Этому городу нужен новый мэр

– Уже нашли.

Кирилл даже не ругнулся – просто пошёл дальше.

Центр города был таким же пустым, как утром сразу после коммунальной аварии: машины – редкие, люди – какие-то чужие, тени – длинные, словно наступал не вечер, а конец света. У витрины закрывшегося парфюмерного магазина стояли два бывших курьера – с одинаковыми зелёными рюкзаками, только рюкзаки уже пустые, помятые, словно грустные панцири.

– Сегодня вообще ноль, – говорил один второму. – Я три часа ловил, ни одной заявки.

– Да какой «ноль», – вздохнул другой. – Ноль был вчера. А сегодня минус.

Они засмеялись, но смех был тяжёлым, как будто они пробовали им согреться.

Кирилл прошёл мимо. Они даже не узнали его: выглядели так же потерянно, как он.

4

Весь город уже только и говорил о мэре – и слухи звучали иначе, если слушал их человек вроде Кирилла, уставший, вымотанный, без дохода. Они были липкими, как дождь, налипающий на одежду.

Возле ларька с шаурмой два подростка спорили:

– Я тебе говорю, сбежал! Денег набрал – и тикать.

– Ага, тикать… Если бы сбежал, уже бы объявили.

– Вообще-то не обязаны! – уверенно сказал первый. – Моя тётя в администрации работает. Там ей и половину не говорят.

Кирилл прошёл мимо, а запах жареного лука ударил в голодные стенки желудка. Денег не было даже на шаурму.

Дальше у остановки женщина в шубе – дорогой, но уже выцветшей – спорила с водителем маршрутки:

– Я слышала, что мэр погиб!

– С чего вы взяли? – устало спросил водитель.

– Да люди говорят…

Кирилл поймал её взгляд – она смотрела на него с ужасом, будто он тоже что-то знает.

А он не знал ничего. Ничего, кроме того, что город рассыпается, как старый хлеб, который сжимают слишком сильно.

5

С каждым шагом Кирилл всё отчётливее чувствовал: город стал другим. В нём больше не было привычного гула – того ровного, знакомого шума, который всегда стоит над улицами. Исчезли голоса курьеров, визгливые звонки велосипедов, стук дверей служб доставки, которые давно стали частью пейзажа.

Теперь – пустота. Тишина.

И люди, которые шепчутся только о плохом.

Ни у кого нет денег. Ни у кого нет работы. Ни у кого нет уверенности.

Кирилл остановился у тротуарного бордюра, посмотрел на холодное небо, где тускло висела луна – как погашенная лампа.

И ему впервые стало страшно не за родителей, не за долги, а за то, что город может умереть. Что всё вокруг – дома, улицы, люди – это не декорации, а хрупкая система, которая сейчас трещит.

Он подумал: «А что, если всё рушится по-настоящему?»

Но ответов не было. Был только ветер, гонящий по улице пластиковый стаканчик.

12

В городском Совете пахло старой бумагой, пережаренным кофе и напряжением. Последнее заседание оставило в коридорах густой след недосказанности: никто так и не понял, исчез ли мэр навсегда или вернётся завтра, как будто просто вышел за хлебом.

Секретари переглядывались, начальники отделов говорили шёпотом, а в приёмной у окна сидел главный кадровик – Зиновий Семёнович, человек, который давно перешёл грань служебного сарказма и жил преимущественно на его территории.

Толстые очки съезжали ему на нос, галстук был криво завязан, а лицо выражало ту самую смесь скуки и вселенской мудрости, как у кота, который за свою жизнь пятьсот раз видел одни и те же человеческие ошибки.

Он листал папку «Кадровые решения – чрезвычайные», попутно бурча под нос:

– Ну всё, ребятушки… Докатились. До-ка-ти-лись. Вакансию мэра скоро через «Авито» размещать будем… А что? Опыт желателен, но не обязателен. Трудоустройство по ТК, соцпакет – гречки по карточкам и доступ к бункеру.

Он ухмыльнулся собственным мыслям и черкнул что-то в блокнот: «Пошутить на обеде: "Мэр – профессия будущего. Будущего тридцатых годов"».

Дверь открылась тихо, но присутствие вошедшего сразу сменило атмосферу. Алексей Генрихович Шатунов – председатель Совета, временно исполняющий обязанности мэра.

Строгий костюм, аккуратные движения, лицо спокойное, но глаза – живые, слишком живые. Как будто внутри них вращались какие-то внутренние механизмы, которые никто не видел, но все ощущали.

– Зиновий Семёнович, – произнёс он мягко, с едва заметным нажимом, – нам нужна вакансия.

– Разумеется, – кивнул кадровик. – «Мэр исчез». «Город ищет нового». «Подходят кандидаты от сорока до бесконечности». Хотите, сделаю романтично – «быстрый карьерный рост»?

Шатунов сдержанно улыбнулся, словно позволил себе ровно один миллиметр человеческой эмоции.

– Не мэра, – спокойно сказал он. – Главы временной рабочей группы.

– Рабочей группы?.. – кадровик приподнял бровь. – Это которой?

– На вчерашнем заседании придумали? Которая будет руководить всем, пока… э-э… пока мы не проясним ситуацию.

– Пока-пока… – запел Зиновий Семёнович и захлопнул папку. – И что, есть кандидатуры?

– Есть одна, – ответил Шатунов, проходя к окну. – Горожанин.

– Горожанин? – переспросил кадровик. – Какой именно?

– Неважно, – протянул Алексей Генрихович задумчиво. – Важно, что из народа. Человек, который чувствует город, живёт в нём, понимает его дыхание. Нам нужен такой. Сейчас – особенно.

Кадровик сморщился, будто попробовал что-то кислое:

– То есть, вы хотите, чтобы я… опубликовал вакансию… для случайного прохожего?

– В определённом смысле, да.

– Прекрасно! Лучше идеи я не слышал со времён, когда мы вводили должность «заместителя по взаимодействию с заместителями».

Он рассмеялся, сам же первым и оценив шутку.

– Ладно, – вздохнул Зиновий Семёнович, отодвигая клавиатуру. – Давайте подумаем. – Он щёлкнул пальцами. – Так… «Требуется руководитель временной рабочей группы».

– Запишите, – сказал Шатунов, глядя куда-то вдаль. – «Город рассматривает кандидатуры любых жителей, готовых взять ответственность».

– Так и написать?

– Да.

– «Опыт работы в управлении желателен, но необязателен»?

– Обязательно добавьте.

– Ох… – кадровик закатил глаза. – А может, ещё дописать «Знание Excel на уровне уверенного пользователя»?

Шатунов повернулся к нему так, будто не понял шутку. Или понял – но не показал.

– Главное, – тихо сказал он, – чтобы люди увидели: каждый может прийти. Мы должны дать надежду.

Кадровик хмыкнул:

– Ну, надежду – так надежду.

Похрустывая пальцами, он продолжил печатать, диктуя вслух:

– «Город приглашает активных, инициативных граждан. Нужен человек, способный принимать определенные решения в условиях неопределённости». – Пауза. – «Кандидаты от улицы – приветствуются».

Он остановился, повернулся к Шатунову:

– Может, перебор?

Алексей Генрихович взглянул на него долгим, чуть усталым взглядом.

– Нет, – ответил он. – Не перебор. Это – именно то, что нам нужно.

Когда документ был готов, кадровик откинулся на спинку стула:

– Ну всё, Алексей Генрихович.

– Что «всё»?

– Город официально сошёл с ума.

Он рассмеялся.

– И знаете что? Мне даже нравится.

Шатунов улыбнулся – едва, как тень, как намёк.

– Значит, публикуйте.

И вышел. Зиновий Семёнович покачал головой, пробормотав:

– Ну всё, деточки… Ждите. Сейчас что-нибудь да случится.

Он нажал кнопку «Опубликовать».

13

1

Утро началось с того, что телефон завибрировал где-то под подушкой, как пойманная муха. Кирилл, сонный, смятый, с тяжестью на лице, вытащил его и увидел в чате новость, пересланную Никитой:

«ГОРОДСКОЙ СОВЕТ ОБЪЯВИЛ ВАКАНСИЮ ГЛАВЫ ВРЕМЕННОЙ РАБОЧЕЙ ГРУППЫ. МОЖЕТ ПРИЙТИ КАЖДЫЙ»

Ни прелюдий, ни пояснений.

Город давно взорвался бы такой новостью, если бы ещё оставались силы на взрывы. Но сейчас – только вялые комментарии: смех сквозь тревогу, маты, мемы.

«Да хоть я пойду, – написал Никита. – Шучу. Хотя хрен его знает».

Кирилл долго смотрел на экран, будто пытался рассмотреть между пикселями какой-то скрытый смысл. «Каждый» – звучало так, как будто приглашали на бесплатную раздачу шавермы, а не на руководство умирающим городом.

Из кухни донёсся голос матери:

– Кири-и-илл! Ты опять новости читаешь? Лучше бы работу искал!

Отец буркнул что-то вроде:

– Работа ему… В клубе своей башкой тряс. Умник нашёлся.

Кирилл вышел к ним, почесав шею.

– Там, короче… вакансию опубликовали. Типа… можно прийти. Любой может.

Мать даже не повернулась:

– Пусть придут те, кто соображает. Ты-то там зачем? Ты же даже кофе нормальный сварить не можешь.

Отец добавил, очищая бутылку из-под минералки:

– Ага, пойдёт он. У нас там что, цирк?

Слова будто не били – стучали по-деревянному, тепло, привычно. Он даже не обиделся. Так в детстве говорили, когда он предлагал построить ракету из коробок.

– Просто интересно, – пробормотал он.

– Вот и смотри свои интересности дома, – мать махнула рукой.

Кирилл вышел из квартиры так тихо, будто уходил не на улицу, а из своей собственной кожи. Никита встретил его на углу, жуя хот-дог.

– Будешь ржать, но я подумал… – начал Кирилл.

– Нет, – перебил Никита. – Просто нет. Даже не говори.

– А чего?

– Потому что это фигня полная. Они возьмут какого-нибудь своего. Ты там даже чихнуть не успеешь – выгонят.

Кирилл пожал плечами:

– Просто гляну. Ну… вдруг.

Никита посмотрел на него долго, с жалостью, как на кота, который решил прыгнуть на стол, но промахнётся.

– Ты же понимаешь, что это не твоё?

– Я просто посмотрю.

И ушёл.

2

Городской Совет гудел, как улей, который не просыпался много лет и теперь внезапно тряхнул крыльями. У дверей стояли журналисты, которые ловили каждого, кто выглядел будто бы умнее средней температуры по городу.

Внутри, в большом зале заседаний, стояла очередь. Не то чтобы длинная – двадцать, может, двадцать пять человек. Но главное – кто.

Учитель истории.

Директор магазина автозапчастей.

Пенсионер, кандидат «везде и всегда».

Мужик с пирсингом в брови, который говорил, что у него «есть идеи насчёт молодежной политики».

У дверей кабинета сидел Шатунов, на этот раз без костюма – просто рубашка, закатанные рукава, но взгляд всё такой же прожигающий.

Первым зашёл учитель истории. Разговаривали минуту. Вышел – белый как мел.

Следующий – директор. Через тридцать секунд – выскочил, бормоча:

– Ну и вопросы…

Третьего Шатунов просто выставил без слов.

И только кадровик, Зиновий Семёнович, сидел рядом, записывал что-то и хмыкал.

– Слишком умный.

– Слишком нервный.

– Слишком много говорит.

– Слишком мало говорит.

Отказывали всем – будто выбирали не человека, а идеальную пустоту.

3

Кирилл зашёл последним, будто нарочно ждал, пока все выйдут – чтобы никто не видел, как он проигрывает.

В комнате было тихо. Шатунов сидел, пальцами постукивая по столу. Зиновий Семёнович смотрел так, будто ждал шутки.

– Имя? – спросил Шатунов.

– Кирилл… Трофимов.

– Возраст?

– Двадцать два.

– Образование?

– Среднее… ну, почти.

– Опыт?

– Курьер.

Пауза была настолько длинной, что Кирилл успел пожалеть, что не сбежал. Шатунов наклонился:

– Почему вы решили прийти?

Кирилл открыл рот – и понял, что не знает ответа. Не подготовился. Да что там – не думал даже.

– Я… не знаю, – честно сказал он. – Просто… ну… там было написано: любой может. Ну я… и пришёл.

Кадровик прыснул. Шатунов не дрогнул.

– Как бы вы решили проблему дефицита бюджета?

– Чего?

– Бюджета.

– Ну… не знаю. У меня нет бюджета. Я вообще… ну…

– Как бы вы взаимодействовали с Советом?

– Наверное… говорил бы?

– Какие у вас стратегические идеи по развитию города?

– Да какие у меня идеи? Я курьер.

Снова пауза. Кирилл опустил глаза и уже встал на выход. И тут Шатунов сказал:

– Мне нравится.

Кирилл замер.

– Что… нравится?

– Честность. Отсутствие подготовки. Способность признавать незнание. —Перевёл взгляд на кадровика: – Записывайте.

– Что записывать? – охнул Зиновий Семёнович.

– Кандидат подходит.

– Вы… серьёзно? – хрипло спросил Кирилл.

Шатунов улыбнулся едва-едва – так, что уголок рта едва шевельнулся, как у человека, у которого появилась маленькая, злодейская тайна.

– Абсолютно.

4

Когда Кирилл вышел из Совета, журналисты посмотрели на него так, будто в этом небритом мальчишке с мешками под глазами был хоть какой-то намёк на власть.

Он ждал смеха. Ожидал криков. Ждал, что позовут обратно, скажут: «Извини, ты ошибся дверью».

Но нет.

Первый комментарий под вечерней новостью был: «А кто этот Кирилл вообще такой?»

Второй: «Ну всё, приплыли»

Третий: «Хороший пацан вроде. Курьер – не хуже других»

Город загудел. А Кирилл стоял на крыльце и чувствовал, как под ногами шатается земля, а над головой – открывается что-то огромное, будто небо решило на секунду посмотреть на него в ответ.

14

1

Кирилл пришёл в Горсовет рано, слишком рано – на час раньше, чем надо. Он боялся, что опоздает, боялся, что не поймёт, куда идти, боялся, что Шатунов передумает.

В коридорах было пусто, только уборщица протирала линолеум и смотрела на него так, будто он вчера украл у неё ведро.

– Ты кто? – спросила она, не останавливаясь.

– Я… новый… ну… глава группы.

– А-а-а… – сказала она так, будто услышала что-то вроде «я – шаман из племени банановых духов». И пошла дальше.

К девяти коридор наполнился шагами, запахом растворимого кофе и шепотками.

Кирилл чувствовал, как каждый взгляд цепляется за него, будто он пришёл сюда в пижаме.

Его подвели к кадровику – Зиновию Семёновичу. Тот сидел за столом, как нотариус, который видел слишком много дураков, чтобы удивляться ещё одному.

– Ну что, мэр без мандата, – сказал он, не поднимая глаз. – Поздравляю. Вы первый человек в истории города, кто, не имея ни опыта, ни высшего образования, ни костюма, получил доступ к казённым туалетам.

– Это… хорошо?

– Для кого как, – хмыкнул кадровик и выкатил толстую папку.

– Это – ваши обязанности. Это – запрещённые действия. Это – список отделов, в которые вам лучше не ходить. А это – список людей, к которым вам пока лучше не обращаться.

– А… чем мне тогда заниматься?

– Лицом, – буркнул кадровик. – Светить. Говорить. Показываться.

Он передал конверт.

– Это ваша банковская карта. Зарплатная. Не потеряйте, а то потом будете бегать по всем банкам как заяц по трассе.

Кирилл спрятал карту, будто она могла укусить. Зиновий Семёнович достал бумагу с текстом.

– Сегодня в парке – выступление. Вы прочитаете вот это. Не волнуйтесь, это обычная фигня: «Мы вместе, город сильный, нам нужна сплочённость». Если собьётесь – никто не умрёт, хотя некоторые из пресс-службы могут сделать вид.

Кирилл вздохнул. Он бы предпочёл снова развозить пиццу.

2

Парк был заполнен удивительной смесью из скучающих горожан, журналистов и людей, которые пришли просто потому, что дома делать нечего.

Кирилла вывели на импровизированную сцену. Микрофон перед ним наклонился вниз так, будто тоже сомневался в происходящем.

Шатунов стоял сбоку, неподвижный, будто статуя. Только глаза внимательно следили за происходящим.

Кирилл взял бумагу в обе руки сразу. Ладони вспотели так, что буквы расплывались.

– Уважаемые… жители… – начал он.

Голос дрогнул. В толпе кто-то хмыкнул.

– Наш город… находится… в важном… – он потерял строчку. – В важном… моменте истории.

Ещё один смешок.

– Мы должны быть… едины. Мы должны… поддерживать… друг друга… и… и…

Он снова потерял место. Руки тряслись. Бумага ходила ходуном.

– И… короче… всё будет хорошо.

Толпа на секунду зависла – и кто-то захохотал. Потом второй. Потом третий. Через минуту смеялись уже все.

– Господи, хоть бы подготовили парня, – шепнул кто-то.

– Это глава? Это? ЭТО?

– Завод закрывается, а нам цирк показывают!

Кирилл дочитал до конца, но никто уже не слушал. Сцена стала для него клеткой, а толпа – стаей, мягкой, но бесконечной.

Когда он спустился вниз, Шатунов только сказал:

– Неплохо.

– Неплохо?! Я… это же…

– Публика любит искренность, – Невозмутимо добавил он. – Вы молодец.

Но Кирилл видел – Шатунов был доволен. Слишком доволен.

К вечеру весь город забыл о закрытии завода. В пабликах появились мемы: «Кирилл – наш спаситель», «Господин «короче-всё-будет-хорошо»», «Новый мэр?». Видео с его выступления набрало десять тысяч просмотров за час.

Заголовки газет были как удары по вискам:

«Кирилл Трофимов: новый лидер или новая ошибка?»

«Город в кризисе, а власть шутит»

«Простите, но это несерьёзно»

А под видео стоял комментарий:

«А мне нравится пацан. Хоть честный».

Но Кириллу от этого не стало легче. Он просто сидел на своей кровати, смотрел в стену и думал: Что я вообще натворил?

15

Шатунов вернулся в свой кабинет уже поздним вечером – пока город шумел упоминаниями о Кирилле, паблики кипели, старушки у подъездов обсуждали новый позор администрации, будто он сам лично вывел юношу на сцену и заставил читать бумажку вверх ногами. Но Алексей Генрихович улыбался. Улыбка была тонкой, почти ленивой – той, что появляется у человека, уверенного: всё идёт по плану.

Он закрыл дверь, опустился в кожаное кресло, разложил перед собой несколько папок – одни совершенно пустые, другие, наоборот, безнадёжно переполненные. Стеклянная лампа на столе отблескивала на его зрачках. Зазвонил телефон.

Шатунов даже не посмотрел на экран – сразу ответил:

– Владимир Михайлович, добрый вечер.

По другую сторону раздался тяжёлый, слегка прокуренный смех.

– Алексей Генрихович… ну что, поздравляю с новым лицом города. Такой… свежий мальчик. Прямо лучик света в тёмном царстве, – сказал директор завода Владимир Сигарев, чуть насмешливо растягивая слова.

Шатунов приподнял бровь.

– Свет – вещь удобная, Владимир Михайлович. Его можно включить. Можно выключить. А можно заслонить ширмой.

– Ха! Ну, ширма у тебя получилась что надо. Город весь орёт – «кто этот пацан?», «зачем он нам?», «куда смотрит совет?». А ты сидишь спокойно, будто так и задумано.

– Так и задумано, – мягко произнёс Шатунов, положив ногу на ногу. – Пока они смотрят на Кирилла, никто не смотрит на нас.

Сигарев фыркнул.

– Ты про завод? Слушай, у меня сегодня опять бухгалтерия выла. Зарплаты, соцвыплаты, компенсации… Чего только нет по списку. Миллиарды – живые, настоящие – висят в воздухе, как пар в бане. И всё спрашивают: «Когда? Где деньги? Куда ушло?» Устали уже.

Шатунов постукивал пальцами по подлокотнику, будто отбивал такт.

– Деньги никуда не ушли. Они просто… перемещаются. Потоки нужно направлять аккуратно. Ты же понимаешь.

– Прекрасно понимаю, – ухмыльнулся Сигарев. – Слушай, если что – высылайте на карту. Мне так даже удобнее.

Шатунов тихо рассмеялся.

– Хорошо. Только смотри, чтобы эта карта не засветилась. А то знаешь, как бывает – один не туда отправил, другой не туда вывел, а потом сидят, гадают, где пропажа.

– Ха! Пропажа. – протянул Сигарев, и смех его стал глуше. – Кстати о пропаже. Слышал, твой мэр так и не объявился?

Шатунов хмыкнул.

– Новости читаю, как все. Город волнуется. Совет волнуется. Заместители рвут волосы. Идиоты начинают намекать, что пора искать тело.

– Тело, – повторил Сигарев, будто пробуя слово на вкус. – Знаешь, Алексей Генрихович… Аркаша дышит свежим воздухом. Или уже не дышит… не знаю, – сказал он небрежно, словно обсуждал погоду.

В тишине кабинета эта фраза звякнула как ложка о пустой стакан. Шатунов замер на секунду – едва заметно, едва уловимо – но внутренний холод пробежал по его позвоночнику.

– Владимир Михайлович… – начал он медленно. – Это намёк?

– Да брось ты. Намекают те, кто боится. А мы с тобой не боимся, да?

Голос директора стал мягким, почти ласковым – что, однако, только усиливало тревогу.

– Мы работаем, – коротко сказал Шатунов. – И не задаём лишних вопросов.

– Вот! – довольно выдохнул Сигарев. – Молодец. Работай. Бумаги двигай, подписи ставь, «ширму» свою показывай людям. А завод… завод я сам прикончу красиво. Без шума.

Он снова рассмеялся. Смех был неприятным, каким-то хищным.

– Ладно, Алексей Генрихович. До связи.

– До связи, – тихо ответил Шатунов и положил трубку.

Некоторое время он сидел неподвижно, словно пытаясь услышать в комнате эхо последней фразы. Снаружи, через окно, доносились городские шумы – но они казались отдалёнными, будто приходили из другого мира.

«Аркаша дышит свежим воздухом. Или уже не дышит».

Эти слова толкались где-то на дне сознания, как рыбы в тесном аквариуме.

Шатунов встал, подошёл к окну. Внизу по улице шли люди – кто-то спешил, кто-то тянул в руках пластиковые пакеты, кто-то ругался, кто-то смеялся. Ничего в их жизнях не намекало на то, что наверху, в одном из самых важных зданий города, только что прозвучала тихая угроза.

Но он понимал: игра началась. И первая карта, которую он выставил – Кирилл – была лишь случайным мальчиком, за спиной которого скрывалась структура куда более тёмная, чем он сам готов был признать.

Шатунов провёл ладонью по стеклу и снова улыбнулся – привычно, аккуратно.

Улыбка ширмы. Улыбка человека, который знает: отступать уже поздно.

16

1

Утро началось с трёх звонков подряд – первый из отдела планирования городской среды, второй от какой-то журналистки городского портала, третий от помощника помощника из PR-отдела. Кириллу толком не дали открыть глаза, как уже сообщили: сегодня он почётный гость на маленькой церемонии «символического начала благоустройства городского сквера», а потом – «обязательное посещение» спектакля в Доме культуры.

– А можно… не ходить? – робко спросил он.

– Нельзя, – отрезал голос в трубке. – Вы – лицо. Работайте лицом.

Поэтому в полдень он стоял у новой клумбы – точнее, у ещё не существующей клумбы, которую только обещали выкопать. Рядом – две лопаты с золотой краской на черенке и красная ленточка, которую держали два школьника. Кирилл пытался выглядеть важным. Получалось плохо.

– Улыбнитесь, Кирилл Ильич, – сказала журналистка, щёлкнув фотоаппаратом. – Ещё! Ещё шире! Отлично, вы чудесный материал!

«Материал» подумал Кирилл. «Ещё бы сказала – сырьё».

Он неловко поднял лопату. Земля оказалась твёрдой, как бетон: ничего не поддавалось. Он покраснел, попытался толкнуть сильнее, а лопата дрогнула и выскользнула у него из рук – упала, брякнув металлической частью об камень. Школьники хихикнули.

Фотограф радостно щёлкнул:

– Прекрасно! Очень человечно!

Кирилл мечтал провалиться под землю, которую он не смог даже слегка ковырнуть.

2

Дом культуры встретил его запахом пыли, старых кулис и чужих иллюзий

В холле толпились люди, обсуждая грядущий спектакль по Островскому «Волки и овцы». Кирилл не знал сюжета. Он в школе пропустил то занятие: болел, кажется, или прогулял – уже не помнил.

Организаторы усадили его в первый ряд, прямо по центру – как раз под софиты.

– Вы – высокое лицо, – пояснил администратор, протягивая ему программку. – Ваше присутствие должно быть заметным.

«Я бы предпочёл быть незамеченным», – подумал Кирилл, сжимая тонкую брошюру. Слова там были сплошной стеной – «мещанские страсти», «интриги», «заговоры», «обман» – всё это казалось одинаковым и бессмысленным.

Когда занавес открылся, на сцене стояла женщина в старинном платье. Она трагически воздела руки:

– Ах, Паратов, не травите мне душу!

Кирилл вздрогнул. Он смутно понял, что ему послышалось, и это, наверное, не Паратов, а кто-то другой – он ведь «Грозу» тоже путает иногда с «Волками и овцами».

Спектакль тянулся как густой сироп. Люди говорили громкими, наигранными голосами, а зал реагировал каждый раз, когда кто-то ловко вставлял шутку. Кирилл часто не понимал, почему смеются.

Особенно когда персонаж со жгучими глазами и острым носом кричал:

– Они – волки! Мы – овцы! Нас грызут, а мы молчим!