Тень Ахилла

Они шли по служебным коридорам. Помощница не разговаривала, только цокала каблуками по паркету. Потоцкий смотрел по сторонам. Здесь, в глубине музейного здания, не было ни позолоты, ни малахита, ни парадных залов. Голые бетонные стены выкрашены бледно-зеленой краской, местами облупившейся и свисавшей клочьями. Под потолком тянулись кабели в пластиковых коробах. Где-то в глубине здания гудел лифт. Пахло мастикой для полов, старыми тряпками и чем-то химическим — возможно, растворителем для красок.

Потоцкий подумал, что если бы здесь, за множеством одинаковых дверей, действительно хранилась правда об операции «Тень», найти ее было бы непросто. Музей был огромен, и у каждого его помещения имелась собственная история, далеко не всегда отраженная в каталогах.

Они спустились на два этажа ниже уровня Дворцовой площади. Коридоры стали уже, потолки — ниже, свет от тусклых ламп дневного освещения ложился на стены неровными полосами. На одной из дверей висела табличка: «Отдел учета перемещенных ценностей. Хранитель — Марков А.Б.».

— Дальше сами, — сказала помощница и ушла.

Потоцкий постучал. Из-за двери ответили не сразу.

— Войдите.

Кабинет был маленький, без окон. Стены почти целиком занимали стеллажи с папками. За старым столом, покрытым зеленым сукном, сидел Марков. Анатолий Борисович был худым, с длинным лицом и тяжелыми очками в роговой оправе. Несмотря на духоту, в кабинете работал обогреватель. Перед ним лежала раскрытая инвентарная книга, и Марков водил пальцем по строчкам, не поднимая глаз.

— Здравствуйте, Анатолий Борисович.

Марков поднял голову. Глаза у него были серые, выцветшие, но цепкие.

— Потоцкий. — Он произнес фамилию так, словно ставил диагноз. — Садитесь.

Алексей опустился на стул с продавленным сиденьем. Марков несколько секунд молча смотрел на него, затем закрыл инвентарную книгу и отодвинул в сторону.

— Ваше письмо я получил. Вы задаете вопросы, на которые у меня нет ответов.

— Или есть, но вы не хотите их давать.

Марков снял очки и закусил дужку. Эту привычку Потоцкий хорошо помнил. Без очков лицо старика казалось почти беззащитным: тонкая кожа, синеватые мешки под глазами.

— Вы знаете, почему я здесь сижу? — спросил Марков.

— Догадываюсь.

— Сомневаюсь. Я работаю в этом отделе с восемьдесят четвертого года. До меня его возглавлял Михаил Самойлович Гуревич, а до него — Георгий Павлович Зимницкий. Люди приходили и уходили. Я оставался.

— Почему?

Марков снова надел очки.

— Потому что умею молчать.

Потоцкий не стал отвечать.

— Я знал вашего деда, — продолжил Марков. — Павел Андреевич Потоцкий. Мы встречались дважды, в семьдесят первом и семьдесят третьем годах. Он приезжал сюда, в этот самый кабинет. Тогда он был еще не мой. Сидел на том же стуле, на котором сидите вы, и задавал вопросы.

Алексей почувствовал, как напряглись плечи.

— Какие вопросы?

— Примерно те же, что и вы. Он разыскивал один ящик. Из Керчи. Хотел узнать, что с ним стало.

— И что ему ответили?

— То же, что я могу ответить вам сейчас.

Марков взял со стола тонкую папку, раскрыл ее и вынул несколько листов.

— Ящик номер семь поступил на перевалочный пункт в Пиллау двенадцатого марта 1946 года. Принят майором Потоцким П.А., затем передан дальше по цепочке. В Эрмитаж не поступал. В Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина — тоже. В Киевский музей западного и восточного искусства не поступал. Местонахождение неизвестно.

— Но вы сказали, что он был передан дальше по цепочке. Кому?

Марков перевернул страницу.

— В сопроводительной ведомости, которую вы, полагаю, уже видели, графа «получатель» не заполнена. В учётной книге перевалочного пункта — то же самое. Но есть одна деталь.

Он подвинул папку к Потоцкому.

Алексей наклонился над документом. Это была ксерокопия страницы из учётной книги. Таблица с несколькими графами: номер ящика, содержимое, отправитель, получатель. Строка «7/Керчь» была заполнена, но графа «получатель» оставалась пустой. В графе «примечания» стояла короткая пометка: «S.A., 17.03.46».

— S.A., — прочитал Потоцкий. — Sonderstab Antike.

— Значит, вы уже встречали это название.

— Нашел в немецком архиве. Но что это за организация?

Марков сложил руки на столе.

— Особая группа по античности. В официальных документах она не значится. Ни в структуре Аненербе, ни в Оперативном штабе Розенберга, ни в списках трофейных команд СС. По крайней мере, я не нашел никаких подтверждений ее существования в этих структурах.

— Но вы считаете, что она существовала?

— Я считаю, что пометка в документах появилась не случайно.

Марков помолчал, словно решая, стоит ли продолжать.

— Есть основания полагать, что это была не обычная группа по изъятию произведений искусства. Некоторые предметы, проходившие через ее людей, не попадали в музейные каталоги и не значились в последующих описях. Они словно выпадали из учета.

— И что с ними происходило?

— Этого я не знаю. Часть документов уничтожили, часть вывезли. В некоторых случаях следы обрываются сразу после передачи. Но я не думаю, что все эти предметы просто исчезли.

— А что вы думаете?

Марков посмотрел на него поверх очков.

— Что их продолжали учитывать. Только не там, где мы привыкли искать.

Потоцкий откинулся на спинку стула.

— Вы говорите загадками, Анатолий Борисович.

— Я говорю то, что могу подтвердить. Остальное — предположения.

Он потер переносицу и на несколько секунд замолчал.

— Ваш дед, когда приезжал сюда, был уже немолод. Нервничал, торопился. Он говорил, что должен найти этот ящик, потому что дал обещание. Кому — не сказал. Но одну его фразу я запомнил.

— Какую?

— «Толя, есть правда, которая лежит в земле. И есть правда, которая висит на стене. И это не одно и то же».

Потоцкий опустил взгляд на папку. Фраза казалась знакомой, хотя раньше он ее не слышал. Возможно, дело было в самом противопоставлении: подземное хранилище, музейные залы, предметы, которые должны были находиться на виду, но исчезли из всех каталогов.

— Когда вы получили мое письмо, — продолжил Марков, — я сразу понял, что вы идете по следу деда. Долго думал, стоит ли с вами встречаться. Потом решил, что, возможно, кто-то должен довести это дело до конца.

— Вы дадите мне доступ к фондам?

Марков покачал головой.

— Нет. Фонды трофейного хранения закрыты для исследователей. И я не могу сделать исключение.

— Тогда зачем вы меня вызвали?

Старик открыл ящик стола, достал оттуда старый блокнот в кожаном переплете и положил перед собой.

— Потому что есть кое-что другое.

Он протянул блокнот Потоцкому.

— Рабочий журнал Михаила Самойловича Гуревича. Моего предшественника. Он вел его с сорок шестого по пятьдесят шестой год. Неофициальные записи, личные заметки, наблюдения. Не все из этого имеет отношение к делу, но кое-что вас заинтересует.

Потоцкий осторожно взял блокнот. Кожа на обложке потрескалась, углы стерлись, однако переплет еще держался.

— Почему вы отдаете его мне?

— Потому что сам уже слишком долго держу его у себя.

— Вы читали?

— Разумеется. И не один раз.

— Тогда вы знаете, что там написано.

— Знаю. Но это не значит, что понимаю все, о чем писал Гуревич.

Марков посмотрел на него внимательно.

— Только пообещайте, что вернете блокнот.

— Обещаю.

— И еще одно.

Старик чуть подался вперед.

— Если найдете то, что ищете, а такое может случиться, не торопитесь. Сначала подумайте, что собираетесь с этим делать. То, что спрятано, иногда лучше оставить спрятанным.

— Вы тоже так считаете?

Марков не ответил.

— Вы ведь сами оставили трофейные фонды закрытыми.

— Я не решаю, что должно быть открыто, а что нет.

— Но решаете, кому что рассказывать.

Старик снова посмотрел на него. Несколько секунд они молчали. Потом Марков открыл инвентарную книгу и склонился над страницами, давая понять, что разговор окончен.

Потоцкий вышел в коридор с блокнотом в руке. Обложка была потертая, кожа местами растрескалась, но страницы сохранились хорошо. Алексей не стал открывать его в музее. Он миновал охрану, вышел на Дворцовую площадь и направился в Александровский сад.

Снег перестал. Ветер с Невы гнал по площади сухую поземку. Потоцкий нашел скамейку, кое-как укрытую от ветра голыми кустами сирени, сел и открыл блокнот.

Почерк Гуревича оказался мелким, убористым, с заметным наклоном влево. Записи велись не всегда по датам: иногда между ними оставалось по нескольку пустых страниц, иногда заметки шли одна за другой. Потоцкий медленно перелистывал листы, выхватывая отдельные слова и фамилии: «Дрезден», «Керчь», «Мрамор», «Ахилл?», «S.A.».

На семьдесят четвертой странице он остановился.

«15 апреля 1947 г. Разговор с Потоцким П.А. Он нервничает. Говорит, что не может найти голову. Спрашивал про S.A. Я сказал, что не знаю. Это неправда. Я знаю, что S.A. — это не просто архив. Это сеть. Они называют себя "Хранителями". У них есть свои люди в Берлине, в Москве, в Риме. Они следят за перемещением предметов, изъятых по операции "Schatten". Потоцкий думает, что голова в Керчи. Я думаю, он прав».

Потоцкий перечитал запись. «Хранители». Люди в Берлине, Москве, Риме. Сеть, которая продолжала следить за перемещением предметов, изъятых во время войны. Если Гуревич не ошибался, Sonderstab Antike был не просто названием из старой ведомости. За ним стояла организация, о которой предпочитали не говорить.

Ниже, другим почерком, более размашистым, была сделана приписка:

«23 сентября 1956 г. Потоцкий П.А. приходил. Сказал, что больше не ищет. Сказал, что нашел. Но не скажет где».

Алексей перевернул страницу. Дальше шли только чистые листы.

Он закрыл блокнот и долго сидел, глядя на голые ветки сирени и серое петербургское небо.

Дед нашел.

Эта мысль не укладывалась в голове. Павел Андреевич не просто знал о существовании головы Ахилла, он, судя по записи Гуревича, нашел ее. И никому не сказал, где она находится. Даже спустя девять лет после первой встречи с архивистом.

Теперь Потоцкий начинал понимать, почему дед сохранил документы. Но чем больше появлялось ответов, тем больше возникало новых вопросов. Если дед действительно нашел голову, почему не вернул ее в музей? Почему продолжал хранить бумаги, связанные с ее исчезновением? И что заставило его в конце концов прекратить поиски?

Одних записей Гуревича было недостаточно. Нужны были документы, которые могли объяснить, что произошло с ящиком после Пиллау и кто такие «Хранители». Следующий шаг был очевиден: Берлин.

Потоцкий достал телефон и купил билет на завтрашний рейс. Его многолетняя виза позволяла ему без лишних формальностей отправиться в Германию. Затем он открыл переписку с Соней.

«Приеду послезавтра. Нужно будет помочь мне с немецкими архивами».

Ответ пришел через минуту. Большой палец вверх и короткий вопрос: «Ты в порядке?»

Он написал: «Да», — и убрал телефон в карман.

Из Александровского сада Потоцкий вышел на набережную. Ветер дул с Невы, ледяной и пронизывающий. Алексей поднял воротник и направился к метро, чувствуя в кармане тяжесть блокнота и еще одной вещи, которой пока не мог дать имя. Вещи, похожей на страх, но гораздо глубже.

ГЛАВА 5. «ТЕНЬ ВЕНЕРЫ»

Берлин встретил его дождем. Мелким, холодным, почти горизонтальным: такой пробирается под воротник и за шиворот, сколько ни укутывайся. Потоцкий вышел из аэропорта, вдохнул влажный воздух, пахнущий керосином и мокрым асфальтом, и сел в такси. Водитель включил счетчик и всю дорогу слушал турецкую радиостанцию с заунывными песнями и долгими скрипичными проигрышами. Алексей смотрел в окно. Берлин казался серым и плоским, вдоль железнодорожных путей тянулись стены, покрытые граффити. Он никогда особенно не любил этот город: слишком много бетона, слишком мало зелени, слишком много истории, которая не дает покоя. Остатки стены, руины кайзеровских церквей, памятники жертвам войны — память здесь была выставлена напоказ. Потоцкий подумал, что в Москве все устроено иначе: там прошлое чаще стараются не замечать.

Он снял номер в небольшом отеле на Фридрихштрассе. Три звезды, узкий холл, стойка администратора с табличкой «Bitte klingeln». В номере пахло лимонным моющим средством. Окно выходило во внутренний двор, где гудела вытяжка ресторанной кухни. Потоцкому было все равно. Он бросил рюкзак на кровать, достал ноутбук и сел к столу.

Первым делом проверил почту. Из Керченского музея по-прежнему не было ответа. Зато написал Марков: «Жду возврата блокнота. Не задерживайте». Потоцкий ответил: «Верну через неделю».

Затем открыл переписку с Соней. Дочь прислала список берлинских архивов, где можно было искать документы, связанные с Аненербе: Bundesarchiv в Лихтерфельде, архив Министерства иностранных дел, Государственная библиотека, исследовательский архив при Гумбольдтовском университете. В конце списка стояла приписка: «Bundesarchiv — лучший вариант. Там работает доктор Бергер, она специалист по истории защиты произведений искусства. Я договорилась о встрече на завтра. 10:00. Не опаздывай :)».

Потоцкий улыбнулся. Умение Сони договариваться о чем угодно и с кем угодно было одним из немногих качеств, которые она унаследовала не от него. Сам он так не умел.

«Спасибо. Не опоздаю».

До вечера оставалось несколько часов. Можно было сразу отправиться в Дрезден: Соня ждала его, дорога занимала около двух часов. Но сначала предстояло сделать еще одно дело. Ради него Потоцкий и прилетел в Германию на день раньше.

Он должен был встретиться с Гердой Крюгер.

Герда была его единственным надёжным союзником в Дрезденской галерее. Маленькая, сухощавая, с короткой стрижкой и привычкой говорить о живописи так, будто речь шла не об искусстве, а о судебно-медицинской экспертизе. Они познакомились много лет назад на конференции по технологиям реставрации. Потоцкий тогда выступал с докладом о химическом анализе пигментов на боспорских терракотовых статуэтках. Герда подошла к нему после выступления и без всяких предисловий сказала: «Ваша спектрограмма врёт». Он спросил почему. Она объяснила — подробно, обстоятельно и так убедительно, что спорить оказалось бессмысленно.

В Герде была редкая прямота. Она не умела обходить острые углы, не старалась понравиться собеседнику и никогда не отступала только потому, что её мнение кому-то казалось неудобным. Эта черта почему-то напомнила Потоцкому одну давнюю историю. Тамань. Почти четверть века назад. Вечер у костра, спор о скифской торевтике, женский голос, горячо доказывавший, что он ошибается в датировке. Он тогда уступил — не потому, что был не прав, а потому, что ему нравилось смотреть, как она щурится, когда сердится. «Я не умею лгать», — сказала она однажды. А он подумал, что сам, пожалуй, умеет. И не позвонил.

Воспоминание длилось всего несколько секунд. Потоцкий вернулся к разговору с Гердой. Вскоре после их знакомства он узнал, что она химик по первому образованию, защитила диссертацию по спектральному анализу старых лаков и терпеть не может музейных политиков, потому что, по её словам, «они врут даже тогда, когда им это невыгодно»..

Накануне Потоцкий позвонил ей и попросил взять образцы с кракелюра «Спящей Венеры». Герда долго молчала, потом ответила, что это невозможно: в галерее ввели новый протокол. Он сказал, что дело важное и объяснить все сможет позже. Она снова помолчала и наконец согласилась встретиться. Не в галерее, а в Берлине.

В кафе Герда пришла точно к назначенному времени. Вечер был холодный, терраса почти пустовала. Она не стала заказывать кофе, сразу положила на стол бумажный конверт.

— Здесь два микроскола. Верхний слой — лак и кракелюр, нижний — грунт. Еще я взяла древесный образец с обратной стороны подрамника. Только не спрашивай, как.

— Не спрашиваю.

— И контрольный образец. Фрагмент рамы конца XVI века из запасников. Она точно относится к тому же времени.

— Спасибо.

— Не благодари. — Герда посмотрела на него поверх очков. — Лучше скажи, что ты ищешь. И почему именно «Венера»?

— Пока не уверен. Эта картина, как и многие другие произведения из Дрезденской галереи, после войны долгое время находилась в СССР. Ты это прекрасно знаешь. Меня интересуют технологии, которые могли применяться при ее реставрации.

— Ну хорошо. Тогда расскажу то, что тебя удивит. Как удивило меня. Я сделала предварительный анализ еще до твоего приезда. Извини, не удержалась.

— И что ты обнаружила?

— В красочном слое присутствует стабилизирующая добавка на основе диоксида кремния.

— Объясни.

— SiO₂, модифицированный полимерной матрицей. Похожие составы разрабатывались в лабораториях IG Farben в начале сороковых годов. В реставрационную практику такие материалы вошли значительно позже, уже в конце XX — начале XXI века.

Потоцкий почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Он давно ждал подтверждения, но не был уверен, что готов его получить.

— Это еще не все, — продолжила Герда. — Частицы находятся не на поверхности, а внутри красочного слоя. Они проникли в структуру пигмента. Если анализ верен, добавку вводили одновременно с краской, а не наносили позднее при реставрации.

— То есть в момент создания картины?

— Именно. Но пока это предварительный вывод. Нужны независимые исследования.

Потоцкий посмотрел на конверт.

— Ты хочешь сказать, что «Спящая Венера» Джорджоне могла быть написана в сорок втором году?

— Я хочу сказать, что картина, которая сейчас висит в Дрезденской галерее под этим названием, содержит материал, появившийся не раньше сороковых годов XX века. При этом сам холст, грунт и часть пигментов могут быть значительно старше. В этом и заключается самое странное.

— Получается, старые материалы использовали для создания новой картины?

— Или для глубокой переделки существующей. Пока я не могу сказать точнее. Но это не похоже на обычную реставрацию.

Потоцкий откинулся на спинку стула.

— Мне нужен независимый анализ.

— Естественно. — Герда положила перед ним еще один конверт. — Здесь адрес частной лаборатории в Берлине. Дорого, быстро, без лишних вопросов. Скажешь, что от меня.

Он убрал конверты в карман.

— Но я не понимаю, что происходит, — сказала Герда. — Картину подменили в Советском Союзе?

— Что-то подсказывает мне, что дело гораздо сложнее. Но пока лучше об этом не распространяться.

Она кивнула, хотя уверенности в ее лице не прибавилось.

Позже, вернувшись в гостиницу, Потоцкий переписал адрес лаборатории в навигатор. Она находилась в Шарлоттенбурге, примерно в двадцати минутах езды на метро. На следующий день он собирался туда с самого утра, а потом — в архив, на встречу с доктором Бергер.

Лаборатория занимала третий этаж бывшего фабричного здания: кирпичные стены, большие окна, промышленный лифт. На двери висела скромная табличка «Analytische Dienstleistungen Dr. Meier». Внутри работал кондиционер. Потоцкого встретил мужчина лет сорока, высокий, с залысинами, в белом халате поверх футболки с логотипом рок-группы. Доктор Майер, владелец лаборатории, говорил по-английски с сильным немецким акцентом, но техническую терминологию знал безупречно.

— Фрау Крюгер предупредила. Материалы у вас с собой?

Потоцкий передал ему контейнер. Майер открыл его, осмотрел образцы и кивнул.

— Что именно нужно?

— Спектральный анализ пигментов, газовая хроматография связующего и радиоуглеродный анализ органических включений в грунте.

— Полный пакет. Это будет стоить...

— Я знаю.

Майер записал данные, выдал квитанцию и сообщил, что результаты будут готовы через два дня. Потоцкий хотел возразить, что ждать слишком долго, но промолчал. У него были и другие дела.

Из лаборатории он отправился на вокзал и сел на поезд до Дрездена. Два часа пути давали возможность обдумать разговор с Гердой. Она сказала ему на прощание: если «Венера» действительно оказалась подделкой, кто-то имел доступ к оригинальным материалам XVI века. Такое могло произойти только там, где хранились сами произведения, или в лаборатории, работавшей с музейными запасниками.

Потоцкий понимал, к чему она клонила. Но пока не хотел делать выводов.

В Дрездене он вышел на Хауптбанхофе. Соня ждала у выхода с платформы. Он заметил ее издалека — высокая, в ярко-желтом пальто, с рюкзаком на одном плече. Она помахала рукой и пошла навстречу.

— Привет, пап.

— Привет.

Они обнялись коротко, но крепко. Соня отстранилась и оглядела его с ног до головы.

— Ты похудел.

— Много работы. А ты еще выросла.

— И не спишь, похоже. Глаза красные.

— Спасибо за наблюдение.

Они вышли с вокзала и пошли в сторону Альтштадта. Дрезден был непохож на Берлин. Отстроенный после войны, с восстановленными фасадами Цвингера и оперного театра, он казался декорацией, в которую вернули живых людей. Соня рассказывала о школе, экзаменах, новой подруге из Польши, которая учила ее польскому мату. Потоцкий слушал, кивал, задавал вопросы и чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает.

— Ты голодный? — спросила Соня.

— Немного.

— Тогда пошли в «Кафе Европа». Там нормально кормят.

В кафе они сели у окна. Соня заказала пасту, Потоцкий — кофе. Она посмотрела на него внимательно.

— Ты же не просто так приехал.

— Не просто так.

— Расскажешь?

— Расскажу. Но не все.

— Я так и думала.

Она отломила кусочек штруделя, но есть не стала. Потоцкий заметил, что на салфетке она рисует какой-то сложный график.

— Что это?

— Расписание моих экзаменов. И твоих самолетов. Я наложила их друг на друга. Угадай, сколько раз они совпали за последнее время?

Потоцкий почувствовал укол, но не сразу понял, откуда он взялся. Он слишком привык считать Соню своим союзником, почти взрослым партнером по расследованию. И, кажется, забыл, что ей всего девятнадцать.

— Сонь...

— Ничего. — Она быстро скомкала салфетку. — Я просто хочу, чтобы, когда ты найдешь то, что ищешь, ты не потерял что-нибудь еще. Например, мой выпускной. Ладно, давай по делу. Я нашла кое-что интересное.

Она достала планшет и открыла папку с отсканированными документами. На экране появился длинный список в три колонки: номер, название, примечания.

— Это электронный каталог документов Аненербе. Часть материалов оцифрована и доступна для поиска, хотя большая часть фонда по-прежнему закрыта. Я проверила несколько ключевых слов.

— И?

— «Sonderaktion P» — ничего. «Sonderstab Antike» — тоже. «K.U.T.» — ни одного совпадения. А вот по слову «Schatten» нашлось пять документов.

Она открыла первый. Меморандум был датирован 15 марта 1943 года. Соня прокрутила страницу к отметкам о предыдущих обращениях.

— Смотри. Этот файл запрашивали в читальном зале всего трижды. Два раза немецкие исследователи, один раз — русский. Дмитрий Сергеевич Леденев. Запрос от 2015 года.

Потоцкий почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Леденев и здесь успел побывать. Запрашивал тот же меморандум за много лет до него. И снова ничего не сказал. Ни слова.

— Документ адресован штандартенфюреру Вольфраму Зиверсу, — продолжила Соня. — Подпись — доктор Бруно Гилле.

— Гилле? Искусствовед, специалист по античной скульптуре. Я читал его довоенные статьи. Очень хороший ученый.

— Ты о нем слышал?

— Да. Давай посмотрим, что он писал.

Потоцкий взял планшет. Меморандум занимал четыре страницы. Язык был сухим, бюрократическим, но содержание не оставляло сомнений в том, что речь шла о чем-то гораздо более серьезном, чем обычная музейная операция.

Гилле сообщал:

«Операция "Schatten" вступает в завершающую фазу. Лаборатория дала удовлетворительные результаты по искусственному старению мрамора. Технология внедрения матрицы в структуру пигмента опробована на образцах и готова к применению. Считаю возможным продолжить операцию в музейных экспозициях Рейха с ноября 1943 года.

Сакральное значение Крыма подтверждено результатами раскопок. Объект, именуемый в документации "Ахилл", представляет особую важность. Рекомендую его перемещение в главное хранилище. Оригиналы, ослабленные средиземноморским духом, должны быть изъяты из культурного оборота. Их место займут экспонаты, эстетически и расологически исправленные. Это обеспечит правильное формирование архетипа грядущих поколений».

Потоцкий перечитал последнюю фразу и отложил планшет.

— «Эстетически и расологически исправленные», — произнес он.

— Они хотели переписать историю европейского искусства? — спросила Соня. — В буквальном смысле?

— Не совсем. Судя по всему, они хотели не уничтожить оригиналы и не просто заменить их копиями. Они собирались сохранить узнаваемую форму, но изменить ее содержание. Незаметно, на уровне отдельных черт. Так, чтобы человек смотрел на Венеру и видел уже не ту богиню, которую создали художники Возрождения, а образ, соответствующий их представлениям об идеале.