Тень Ахилла

Андрей Воронцов

Тень Ахилла

ПРОЛОГ

Фонарь выхватил из темноты узкий участок бетонной стены. Алексей Потоцкий остановился и направил луч ниже, туда, где по серой поверхности стекала тонкая струйка воды. Она собиралась в небольшую лужу у самого края пола, а затем исчезала в темноте, словно подземелье медленно поглощало само себя.

Коридор был тесным и длинным. Бетонные стены покрывал налет времени, местами проступали ржавые потеки, а под потолком тянулись толстые трубы, назначение которых Потоцкий мог только угадывать. Воздух пах сыростью, старым металлом и чем-то еще — едким, химическим, давно выветрившимся, но все-таки сохранившимся в этих стенах.

Он поднял фонарь и задержал свет на небольшой металлической табличке, прикрепленной к стене. На ней еще можно было разобрать надпись: Siemens, 1941. Потоцкий провел пальцами по краю таблички, стряхнул пыль. Немецкое оборудование. Значит, помещение существовало здесь еще во время войны, а возможно, и раньше. Он вспомнил, как несколько лет назад купил этот фонарь у старика в одной из крымских лавок. Тогда продавец уверял, что вещь принадлежала немецкому инженеру, работавшему на секретном объекте. Потоцкий не поверил ему, но фонарь купил. Теперь эта случайная покупка казалась странным совпадением.

Он двинулся дальше. Под подошвами негромко хрустел мелкий каменный мусор. Коридор постепенно расширялся, и вскоре луч фонаря уперся в стену, на которой, казалось, не было ничего примечательного. Потоцкий уже собирался повернуть назад, когда заметил справа неглубокую нишу. Она была почти полностью скрыта за выступом бетонной кладки. Внутри находилась стальная дверь без ручки и замочной скважины. На ее поверхности сохранилась прямоугольная табличка с надписью, сделанной латинскими буквами:

Katalog der verlorenen Schatten.

Каталог утраченных теней.

Потоцкий несколько секунд смотрел на эти слова, пытаясь понять, что они могут означать. Название больше подходило для литературного произведения или философского трактата, чем для двери в подземном сооружении. Он провел ладонью по металлу, обнаружил сбоку небольшую выемку и нажал на нее. Сначала ничего не произошло. Затем где-то внутри механизма щелкнуло, и дверь медленно подалась вперед.

За ней оказалось помещение, которое явно не использовали уже много лет. В свете фонаря проступили металлические столы, шкафы с мутными стеклянными дверцами и несколько лабораторных приборов неизвестного назначения. На одном из столов стояли колбы, покрытые толстым слоем пыли. В углу виднелась раковина с длинным изогнутым краном, а над ней — ряд полок, на которых сохранились пустые стеклянные сосуды. Все выглядело так, будто люди покинули лабораторию внезапно, не позаботившись ни о том, чтобы убрать оборудование, ни о том, чтобы закрыть помещение.

Потоцкий вошел внутрь и медленно осмотрелся. Здесь было холоднее, чем в коридоре. Он почувствовал слабый запах химикатов, хотя не мог определить, откуда именно он исходил. На дальней стене находилась еще одна ниша, прикрытая деревянной панелью. Панель держалась на двух металлических петлях и легко открылась, когда он потянул за край.

Внутри стоял небольшой деревянный ящик.

Он был сделан из темного дерева, без каких-либо надписей или украшений. Крышку удерживали две потускневшие латунные защелки. Потоцкий осторожно откинул их и приподнял крышку. Под ней лежал плотный слой ткани, пожелтевшей и местами истлевшей. Он отогнул ее и увидел человеческую голову из белого мрамора.

Скульптура была меньше натуральной величины. Лицо мужчины отличалось правильными, но не идеальными чертами: высокий лоб, прямой нос, глубокая посадка глаз. Переносица была повреждена, на щеке тянулась тонкая трещина. Камень местами потемнел, а на шее виднелись следы старого скола. Однако Потоцкого поразило не состояние предмета и даже не мастерство исполнения. В выражении лица было что-то необычное — едва уловимая печаль, почти детская растерянность, не соответствующая мужественным чертам.

Он осторожно поднял голову и повернул ее к свету. Лицо изменилось: тени легли иначе, подчеркнув асимметрию губ и напряжение вокруг глаз. Казалось, скульптор стремился передать не внешность определенного человека, а мгновение внутреннего переживания, которое невозможно было удержать ни словами, ни жестом.

Потоцкий знал античную скульптуру достаточно хорошо, чтобы не делать поспешных выводов. Перед ним могла быть римская копия греческого оригинала, а могла — работа значительно более позднего времени. Но пропорции лица и характер моделировки напоминали эллинистическую традицию. Он еще раз внимательно осмотрел голову, задержавшись на поврежденном носе и линии подбородка.

Ахилл.

Имя возникло само собой. Потоцкий не мог объяснить, почему именно оно пришло ему в голову, но теперь уже не сомневался, что скульптура должна была изображать героя Троянской войны. Возможно, это была одна из многочисленных интерпретаций его образа, созданная в кругу мастеров, ориентировавшихся на Лисиппа. Впрочем, для подобных предположений требовалось серьезное исследование. Одного взгляда было недостаточно.

Он поставил голову обратно в ящик, но крышку закрывать не стал. В помещении стояла такая тишина, что Потоцкий отчетливо слышал собственное дыхание. Где-то за стеной капала вода. Он уже собирался достать телефон, чтобы сделать несколько снимков, когда заметил, что выражение мраморного лица словно изменилось. Разумеется, это была игра света, но ощущение оказалось настолько отчетливым, что он невольно отступил на шаг.

И тогда услышал голос.

Сначала ему показалось, что кто-то произнес слово за его спиной. Потоцкий резко обернулся, направив фонарь на дверь. Коридор оставался пустым. Он снова посмотрел на скульптуру и отчетливо услышал незнакомую речь. Голос звучал негромко, почти шепотом, но слова были ясными. Это был древнегреческий.

Потоцкий знал язык достаточно хорошо, чтобы понять сказанное, хотя в первые мгновения отказывался верить собственному слуху. Он попытался разобрать фразу еще раз, но голос умолк. В лаборатории снова воцарилась тишина.

Затем из коридора донеслись шаги.

Они приближались медленно, без попытки скрыть присутствие человека. Потоцкий схватил фонарь и направил его на дверной проем. Свет дрогнул в руке. За стальной дверью кто-то остановился.

— Алексей. Мы знаем, что вы здесь. И нам нужно поговорить.

Голос был мужским, спокойным, с едва заметным московским акцентом. В нем не слышалось угрозы, но именно это спокойствие заставило Потоцкого почувствовать тревогу. Незнакомец произнес его имя так, словно давно его знал и был уверен, что встреча рано или поздно состоится.

Потоцкий хотел ответить, но не смог произнести ни слова. Свет фонаря вдруг стал невыносимо ярким, стены поплыли, а мраморное лицо в ящике начало терять очертания. Последнее, что он увидел, — глаза Ахилла, устремленные куда-то поверх него, словно скульптура смотрела не на человека, а сквозь время.

Потоцкий открыл глаза.

Он лежал в темной комнате, не сразу понимая, где находится. Несколько секунд ушло на то, чтобы различить очертания потолка и знакомый силуэт шкафа. За окном еще не рассвело. На часах было без четверти пять.

Сон оказался настолько отчетливым, что Алексей по-прежнему чувствовал холод подземного помещения и запах старого металла. Он сел на кровати, провел ладонями по лицу и попытался восстановить последовательность увиденного. Стальная дверь, немецкая надпись, лаборатория, мраморная голова. И голос, произнесший его имя.

Потоцкий посмотрел на часы еще раз. До утра оставалось совсем немного.

Первый спуск должен был состояться утром.

ГЛАВА 1. «ДОМ НА ПРЕЧИСТЕНКЕ»

Ключ провернулся в замке только с третьей попытки. Личинка была старая, еще советская, и Потоцкий уже не раз собирался ее заменить, но все время откладывал. Он надавил плечом на дверь. Филенка подалась, и в лицо пахнуло нафталином, книжной пылью и чем-то сладковатым — то ли застоявшимся воздухом, то ли старой бумагой. Он перешагнул через порог, поставил сумку на пол и не стал сразу снимать обувь.

В прихожей было темно. Потоцкий нашарил выключатель и щелкнул пожелтевшей пластиковой клавишей. Под потолком загорелась старая лампочка, едва ли мощнее сорока ватт. Ее тусклый свет выхватил из полумрака буфет с резными дверцами, вешалку с оленьими рогами и драповое пальто, висевшее на плечиках. Потоцкий помнил его здесь столько, сколько себя помнил. Тетка Анна Павловна носила это пальто до середины восьмидесятых, а потом перестала, но снять его так и не собралась. Рукав теперь покрывал ровный слой пыли.

Он вдруг подумал, что тетка перестала следить за квартирой задолго до смерти. Сначала перестала мыть полы, потом вытирать пыль, затем проветривать комнаты. Потоцкий приезжал примерно раз в полгода и каждый раз делал вид, что ничего не замечает. Теперь некого было обманывать.

Он прошел на кухню, открыл кран. Сначала из трубы потекла рыжая вода, но через полминуты она посветлела. Потоцкий налил чайник и поставил его на плиту. Газовая конфорка зажглась короткой вспышкой. Плита была такой же старой, как и весь дом, с эмалированными ручками и потемневшей поверхностью.

Квартира на Пречистенке досталась ему от тетки, умершей в марте. Анна Павловна Потоцкая, младшая сестра деда, скончалась тихо, во сне, не дожив трех месяцев до восьмидесяти восьми лет. Похороны получились скромными: сам Потоцкий, две соседки, женщина из собеса и священник, которого тетка в последние годы полюбила и называла «мой утешитель».

Стоя у могилы и глядя на гроб, обитый красной тканью с золотым крестом, Алексей думал о том, что из всех Потоцких, кроме него, больше никого не осталось. Отец ушел из семьи, когда ему было девять, и сгинул где-то в Сибири. Мать умерла в 2005 году. Дед — еще в 1982-м. Теперь не стало и тетки.

За окном открывался привычный московский двор-колодец. Пятиэтажные стены почти не пропускали свет, а из ближайшей забегаловки тянуло жареным луком. Москва жила своей обычной жизнью, совершенно не замечая, что кто-то умер.

Квартиру предстояло разбирать. За сорок лет, прошедших с тех пор, как после смерти деда Анна Павловна перебралась в его комнату, а свою заперла, здесь скопилось столько вещей, что Потоцкий всякий раз чувствовал себя археологом, вскрывающим очередной культурный слой. Гостиную он уже разобрал: вывез старый телевизор «Рекорд», три электрических самовара, стопку журналов «Огонек» начала восьмидесятых и коробку с надписью «пуговицы белые, от всех пальто». Теперь оставался кабинет.

Кабинет деда.

Потоцкий помнил эту дверь с самого детства. Тяжелая дубовая филенка, латунная ручка, отполированная до блеска чужими ладонями. Когда он был маленьким, комната казалась ему входом в святилище — туда, где дед разговаривал по телефону с невидимыми людьми, где пахло табаком и сургучом, где на столе лежали бумаги, к которым запрещалось прикасаться.

Он хорошо помнил один случай. Ему было лет десять, когда он однажды приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Дед сидел за столом и даже не обернулся. Только через минуту, продолжая смотреть в бумаги, произнес:

— Закрой дверь, Алеша. Не сейчас.

Потоцкий тогда послушался. И больше в кабинет без разрешения не заходил.

Он допил чай, сполоснул чашку и вернулся в коридор. Дверь находилась в торце, рядом с кладовкой. Ключ оставался в замочной скважине: тетка не запирала кабинет, но и сама старалась туда не заходить. Потоцкий повернул ручку.

В комнате пахло иначе, суше, с отчетливой нотой табака и старого переплетного клея. Кабинет был небольшим, около пятнадцати квадратных метров, с окном во двор. Вдоль левой стены стоял книжный шкаф до потолка, заполненный томами в темных переплетах. Справа располагался письменный стол из дубового шпона. На нем сохранились лампа под зеленым абажуром и бронзовый чернильный прибор, давно лишившийся чернил. На стене висела фотография в рамке: Павел Андреевич Потоцкий в форме майора, примерно 1944 или 1945 года. Жесткое скуластое лицо, светлые глаза, прямой взгляд без улыбки. Когда-то мать написала на обороте рамки карандашом: «Папа, 1945, Берлин».

Потоцкий опустился в кресло и машинально покрутил стоявший на столе глобус. Деревянный, довоенный, с надписью «Глобус. СССР. Издание ГУГК». Границы на нем давно устарели: Германия еще была единой, Польша оставалась в довоенных пределах. Он крутанул глобус сильнее, и континенты слились в одну цветную полосу.

Под столом стоял саквояж.

Он был задвинут в угол, между ножкой стола и книжным шкафом. Кожаный, с двумя латунными замками и потертой ручкой, обмотанной изолентой. Потоцкий помнил его с детства. Саквояж всегда стоял на одном и том же месте и всегда был заперт. Однажды, еще мальчишкой, Алексей попытался открыть замки из любопытства. Дед, обычно тихий и отстраненный, тогда неожиданно остановил его:

— Не трогай.

Сказано было спокойно, без крика, но таким тоном, что Алеша сразу отдернул руки. Больше он к саквояжу не прикасался.

Деда не было уже сорок лет. А саквояж все еще стоял там, где стоял прежде.

Потоцкий вытащил его на свет. Он оказался тяжелее, чем можно было предположить по размерам, — килограмма три, не меньше. Кожа потемнела и покрылась сеткой мелких трещин, но в целом сохранилась хорошо. Ключа нигде не было. Алексей сходил на кухню за отверткой, вернулся, вставил плоский конец в щель между замком и корпусом и осторожно надавил. Первый замок щелкнул и открылся. Второй поддался легче.

Внутри лежали бумаги. Сверху — машинописные ведомости, сложенные пополам. Бумага пожелтела, но текст оставался вполне читаемым. Потоцкий пробежал глазами несколько строк: «Опись перемещенных культурных ценностей. Дрезденская картинная галерея. Ящик № 112. Инв. № 145-К. Джорджоне. Спящая Венера. Холст, масло. Состояние: удовлетворительное». Ниже значилось: «Инв. № 147-К. Рафаэль Санти. Сикстинская Мадонна. Холст, масло. Состояние: удовлетворительное».

Обычная трофейная документация. Потоцкий знал, что дед участвовал в вывозе Дрезденской галереи в 1945 году. В семье об этом говорили скупо, но с оттенком гордости: спас, сохранил, вернул. Чем именно занимался майор Потоцкий — составлял описи, отвечал за упаковку или транспортировку, — никто не уточнял. Сам дед о войне почти не рассказывал. Как и многие ветераны, он возвращался с работы, запирался в кабинете и выходил к ужину молчаливым. На вопросы отвечал односложно. Мать обычно говорила: «Папа устал от войны».

Под ведомостями лежала серая картонная папка с тканевыми завязками, выцветшими почти до белизны. На верхней крышке черной тушью было выведено готическим шрифтом:

Sonderaktion P. Archiv Kertsch.

Ниже, уже знакомым почерком деда, карандашом было написано:

«Ахилл? Изъят Аненербе 15.12.42. Дальнейшая судьба неизвестна».

Потоцкий развязал тесемки и открыл папку.

Внутри находились фотографии. Черно-белые, с зубчатыми краями, напечатанные на плотной бумаге. На первой была золотая серьга с подвеской — скифская работа, ничего необычного. На второй — терракотовая статуэтка женской фигуры из Керчи. На третьей — фрагмент краснофигурного кратера с изображением грифона. Дальше шли амфорные ручки, монеты, бляшки. Обычные археологические находки, которые можно было встретить в любом музейном архиве.

Он перебирал снимки, автоматически отмечая детали, пока не дошел до последнего.

Эта фотография отличалась от остальных. Она была сделана не в поле и не в музейном зале, а в помещении, при тщательно выставленном направленном свете. На снимке виднелась мраморная голова мужчины, снятая в профиль. Масштабной линейки не было, однако по пропорциям можно было предположить, что скульптура была меньше натуральной величины. Свет подчеркивал следы резца на скуловой кости и глубокие отверстия буравчика в локонах. Снимок явно делали для искусствоведческого исследования, а не для служебной отчетности.

Потоцкий поднес фотографию к настольной лампе и стал рассматривать внимательнее.

Резец, судя по следам обработки, шел под углом примерно в тридцать градусов. Подобную технику использовали эллинистические мастера, снимая тонкий слой мрамора и оставляя поверхность матовой, а не полированной. Буравчик входил глубоко в завитки волос — на три-четыре сантиметра — и выходил под тем же углом. Такой прием мог указывать на школу Лисиппа, хотя для окончательного вывода требовалось дополнительное исследование.

Но больше всего его заинтересовала нижняя губа. Она заметно выступала над верхней, создавая асимметрию, которую трудно было принять за случайное повреждение. В римских копиях подобные особенности нередко сглаживали, стремясь приблизить лицо к привычному идеалу. Здесь же мастер сохранил эту неправильность, словно именно она была важна для замысла.

Потоцкий перевернул фотографию. На обороте готическим шрифтом была сделана немецкая надпись: «Marmorkopf. Achill? Kertsch, Dezember 1942». Ниже дед химическим карандашом добавил: «Эллинистический оригинал? Школа Лисиппа? Сравнить с берлинским Ахиллом».

Алексей отложил снимок и откинулся в кресле.

Если предположение было верным, речь шла о вещи музейного уровня. Возможно, об эллинистическом оригинале, созданном в кругу мастеров, связанных со школой Лисиппа, в конце IV века до нашей эры. Для Северного Причерноморья подобная находка имела бы исключительное значение. В Керчи, древнем Пантикапее, действительно находили множество памятников античного искусства, но мраморная голова такого уровня была бы сенсацией для всего антиковедения.

И все же ее как будто не существовало.

Потоцкий знал это достаточно уверенно. За двадцать лет работы с античной скульптурой он изучил практически все опубликованные каталоги эллинистических памятников Северного Причерноморья. Керченские находки — боспорские надгробия, терракоты, золото, фрагменты статуй — были описаны и переписаны многократно. Но мраморной головы, которую можно было бы связать со школой Лисиппа, не упоминали ни советские, ни немецкие, ни послевоенные публикации.

Она исчезла из научного оборота в декабре 1942 года.

Он снова взял фотографию. Надпись деда — «Эллинистический оригинал?» — говорила о том, что тот и сам не был уверен в атрибуции. В декабре 1942 года Павел Андреевич не мог находиться в Крыму: он служил в другом месте. Значит, фотография попала к нему позднее, возможно, уже после войны, когда началась работа с трофейными архивами. Дед обнаружил снимок, оценил возможное значение скульптуры, сделал несколько пометок, но почему-то не стал продолжать исследование.

Почему?

Потоцкий вернулся к папке. Под фотографиями лежали еще несколько листов, на этот раз русских. Машинописные документы с грифом «Для служебного пользования», датированные мартом 1946 года. Один из них был сопроводительной ведомостью на ящик:

«Ящик № 7/Керчь — скульптура малых форм, мрамор — передан т. Потоцкому П.А., Пиллау, 12 марта 1946 г.».

Он перечитал строку. Пиллау — порт в Восточной Пруссии, использовавшийся как перевалочный пункт для трофейного имущества. Дед принял ящик и расписался в ведомости. Подпись была почти неразборчивой, только в конце угадывался характерный завиток. Но самое странное обнаружилось ниже: графа «получатель» оставалась пустой. Не было указано, кому именно Потоцкий передал груз. Только входящий номер.

Алексей поднялся и подошел к окну. Во дворе уже стемнело, над асфальтом горел фонарь, отбрасывая косые тени. Он долго смотрел на них, пытаясь выстроить в голове последовательность событий. В декабре 1942 года из Керчи изымают мраморную голову, предположительно изображающую Ахилла. Спустя несколько лет, в марте 1946-го, через руки деда проходит ящик с керченской скульптурой. В документах не указано, кому он передал его дальше. А в семейном архиве оказывается фотография той самой головы с пометками Павла Андреевича.

Через десять минут Потоцкий вернулся к столу, открыл ноутбук и до двух часов ночи просматривал академические базы данных. Он поднял доступные каталоги и проверил несколько сочетаний ключевых слов: «Керчь, мраморная голова, 1942», «Аненербе, Керчь, изъятие», «Ахилл, мрамор, школа Лисиппа, Северное Причерноморье», «Marmorkopf, Kertsch, Achill».

Результат был один и тот же. Ничего.

Голова не значилась ни в одной музейной описи, ни в открытых, ни в доступных архивных каталогах. Создавалось впечатление, будто в декабре 1942 года ее вынули из истории и забыли положить обратно.

Он взял телефон, немного подумал и написал сообщение в Дрезден: «Приеду в конце месяца. Нашел кое-что по деду. Нужно проверить».

Ответ пришел через минуту:

«Ок. Жду».

Соня никогда не задавала лишних вопросов. В этом она пошла в мать.

Потоцкий посмотрел на экран, но писать больше ничего не стал. Вместо этого он снова задумался о фотографиях и документах. Было бы полезно поговорить с Леденевым. Когда-то они вместе начинали, слушали одни и те же лекции в МГУ, спорили о Гомере и пили портвейн на университетских ступенях. Но все это осталось в прошлом.

После истории с реституцией в 2015 году, когда Дмитрий неожиданно выступил против него на закрытом заседании экспертной комиссии, отношения постепенно сошли на нет. Сначала остались редкие сухие письма, потом и они прекратились. Теперь Леденев консультировал министерство, входил в какие-то комитеты, время от времени появлялся в новостях. Потоцкий не держал на него зла, но обращаться к нему сейчас с предположениями, которые пока больше походили на теорию заговора, не видел смысла.

Нужно было начать с простого: проверить документы, поднять бумажные архивы, найти сведения о ящике и попытаться установить, куда он попал после Пиллау. На следующий день следовало съездить в институт и посмотреть материалы, которые еще не были оцифрованы. А дальше…

Потоцкий посмотрел на фотографию мраморной головы. Дальше, похоже, придется лететь в Керчь..

ГЛАВА 2. «ЛАКУНА»

Наступления утра Потоцкий едва дождался. Ночь прошла беспокойно: он несколько раз просыпался, пытался читать, но всякий раз возвращался мыслями к фотографии из дедовой папки. Теперь, когда за окном постепенно светлел московский мартовский день, оставаться без дела было уже невозможно.

Растворимый кофе оказался плохой заменой зерновому, который Потоцкий всегда предпочитал, но другого в квартире не нашлось. Он залил сублимированный порошок кипятком и устроился за столом в дедовом кабинете. За окном разгоралось серое утро: два градуса тепла, гололед, пробки на Садовом. Москва начинала обычный день, не подозревая, что в одной из квартир на Пречистенке человек пытается восстановить историю предмета, которого, судя по всему, никогда не существовало.

Потоцкий открыл ноутбук и первым делом проверил почту. Три письма от заказчиков: два аукционных дома и частный коллекционер из Тель-Авива, который уже в третий раз просил подтвердить подлинность римской бронзы. В прошлый раз Потоцкий отправил ему заключение на восьми страницах с приложением спектрального анализа. Видимо, результат не устроил заказчика. Люди часто хотели слышать только то, что подтверждало их ожидания. Он ответил коротко: «Заключение высылал 14 февраля. Дополнительных данных не имею».

Затем открыл базу перемещенных культурных ценностей — совместный российско-германский проект, запущенный в начале двухтысячных и с тех пор несколько раз приостанавливавшийся из-за политических разногласий. Интерфейс оставался неудобным, поиск работал медленно, но Потоцкий знал эту систему почти так же хорошо, как собственную квартиру. Он ввел номер ящика из дедовой ведомости: «7/Керчь».

Система думала четырнадцать секунд, после чего выдала: «Информация не найдена».

Он попробовал поиск по ключевым словам: «Керчь, мрамор, 1942, Аненербе». Ничего. «Ахилл, мраморная голова». Снова ничего. Запрос «Sonderaktion P» закончился сообщением об ограничении доступа.

Это могло означать что угодно: от технического сбоя до грифа, который не сняли до сих пор. Потоцкий сделал пометку в блокноте: «Проверить Sonderaktion P по бумажным описям. Архив Минкульта?».

Выйдя из базы, он открыл почтовый клиент и нашел адрес Керченского музея древностей — того самого, откуда в декабре 1942 года была изъята голова. Письмо составил короткое, без лишних подробностей:

«Уважаемые коллеги! Я, Потоцкий Алексей, доктор исторических наук, специалист по античной скульптуре Северного Причерноморья, разыскиваю информацию о мраморной голове, предположительно изъятой из фондов музея в декабре 1942 года. Буду благодарен за любые сведения. Готов предоставить фотоснимок».

К письму он прикрепил скан фотографии из дедовой папки — голову в профиль, снятую при боковом освещении. Несколько секунд смотрел на изображение, прежде чем нажать кнопку отправки. Ему казалось, что именно эта фотография должна была вызвать у кого-нибудь воспоминание или хотя бы настороженность. Но он не мог знать, сохранилось ли в музее хоть что-нибудь, что относилось к тем событиям.