Тень Ахилла

Телефон коротко звякнул. Сообщение от бывшей жены: «Соня спрашивает, когда ты прилетишь. Скажи точнее, ей нужно расписание».

Потоцкий посмотрел на календарь. Он действительно обещал дочери приехать, но последние дни все время находились какие-то дела, требовавшие его внимания. Он написал: «Дней через десять. Куплю билеты сегодня». Марина не ответила. Он и не ждал.

До института Потоцкий решил добраться на метро. Поезд был почти пустым: час пик уже закончился. Он сел у окна, достал планшет и открыл статью о школе Лисиппа, которую не дочитал накануне. Немецкий профессор с трудно произносимой фамилией доказывал, что поздние эллинистические портреты Александра имеют общие черты с неизвестной группой памятников из Северного Причерноморья. Возможно, эти произведения были вывезены из Ольвии или Пантикапея. Потоцкий пролистывал абзацы, пока поезд приближал его к станции «Библиотека имени Ленина», и думал о том, что автор, сам того не зная, описывает приемы обработки мрамора, которые он видел на дедовской фотографии.

Институт археологии РАН занимал часть старого здания в Леонтьевском переулке. Потоцкий прошел через проходную, кивнул вахтеру, который его помнил, несмотря на отсутствие постоянного пропуска, и поднялся на третий этаж. Коридор с высокими потолками тянулся почти до самого конца здания. На стенах висели выцветшие афиши конференций трехлетней давности, а в воздухе стоял привычный запах старого линолеума.

У кабинета 312, где располагался отдел античной археологии, Потоцкий остановился и постучал. Лариса Петровна, бессменный хранитель отдела, сидела за столом, заваленным папками и распечатками. Ей было под семьдесят; очки на цепочке свисали у нее на груди, а печатала она двумя пальцами с такой скоростью, что молодые коллеги могли бы позавидовать. Увидев Потоцкого, она сняла очки и улыбнулась.

— Алеша. Живой. А говорили, ты в коммерцию ушел.

— Я и ушел, — ответил он. — Но это не мешает мне быть живым. Лариса Петровна, можно в архив? Мне нужно поднять кое-что по довоенным описям Керченского музея.

— Керчь? — Она поправила очки. — Довоенные описи — это фонд тридцать семь. Ты знаешь, он в подвале.

— Знаю.

— И он не оцифрован.

— Это тоже знаю.

Лариса Петровна вздохнула, выдвинула ящик стола, достала ключ с биркой и протянула ему.

— Распишись. И не кури там, пожалуйста.

— Я не курю.

— Ты-то не куришь, а вот до тебя там практиканты что-то чуть не сожгли.

Подвал оказался именно таким, каким Потоцкий его помнил: бетонный пол, стальные стеллажи, лампы дневного света, гудевшие с частотой, от которой через час начинала болеть голова. Воздух был сухим, почти больничным, но в нем сохранялся особый запах старых архивов. Пахло не бумагой и не картоном, а временем — тем, что остается от документов, когда чернила выцветают, а страницы желтеют.

Потоцкий любил это ощущение. Оно напоминало ему, что любая история, даже самая мертвая, когда-то была живой: ее записывали чьей-то рукой, читали чьи-то глаза, обсуждали люди, давно исчезнувшие из мира. Он нашел фонд 37 в дальнем углу, среди четырех стеллажей, и достал первую папку с полки, обозначенной табличкой «Керченский музей. Описи. 1938–1941».

Довоенные описи велись от руки, чернилами разных цветов. Почерк музейных работников был разборчивым, почти каллиграфическим. Потоцкий листал страницу за страницей, выискивая упоминания мраморной скульптуры. Золото — десятки позиций. Терракота — сотни. Керамика — отдельная опись. Мраморных предметов было всего несколько, и все они давно известны: фрагмент надгробия, мужской торс, женская голова римского времени. Никакого Ахилла.

Он проверил записи дважды, затем взял следующую папку — «Акты изъятия и передачи. 1941–1943». Бумага здесь была хуже, военного времени, желтоватая, с рыхлыми краями. В акте за декабрь 1942 года перечислялись предметы, изъятые в пользу Аненербе: золотые украшения, терракотовые статуэтки, фрагменты керамики. В самом конце обнаружилась приписка: «Мраморная голова (фрагмент), инв. № отсутствует». Под ней стояла размашистая, почти неразборчивая подпись немецкого офицера.

Потоцкий задержал взгляд на этой строке. Инвентарного номера не было. Значит, голову могли обнаружить незадолго до изъятия, и музейные работники просто не успели внести ее в основную опись. Но существовала и другая возможность: предмет намеренно не регистрировали. В довоенной музейной практике подобное случалось редко — учет полагался даже самым незначительным находкам. Однако война меняла правила. Когда фронт приближается к городу и каждый день может оказаться последним, учет становится роскошью, а иногда и помехой. Нужно успеть вывезти то, что еще можно спасти. До описей руки могли дойти потом. Если бы это «потом» наступило.

Он переснял страницы на телефон и вернул папку на место.

В коридоре его перехватил Марк Ильич, заведующий отделом. Это был человек шестидесяти с лишним лет, с бородкой клинышком и привычкой говорить тихо, словно каждое замечание содержало государственную тайну.

— Потоцкий. Слышал, ты Керчью интересуешься.

— Есть немного.

Марк Ильич покачал головой.

— Аккуратнее. Там, — он сделал паузу, — не все просто.

— Что именно?

— Не знаю. Но был один случай. Году в девяносто восьмом приезжал немец. Тоже Керчью интересовался, расспрашивал про немецкие экспедиции военного времени, про Аненербе, какие-то документы искал. А потом исчез. В смысле, уехал и больше не появлялся. Может, нашел, может, наоборот.

Он посмотрел на Потоцкого поверх очков.

— Ты, главное, не исчезай.

— Я и не планирую, — ответил тот.

Уже выйдя из кабинета, Потоцкий поймал себя на том, что фраза Марка Ильича застряла в голове. Не исчезай. Он и раньше слышал о каком-то иностранце, пропавшем в Крыму, но никогда не придавал этому значения. Теперь же слова заведующего прозвучали иначе. Возможно, Марк Ильич действительно хотел его предостеречь. А возможно, просто знал больше, чем собирался рассказать.

Из института Потоцкий вышел около четырех. На улице потеплело до четырех градусов, снег на газонах съежился и почернел. Он остановился у входа, достал телефон и проверил почту. Из Керченского музея по-прежнему не отвечали. Он пролистал новостную ленту, задержав взгляд на нескольких заголовках о санкциях, курсе евро и аварии на МКАДе, но содержание не отложилось в памяти. Все это казалось далеким, почти ненастоящим, словно происходило за окном скоростного поезда.

Он вызвал такси и поехал домой.

Вечер Потоцкий посвятил систематизации материалов. На столе в дедовом кабинете постепенно собрались фотография головы, записка, сопроводительная ведомость 1946 года и снимки архивных страниц. Он открыл новый файл и начал составлять хронологию.

Декабрь 1942 года. Керчь. Голова изъята Аненербе.

1943–1945 годы. Местонахождение неизвестно.

Март 1946 года. Пиллау. Ящик № 7 передан П. А. Потоцкому.

Дальнейшая судьба неизвестна.

Между второй и третьей строками зиял провал почти в три года. За это время мраморная голова могла оказаться где угодно: в лаборатории, в частной коллекции, в штольне, в подвале европейского музея или просто исчезнуть, как исчезали тысячи музейных предметов во время войны.

Потоцкий еще раз посмотрел на ведомость. Графа «Получатель» оставалась пустой. Но номер ящика — «7/Керчь» — был вписан теми же чернилами, что и остальной текст. Значит, номер присвоили сразу, еще на этапе оформления документов. Если ящик принимали дальше по цепочке, кто-то должен был где-то расписаться.

Он снова открыл базу перемещенных культурных ценностей, на этот раз через прокси-сервер в Германии, чтобы обойти ограничения доступа. Перешел в немецкий сегмент и ввел номер ящика.

Система выдала короткую справку:

«Kiste Nr. 7/Kertsch. Empfänger: Sonderstab Antike, Berlin-Dahlem. 17.03.1946».

Потоцкий перечитал строку. Sonderstab Antike — особая группа по античности. Он никогда не слышал о такой структуре. В официальных перечнях трофейных организаций она не значилась ни с советской, ни с немецкой стороны. Он попробовал найти название в поисковике. Ноль результатов. В научной литературе — тоже ничего. Архивные справочники не давали ни одной зацепки.

Организация, которой не существовало.

Он закрыл ноутбук и некоторое время сидел, глядя в потолок. Мысль, которую он отгонял последние сутки, теперь приобрела вполне определенные очертания. Дед знал. По крайней мере, знал достаточно, чтобы сохранить документы и спрятать их в запертом саквояже. Но что именно он хотел этим сказать? Оставил ли папку для кого-то — для Алексея или для другого человека? Или просто не смог уничтожить то, что хранил столько лет?

Потоцкий не находил ответа. Он мог строить предположения, но пока у него были только фотография, несколько документов и название организации, которой не было ни в одном справочнике.

Он взял телефон и купил билеты до Керчи на послезавтра. Вылет в шесть утра, пересадка в Симферополе, на месте — к полудню. Затем открыл переписку с Соней и написал: «Куплю билеты в Дрезден после возвращения из Крыма. Нужно съездить на пару дней».

Ответ пришел не сразу.

«Ты что-то ищешь?»

«Пока не знаю».

«Ок. Береги себя».

Потоцкий отложил телефон и подошел к окну. Москва за стеклом жила своей обычной жизнью: светились окна соседних домов, шумел лифт, где-то наверху сосед слушал подкаст на повышенной громкости. Он смотрел на двор и думал о том, что завтра ему предстоит разговор с человеком, который, возможно, видел эту голову собственными глазами. Или хотя бы знал тех, кто видел.

.

ГЛАВА 3. «МИТРИДАТСКИЙ ТУПИК»

Самолет приземлился в Симферополе в восемь сорок по местному времени. Потоцкий вышел из терминала, миновал таксистов, наперебой предлагавших довезти его до Ялты за бешеные деньги, и нашел автобус до Керчи. Автобус оказался старым, с продавленными сиденьями и неработающим кондиционером. Алексей сел у окна, надел наушники и откинулся на спинку кресла.

Симферополь заканчивался постепенно: сначала за окном потянулись частные дома с виноградниками, затем бетонные заборы гаражных кооперативов, пустыри, заросшие сухой травой и лопухами. За ними начиналась степь. Потоцкий не уставал смотреть на нее. Она была бесконечной, плоской, однообразной и от этого завораживающей. В степи почти исчезали краски, оставались только оттенки желтого, бурого и серого. Иногда среди них проступала бледная зелень озимых. Низкое небо с рваными облаками словно прижимало землю к морю, которое ждало где-то за горизонтом.

В Керчь автобус прибыл в начале первого. На автовокзале пахло выхлопными газами и чебуреками. Потоцкий взял такси и поехал в гостиницу. Керчь не пыталась нравиться приезжим. Сталинские пятиэтажки с лепниной соседствовали с хрущевками, те — с новостройками из белого кирпича, а за ними начинались руины, затянутые строительной сеткой. Война, перестройка и последовавший за ней распад Союза оставили на городе свои следы. Но в этом была своя правда, которую Потоцкий, привыкший к московским отреставрированным фасадам и ухоженным газонам, не мог не уважать. Керчь была честной. Она не притворялась, что не видела смерти.

В гостинице он бросил рюкзак на кровать, проверил телефон и обнаружил, что из Керченского музея так и не ответили. Потоцкий написал еще раз, коротко сообщив, что уже находится в городе и готов подойти лично. Отправлять третье письмо он не собирался.

К часу дня Алексей стоял перед зданием музея на улице Айвазовского. Одноэтажный белый особняк с колоннами выглядел как классическая южная усадьба, перестроенная под музей еще до войны. Внутри было тихо и пусто: туристический сезон закончился. Пахло мастикой для полов и старым деревом. Потоцкий купил билет и прошел в зал античности.

Экспозиция оказалась скромной: несколько витрин с золотыми украшениями, терракотовые статуэтки, амфоры, фрагменты надгробий. Он медленно прошел вдоль стеклянных стендов, машинально отмечая инвентарные номера. Ничего похожего на мраморную голову среди экспонатов не было. Впрочем, он и не рассчитывал найти ее здесь.

У третьей витрины стоял пожилой мужчина в сером халате и протирал стекло. Невысокий, с седой щетиной и глубокими залысинами, он двигался неторопливо, но руки у него были точными — так работают люди, привыкшие иметь дело с хрупкими предметами.

— Вы хранитель? — спросил Потоцкий.

Мужчина обернулся и посмотрел на него.

— Допустим. А вы?

Потоцкий представился. Мужчина выслушал, кивнул.

— Фемистоклов. Георгий Христофорович. Археолог. Бывший.

— Бывший?

— На пенсии. Семьдесят два года. Копать уже не дают, а здесь разрешили витрины протирать. — Он усмехнулся. — Так что, можно сказать, повезло.

Потоцкий достал из рюкзака распечатку фотографии из дедовой папки.

— Я ищу вот это. Мраморная голова, предположительно эллинистический оригинал. Изъята из Керченского музея в декабре сорок второго года.

Фемистоклов взял снимок. Некоторое время рассматривал его, затем снял очки, протер стекла краем халата и снова посмотрел на фотографию.

— Декабрь сорок второго, — произнес он. — Аненербе?

— Да. Вы что-то об этом знаете?

— Знаю, что в конце сорок второго немцы что-то вывозили из музейных подвалов. У них была какая-то особая команда. Не просто зондеркоманда, а что-то другое. Из Берлина. Копали на Митридате, копали в некрополе. И музейные фонды трясли. Что именно взяли, бог знает. Многое тогда погибло. Описи тоже пропали.

— Пропали?

— Сгорели. Или были уничтожены. По официальной версии, при отступлении в сорок четвертом. По неофициальной... — Он развел руками.

Потоцкий не торопил его.

— Есть одна история, — продолжил Фемистоклов. — Даже не история, скорее семейное предание. Мой отец тоже был археологом, до войны здесь работал. Во время оккупации остался в Керчи, не успел эвакуироваться. Немцы его не тронули: город он знал хорошо, особенно Митридат и старые каменоломни. Заставляли показывать раскопы, водить по подземным ходам. Уже потом, в семидесятых, отец кое-что рассказывал. Говорил, что немцы искали не просто золото или какие-то ценности. Им нужна была определенная вещь. Статуя или ее часть.

— Голова?

— Не знаю. Он не уточнял. Только повторял одну странную фразу: «Им нужна была тень». Так и говорил — «тень». Я тогда решил, что это метафора.

Потоцкий почувствовал знакомый холодок. Не страх, скорее внезапное узнавание. Слово, которое он уже видел в документах. Schatten. Тень.

— Ваш отец что-нибудь еще рассказывал?

— Он умер в восемьдесят втором. Не любил вспоминать оккупацию.

— А записи? Дневники?

Фемистоклов покачал головой.

— Ничего не осталось. После войны он боялся писать. Боялся вообще говорить. Понимаете, если человек работал на немцев, пусть даже под дулом автомата, для многих он все равно оставался коллаборационистом. Отца не посадили чудом. Он молчал до самой смерти.

— Но вам рассказал.

— Мне — да.

Фемистоклов снова снял очки, хотя на этот раз не стал их протирать.

— Он говорил: «Гоша, немцы там, на горе, такую дыру проковыряли, что мама не горюй. И все в эту дыру свозили. А потом, когда уходили, все взорвали». Я спрашивал, зачем им гора. Он отвечал: «Там земля старая. Очень старая. Она помнит то, чего люди не помнят».

Потоцкий некоторое время молчал, обдумывая услышанное.

— Вы можете показать мне это место?

— Какое место?

— Где была штольня.

Фемистоклов задумался.

— Там ничего нет. Склон, кусты, мусор. С тех пор никто туда не ходил. Что вы хотите найти?

— Пока не знаю.

Старый археолог вздохнул, сложил тряпку, которой протирал витрину, и убрал ее в карман халата.

— Завтра у меня выходной. Приходите к девяти утра. Только оденьтесь потеплее: там ветер с моря.

Утро оказалось холодным. С моря действительно дул сырой, пронизывающий ветер. Потоцкий ждал у входа в музей. Фемистоклов пришел без двух девять, в старом брезентовом плаще и вязаной шапке, надвинутой почти до бровей. В руке он держал палку — не трость, а грубо обструганную деревянную палку с загнутым концом.

— Пошли, — сказал он вместо приветствия.

Они двинулись вверх по улице, миновали частные дома с виноградниками, ржавые гаражи и пустыри, заросшие сухой травой. Гора Митридат поднималась над городом. Вершину венчал обелиск Славы, который отсюда казался спичкой, воткнутой в камень.

— Нам не на вершину, — сказал Фемистоклов, сворачивая на едва заметную тропинку. — На западный склон. Там раньше были старые каменоломни, еще греческие. А потом, во время войны, немцы их расширили.

Тропинка петляла между кустами боярышника. Под ногами хрустели камни, из земли выступали пласты известняка. Потоцкий шел следом за проводником, стараясь не отставать. Ветер на открытом склоне становился сильнее.

Минут через двадцать Фемистоклов остановился.

— Здесь.

Потоцкий огляделся. Ничего примечательного: пологий склон, заросший травой и редким кустарником, выход скальной породы, покрытый лишайником. Чуть в стороне темнел провал. Неглубокий, метра полтора, почти целиком заросший травой. Если бы не знать, что искать, можно было пройти мимо.

— Это вход? — спросил Алексей.

— Точнее, то, что от него осталось. Видите бетонный край?

Из-под земли действительно выступал серый фрагмент бетона. Его поверхность была неровной, местами сохранились следы опалубки.

— Немцы укрепили вход, — объяснил Фемистоклов. — А когда уходили, подорвали. После войны саперы проверяли, говорили, что за ним какая-то пустота. Внутрь не полезли: опасно было, да и не до того. Засыпали и забыли.

Потоцкий подошел ближе и присел на корточки. Он внимательно осмотрел бетон, затем достал телефон и сделал несколько снимков.

— А ваш отец говорил, что они туда свозили?

— Ящики. Много ящиков. Он видел, как их разгружали ночью, при свете фар. Сказал, что это было похоже на похороны.

— На похороны?

— Да. Медленно, тихо, без разговоров. Как будто хоронили что-то. Или кого-то.

Потоцкий выпрямился и еще раз посмотрел на провал.

— Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы помнить те события?

Фемистоклов покачал головой.

— Из стариков — никого. Наверное, я последний.

Он помолчал, опираясь на палку.

— А зачем вам это? Вы же историк. Ну, найдете вы эту голову. Что дальше?

— Не знаю, — ответил Потоцкий. — Пока не знаю.

Фемистоклов посмотрел на него и вдруг улыбнулся — невесело, одними уголками губ.

— Знаете, что отец говорил напоследок? «Если бы немцы хотели просто украсть, они бы украли. Но они делали нечто совсем другое». Я тогда не понял. А вы?

Потоцкий не ответил. Он стоял над заросшим провалом и смотрел на серый бетон. Рассказ Фемистоклова не давал ответа ни на один из вопросов, но теперь отдельные сведения складывались в более отчетливую картину. Немцы не просто вывезли какие-то музейные ценности. Они устроили под землей хранилище, свозили туда ящики, а перед отступлением взорвали вход. И среди всего этого снова возникала тень — слово, которое уже встречалось ему в документах.

Фемистоклов тронул его за плечо.

— Замерзли? Пошли обратно. У меня дома чай есть, с мятой.

— Спасибо, — сказал Потоцкий. — Но мне нужно возвращаться. Завтра самолет.

— В Москву?

— Пока в Москву.

Они спустились в город. У здания музея Фемистоклов остановился, порылся в кармане плаща и достал сложенный вчетверо листок бумаги.

— Вот. Это схема. Отец нарисовал перед смертью. Я хотел выбросить, но не смог. А вчера, после нашего разговора, вспомнил. Может, вам пригодится.

Потоцкий взял листок. Бумага была старой, на сгибах протерлась почти до дыр. На ней карандашом был изображен подземный ход: длинный коридор, несколько ответвлений и квадратное помещение в конце. Внизу стояла подпись: «К.У.Т.» и дата — 1981 год.

— «К.У.Т.», — прочитал Потоцкий. — Что это?

— Не знаю. Отец не объяснил.

Алексей сложил листок и убрал во внутренний карман куртки.

Вечером он сидел в гостиничном номере и снова разглядывал схему. Линия коридора, три ответвления, камера, зал. Инициалы «К.У.Т.». Он перебирал возможные расшифровки — немецкие, русские, латинские. «Katalog...» Нет. «Kunst...» Тоже не подходило. Слишком мало данных.

Он открыл ноутбук, вошел в немецкий сегмент архива и ввел «K.U.T.» в поисковую строку.

Пока система обрабатывала запрос, Потоцкий вспомнил слова Фемистоклова, сказанные уже после их возвращения в музей. Старый археолог, взявшись за ручку двери, вдруг обернулся:

— Вы знаете, Алексей, а ведь несколько лет назад, году в пятнадцатом, приезжал ваш московский коллега. Леденев, кажется. Спрашивал про старые каменоломни, про немецкие штольни. Я ему тогда ничего не рассказал — он произвел на меня не очень приятное впечатление. А вам вот рассказываю. Странно, да?

Странно было другое. Почему Леденев, который, насколько помнил Потоцкий, давно отошел от полевой археологии, занимался тем же поиском? И почему ничего не рассказал ему?

На экране появилось сообщение. Система нашла одну запись:

«K.U.T. — Katalog der verlorenen Töne. Projekt nicht realisiert. Siehe auch: Schatten. 1943.»

«Каталог утраченных звуков. Проект не реализован. См. также: Тень. 1943».

Потоцкий перечитал строку несколько раз. Утраченные звуки. Тень. Два названия, связанные одной архивной ссылкой. Что могло объединять каталог звуков и проект, обозначенный словом «Schatten»? Музыка, акустика, какие-то записи? Или за сухими названиями скрывалось нечто совсем иное?

Он открыл запись еще раз, проверил написание и дату. Других сведений не было. Проект не реализован. Ссылка на «Тень» за 1943 год.

Потоцкий посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Завтра самолет в Москву, а послезавтра — встреча в Эрмитаже с Марковым, хранителем трофейного фонда. Оставалось надеяться, что тот согласится говорить.

Алексей закрыл ноутбук и лег, не раздеваясь. Сон пришел не сразу. Перед глазами стоял заросший провал на западном склоне Митридата. За ним, согласно рассказу Фемистоклова, оставалась пустота, которую после войны никто не решился исследовать. Потоцкий представлял темный вход в штольню и коридор, начерченный на старом листке. Где-то там, под толщей камня и земли, могли находиться ответы на вопросы, которые он пока даже не умел правильно сформулировать. Его личный Аид.

ГЛАВА 4. «ЭРМИТАЖ. ЗАКРЫТЫЙ КАТАЛОГ»

Поезд пришел в Петербург в восемь утра. Потоцкий не любил ночные переезды: сон урывками, затекшая спина, чужие разговоры в полумраке вагона. Но другого выхода не осталось. Самолет из Крыма опоздал, и он не успел на стыковку в Москву. Пришлось менять билеты и брать ночной поезд до Петербурга. Большую часть дороги Алексей не спал. Смотрел в окно на темные леса, изредка освещенные огнями станций, и перебирал в уме то, что ему удалось узнать.

Фемистоклов дал ему схему подземного хода на западном склоне Митридата. В немецком архиве обнаружилась запись о проекте «К.У.Т.», связанном с «Тенью». Sonderstab Antike — особая группа по античности, которой не было в официальных перечнях. Ящик № 7, прошедший через руки деда в марте 1946 года. И мраморная голова Ахилла, существование которой подтверждалось лишь несколькими разрозненными документами.

Все это напоминало раскоп: верхний слой уже снят, но до того, что скрывалось в глубине, было еще далеко.

Московский вокзал встретил его мокрым снегом и толпой. Потоцкий взял такси и назвал адрес на Дворцовой. Водитель, молодой парень в пуховике, всю дорогу слушал новости по радио: санкции, пандемия, послабления в ограничениях, очередной раунд переговоров. Алексей почти не вслушивался. Его занимало молчание Маркова. Старик получил письмо, но так и не ответил. Это могло означать что угодно: и нежелание встречаться, и осторожное согласие, и попытку выиграть время.

Снег перестал, но ветер с залива оставался сухим и колючим. Потоцкий смотрел на Дворцовую площадь. Александровская колонна темнела на фоне серого неба, по граниту скользили капли растаявшего снега. Туристов почти не было. В такую погоду площадь принадлежала ветру и воронам. Потоцкий любил Петербург таким — пустым, холодным, без привычной туристической мишуры.

Эрмитаж открывался в десять. До встречи оставалось полтора часа. Алексей зашел в кофейню напротив арки Главного штаба, взял американо и сел у окна. Через площадь виднелся Зимний дворец — бледно-зеленый, с потемневшими от влаги фасадами. У служебного входа уже собирались музейные работники: кто-то с пропуском на шнурке, кто-то с портфелем, кто-то с пакетом из «Пятерочки». Десять лет назад Потоцкий и сам мог стоять там, дожидаясь, пока охрана откроет дверь. Тогда он еще работал в музее. Десять лет — большой срок.

В пятнадцать минут одиннадцатого он пересек площадь и подошел к служебному входу. Молодой охранник с нашивкой ЧОПа проверил паспорт и велел подождать. Минут через двадцать из дверей вышла женщина в строгом костюме, представилась помощницей заведующего и провела его внутрь.