Французская манера, прочно пустившая корни в наших семейных широтах.

Она улыбнулась, прикрывшись от закатного солнца ладонью.

– Что это ты пьешь?

– Café au lait27.

– Ого. Портить кофе молоком? А как же коньяк? «Во Франции пить коньяк так же естественно, как в России – воду»? – передразнила она меня. Впрочем, вполне беззлобно. Высунула острый розовый кончик языка.

– Вера…

– Разумеется, мы не будем ссориться.

– Тем более в такой вечер.

– Тем более, да.

Вера села напротив, кивком подозвала гарсона.

Молчание. Отличное августовское молчание. Принесли мороженое и еще кофе. Вера немедленно застучала костяной ложечкой, стремясь быстрее сократить и уничтожить сладкий шар, готовый растечься внутри вазочки. Доев, отставила в сторону. На мраморе столика осталась белая капелька – жертвоприношение лакомки.

– Знаешь, мосье Аркур из «Galeries Lafayette» хочет заказать партию белья. Однако есть одно условие: он просит придумать новые мотивы. Что-нибудь традиционно русское, но не лубочное, в общем панъевропейском духе, так сказать. А у меня как назло – совсем никаких идей. Что может его заинтересовать?

– Птица Гамаюн?

– Кот Баюн!

Я улыбнулся, погрузил верхнюю губу в пышную молочную пенку и громко фыркнул. Вера расхохоталась:

– Вот-вот!

Отсмеявшись, продолжила:

– В общем, я случайно узнала, что в эти выходные на площади рядом с Бельфорским львом выставляются русские художники, из перебравшихся сюда. Давай сходим? Вдруг я там увижу какой-нибудь подходящий образ?

– Давай.

Я смотрел и смотрел на капельку мороженого. Белое на светлом, малоразличимое, но захватившее меня всего. Я приклеился к этой липкой крохе, словно впав в месмерический транс, не мог оторвать от нее взгляд. Я хотел длить, и длить, и длить этот миг вечно, словно все мое бытие и сознание слились и сконцентрировались в нем. На лбу от напряжения проступала испарина, глаза слезились в усилии не мигнуть. Трудное и прекрасное делание. Попытка ухватить сразу все существование одной только мыслью, сведенной судорогой старания. Чем дорог был мне этот миг, что я так цеплялся за него? Да вот дорог…

Синий вечер, теплый воздух. Гуща в кофейной чашке. Одинокий калиссон на блюдце. Конец августа и не только его.

40

Пустое занятие описывать выставки плохих художников. Картины их – либо омерзительно точные, почти фотографические копии унылых лесных или деревенских пейзажей, либо – кричащие нагромождения пестрых пятен, якобы новое слово в живописи. Гораздо любопытнее сами авторы. Меня искренне забавляло их стремление соответствовать образу мастера кисти, прочно закрепившемуся в головах обывателей: растрёпанная борода, длинные волосы, широкая, непременно измазанная краской, блуза и надвинутый на лоб берет.

Мы с Верой ходили по вернисажу, и, не сдерживая улыбки, я изучал не картины, но самих художников. Ртов они не раскрывали, демонстрируя горделивую позицию не торгашей, а творцов, но вот глаза… Глаза наглые и умоляющие одновременно: «Мосье, сударь, сеньор… Кто-нибудь! Мяу! Ау!! Люди!!! Ну купите, купите, купите. Я знаю, мазня моя уродлива. Мазня моя – бездарна невыразимо. Но, боже, как хочется есть. Как мучит желание припасть несвежим ртом к бутыли красного вина. А если мосье проявит щедрость, которую мы потом с радостью обзовем глупостью, и накинет еще пару монет, то вечер станет и вовсе полным неги, ведь его можно будет увенчать скотской лаской опустившейся, но все-таки женщины».

О да. Глаза красноречивей любых слов.

Вера же словно не замечала всего этого безобразия, придирчиво разглядывала полотна, иногда покачивая головой. Мы уже засобирались уходить, когда на Веру наскочил нескладный худой человеком в низко надвинутом на глаза драном цилиндре. Под мышкой этот чудак нес несколько картин без рам, которые при столкновении упали на влажную мостовую. Извиняясь, Вера бросилась их поднимать, сам владелец даже не попытался ей помогать, отойдя в сторону и, закашлявшись.

– Еще раз: тысячу извинений, мосье. Затараторила Вера на своем идеальном французском. – Ума не приложу, как я вас не заметила, – и она скорчила умилительную гримаску.

– Оставьте, пожалуйста, – не глядя на нее, ответил субъект скрипуче. – Пусть себе валяются. Вряд ли они найдут своего ценителя. Другие выходят у меня лучше, – он достал из засаленных штанов кисет.

Звук его голоса произвел на Веру необыкновенное впечатление. Метнувшись к говорившему, она рывком ухватила его за грязную вельветовую куртку, развернув к себе лицом. Отчаянно и безнадежно вскрикнула, закусила палец:

– Лев, Лёва, Лёвушка!

– Вера? Лисичка тайная моя…

Вера ухватила его за бледную тощую шею. Повисла, вжавшись. Что-то жарко прошептала прямо в ухо оборванцу. Он хрипло и неразборчиво ответил.

Я стоял поодаль. Всхлипнув, Вера расцепила объятия. Обернулась ко мне, глядя блестящими зазеленевшими глазами:

– Женя, – проговорила моя жена уже спокойно, – познакомься пожалуйста. – Левушка Охотников, мой старинный друг.

Удивительно, парадоксально, немыслимо. С человеком, сыгравшем в судьбе моей роль роковую, мы не обмолвились ни единым словом. Да мы и виделись всего дважды. Даже не так: второй раз я видел его, а он меня – нет.

Мы молча и кратко пожали руки и одновременно – в зеркальной пантомиме – наклонили головы. Затем я сделал шаг назад, а Охотников пробормотав слова прощания, выхватил у Веры свои рисунки и быстро зашагал по бульвару Распай.

– Надеюсь, старинный твой приятель назвал свой адрес, – надменно проговорил я. – Впрочем, где ж ещё жить непризнанному гению, как не на Монпарнасе. Приметный товарищ. Разыскать труда не составит. Сказав эти слова, я сам понял, как недостойно и уязвленно они прозвучали. Увидел ли я в нем соперника?

Нет.

Какой-то немытый полудикий бродяга. И помыслить нельзя, что Веру могли связывать с ним романтические отношения. Обычная в сущности история: встретила старого знакомца. Вспомнила Россию, ту – исчезнувшую – жизнь. Но как объяснить отчаянность её объятий? Изумрудом просиявшие глаза? И главное – то ледяное, вынутое с самого погреба души, спокойствие, с которым она ответила мне:

– Назвал. Разыщу. Больше я его не потеряю.

41

В самом деле, разыскать в русском художественном Париже столь приметного субъекта оказалось просто. Был ли он талантлив? Трудно сказать. Я не объективен: пусть ревность моя давно погасла, в душе остался нагар – брезгливое омерзение и тихая ненависть. Кроме того, я мало понимаю в живописи. Да и оригинальных работ Охотникова существует всего ничего, так что определить меру его одаренности затруднятся даже специалисты.

Под собственным именем он писал только натюрморты. Акварелью и углем. Исключительно овощи и фрукты: убоины веганист-мазилка избегал. Плоды изображались сбоку и сверху, словно смотрящий наклонялся, нависал над ними. В самих линиях – ничего выразительного, он лишь немного вытягивал или утолщал природную форму. Любопытнее были сочетания выбираемых объектов. Часто в одну корзину помещались помидоры вместе с персиками, огурцы – с бананами, а авокадо и манго спокойно соседствовали с картофелем. Но главное – на всех его полотнах присутствовало мелкое, невзрачное, но при этом натуралистически выписанное насекомое.

Паук, зеленоватая тля или усатый жучок зебровой окраски. Сначала вы не замечали этого нюанса, но затем – напав глазами, уже просто не могли оторвать взгляд от этой гадости, упорно ползущей куда-то.

Сейчас, оглядываясь назад, нельзя не поразиться собственному легкомыслию. Я радовался, что нас перестала навещать ужасающая m-lle Жемочкина. С облегчением отмечал, что мы c Верой теперь реже ругались. Тот факт, что мы почти не разговаривали, а Вера использовала любую свободную минутку, чтоб выбраться из дому меня совсем не тревожил. Мне казалось, что однажды – когда мне будет угодно – я вызову жену на откровенную беседу. Пристыжу, она раскается и все станет по-прежнему.

– Вера, скажи, – спросил я как-то утром, превозмогая сушь, вызванную неумеренным вечерним поглощением кальвадоса. – Скажи, а этот твой Охотников, – я почесал ногу, стараясь не трясти тяжелой головой, – на что он, собственно говоря, живет?

– Я даю ему деньги, – просто ответила Вера.

Справедливый гнев умножился похмельем:

– Прекрасно, просто прекрасно, – усилием воля я заставил себя подняться с кровати. – Всегда мечтал содержать проходимцев и бездарностей, – я и сам понимал, что Вера тратила свои деньги, заработанные трудом тяжелым и болезненным, но остановиться уже не мог. – Ну да ты не стесняйся, спроси своего ненаглядного, может быть ему мало?

Я скривился от изжоги.

– Или вдруг ему женщина понадобится? – я сделал всем понятный неприличный жест. – Так я ему ее оплачу, надо ж артисту тешить плоть.

– Нет, Евгений, – спокойно сказала Вера. – Женщина у него уже есть. Появилась.

42

Когда под утро я вернулся из ресторана, Веры уже не было. Отлично помню торжественную пустоту квартиры, розовеющий в окне рассвет и деликатный птичий щебет. Положительно романная ситуация: голые плечики вешалок в шкафу, идеальный порядок и цидулка на столе. Сквозь хмель разобрал знакомый почерк. Впрочем, все было ясно и без чтения. Изодрал записку на куски. Без всякой ярости или досады.

Спальня ещё хранила едва слышимый аромат ландышей – любимых духов Веры. Я отнюдь не желала её ухода, даже несмотря на наши все учащающиеся ссоры и размолвки, однако первое и главное чувство, охватившее меня в тот момент – облегчение. Да-да, облегчение и свобода. Мне изрядно надоело оправдываться за свои поздние (точнее – ранние) приходы домой. Тяготило и ребяческое упрямство, с которым я из последних сил стремился соответствовать собственным моральным императивам, кичился лебединой верностью и отвращением к адюльтеру. Собутыльники же мои не стеснялись тискать веселых женщин прямо в ресторациях, а желание разврата носит, как известно, характер инфекционный. Однако сам первый шаг к разрыву я сделал бы едва ли. Для подобных поступков я слишком ленив и инертен. Однако все разрешилось само собой и как нельзя лучше.

Итак, я с легкой душой улегся в пахнувшую Верой постель, и заснул под скорбное пение одинокой птицы.

Проснулся около двух часов пополудни. Разлепил заросшие сплюшками глаза. Зевнул. Что-то было не так. Что-то случилось. Вторая половина постели не просто пуста. Вера ушла, да. Вера ушла.

Я лежал, разглядывая скошенный потолок мансарды. Тихо и легко шли минуты. Случилось то, чему случиться было должно. Но всё-таки, черт возьми, как именно Вера объяснила наше семейное фиаско? Вспомнил о записке. Я успел ухватить лишь главное предложение «Ухожу от тебя», прежде чем грузно рухнуть в мутные сонные воды. Теперь можно поинтересоваться и деталями, ну хотя б из любопытства.

Я зевнул, с трудом спустил ноги на теплые доски пола и, наконец, смог встать. По всей комнате были разбросаны обрывки послания моей пока еще жены. Необходимо их соединить. Как в глупых книгах о шпионах или бандитах. Ужасно ныла голова. Приступать к реставрации письма в таком скверном состоянии было решительно невозможно. Сначала необходимо восстановить себя.

Собрав последние силы, добрался до ближайшего кабачка. Жан, гарсон, молча усмехнулся в усы, смахнул крошки со столика и ухнул на него сифон с содовой. Рядом ойкнул бокал, на треть наполненный коньяком. Жадно выпив два порции освежающего игристого яда, я удовлетворено рыгнул, вытер губы тыльной стороной ладони и убедился, что тошнота укрощена. Вкусив острые закуски и горячий обед, я окончательно вступил на путь выздоровления. Можно было идти домой и приступать к реконструкции прощальных Вериных упреков. Однако тут подошел Жан и подозвал меня к телефону: я специально оставил в редакциях номера любимых кабачков, так как проводил в них едва ли не больше времени, чем дома.

– У аппарата.

– Алло! Самедов! Узнал… камчадал?

В трубке слышался треск, а изгибы провода и иные неведомые мне технические премудрости связи искажали голос безнадежно. Тем не менее, по манере обращения я смог догадаться, с кем имел неудовольствие. – Слушаю тебя, Плесень, – без энтузиазма ответил я. – Что надобно вашему живоглотству?

– Живо… что? Отвратительный прием! Ничего не слышно! – рявкнула трубка. – Я коротко: сегодня «Новое время» … устраивает бал-маскарад. Шикарное место! Есть два пригласительных билета. За небольшую финансовую… – раздался треск – …арность и только для вас с Верой! Как ты на это…

– Смотрю отлично. Только приду без Веры, и без благодарности, – сказал я, сомневаясь, что он меня услышал, и повесил трубку. Восстановив и даже преумножив свои силы, я чувствовал острое желание выйти в свет. Галантный кавалер, одинокое сердце, золотое перо. И это все о нем. Бал – прекрасно.

43

Смокинг мой – черней тьмы египетской. Косой пробор – острее кинжала дамасской стали. Выбритые до синевы щеки блестят от талька. Справа в бутоньерке – розовый бутон. Я иду купаться в распутстве. Искать наслаждений, низких как басовые ноты.

Маскарад оказался приурочен к успешному развертыванию Московского похода ВСЮР. Это события было подробно, взахлеб описано выходившими в Париже русскими газетами, в том числе, разумеется, и нашим доблестным «Новым временем». Во всех без исключений статьях огнем горело слово «возмездие», и все поминали Немезиду и Викторию. Как должно быть икалось богиням!

Мероприятие обставили с необходимым шиком: к подъезду арендованного отеля вела красная ковровая дорожка, а над входом висели черно-желто-белый и сине-бело-красный флаги. В самой зале, однако, оказалось грязновато. Множество свечей – словно в церкви – выжигало кислород, кроме того, было страшно накурено.

За столиком расположились вчетвером, вместе с Плеснёвым, Чамовым и незнакомцем, отрекомендовавшемся «Мускарин-Мурский, вольный человек искусства». Когда я пошел в туалетную комнату, Плесень увязался следом и, стоя у соседнего писсуара, скорбно поведал, как надеялся зазвать на бал Нину, но та съехала с родительской квартиры и окончательно исчезла из его жизни. Мощно изливаясь, словно надеясь переполнить чашу, Плесень также пожаловался, что Чамов мало заплатил за билет, «тебе-то, Самедов, я сразу хотел его подарить, дружба – это свято».

Я молчал.

– Между прочим, а почему Вера не смогла прийти? – не прекращая мочиться, резко спросил Плеснёв.