Этому городу нужен новый мэр

Он снова попытался получить хоть один заказ. Телефон молчал. Весь день.

Ближе к вечеру он понял: вот оно, настоящее бездно-безоблачное будущее, которого он вчера так радостно не видел. И отправился домой.

Что дальше – никто не знает. Даже город. Даже он сам.

7

Кирилл выехал из дома, хотя заказов не было и не предвиделось: просто не мог сидеть внутри, где стены пахли вчерашними разговорами о будущем. Слово «ипотека» до сих пор толкало в грудь, как маленький, но очень настойчивый кулак.

Он ехал без маршрута, тихо катился по улицам, где витрины провисли, а люди стали идти не вперёд, а куда-то внутрь себя. Маршрутка, которую он обгонял, была забита не по-утреннему – напряжённые лица, сумки, папки под мышкой, взгляд прямой, но пустой, как будто все уже получили невидимую повестку.

Когда он подъехал к парку, воздух сменился – стал гуще, чем нужно для обычного дня. Там, у входа, собрались люди. Не толпа, а какая-то сдавленная масса человеческого шума. Никто не кричал, но каждый говорил громко. Так бывает, когда происходит что-то настолько серьёзное, что голос не произносит, а доказывает своё право звучать.

Кирилл слез с велосипеда и просто пошёл вдоль тропинки, будто растворяясь в чужой беде.

– Они сказали… всё. Завод закрывают. Совсем, – говорил мужчина в синей спецовке, то задыхаясь, то выдохнув слишком резко. Рядом стояла женщина – возможно, его жена – и держалась за его локоть, как за перила. – У меня двадцать лет. Двадцать лет! А теперь что, магазин сторожить?

– Да кому ты нужен в магазине, – отозвалась она, но без злобы – просто констатация, как если бы она говорила о погоде. – Там уже своих полно. Все пойдут. Все.

Дальше – группа помоложе, человек семь, все бывшие сменщики. Их лица были одинаковыми: смесь масок растерянности и ярости, из которых ещё не выбрали, какую лучше носить сегодня.

– Нам сказали подойти в понедельник за бумагами, – говорил один, нервно перелистывая уведомление. – Там компенсация… хрен пойми сколько. Этого хватит только переждать месяц. А дальше что?

– А дальше – улица, – ответил другой. И засмеялся. Тихо, коротко, страшно.

Смех прошёл по группе как дрожь.

Кирилл почему-то почувствовал себя младше всех присутствующих. Странное ощущение – будто он случайный зритель на чужом спектакле, но декорации уже выстроены на его улице, возле его дома.

За деревьями у пруда, сидела женщина в жёлтой ветровке и плакала, уткнув лицо в ладони. Её сын стоял рядом – лет двенадцать – и не делал ничего. Просто смотрел в воду. Слишком спокойно для детских глаз.

– Мама, ну подожди… – сказал он наконец, а голос ломался, как тонкая палка. – Ну чего ты…

– Куда я теперь пойду? – ответила она, не поднимая головы. – Куда? Кому я нужна?..

Этот вопрос будто отозвался внутри Кирилла, как звук в пустом железном баке. Кому я нужен? Куда я пойду?

Он, конечно, курьер – его никто не увольняет. Но странным образом это не давало радости. Мир, в котором работа есть только у тебя одного, – звучит не как преимущество, а как приговор.

К нему подошла пожилая женщина – видимо, перепутала с кем-то, кто тоже работал на заводе.

– Сынок, скажи… это правда, что всё? Что без шансов?

Кирилл замер.

– Я… я не знаю.

– Никто не знает, – сказала она устало и ушла, прижимая сумку к груди так, будто там что-то могло спасти.

Люди продолжали стекаться к парку. Один приносил новости, другой – слухи, третий – отчаяние. Все разговоры были одинаковыми по смыслу, но разными по боли: кого-то резало сверху вниз, кого-то – только кололо. Но боль была у всех.

Кирилл медленно сел на лавку и впервые за долгое время почувствовал странную, необъяснимую дрожь: будущее больше не выглядело чем-то далёким. Оно пришло сюда, в этот парк, в эти улицы, в его маленькую квартиру, как холодный ветер посреди июля, который не спрашивает разрешения войти.

Он смотрел на людей и понимал: это не просто новость. Это – начало. Большого, тяжёлого, неизбежного.

И тревога – та самая, которую он пытался утопить вчера подростковым бунтом и ночным клубным грохотом – поднялась вновь, теперь уже взрослая, с зубами.

Кирилл сжал руль скутера. Хотелось уехать, но ноги будто приросли. Он впервые понял, что иногда быть свидетелем – тяжелее, чем участником. Потому что стоишь на краю чего-то огромного и страшного, и знаешь: скоро оно накроет и тебя. Даже если ты пока не в списках.

8

Кирилл вернулся домой ближе к вечеру – в тот самый час, когда солнечный свет уже почти исчез, но электрические лампы ещё не включили, и квартира провисла в серой полутени. Он сразу почувствовал что-то не то. Не запах – воздух. Он стал вязким, тяжёлым, будто через него прошёлся кто-то с мешком плохих новостей и рассыпал их по углам.

Мама сидела на кухне, не притрагиваясь к чашке чая. Папа стоял у подоконника, уткнувшись рукой в стекло, словно вглядывался во двор, который мог дать ответы. Или хотя бы их отсрочить.

– Чё… случилось? – спросил Кирилл, хотя уже знал. В городе сегодня не могло быть другой причины говорить тихо.

Папа повернулся медленно. Лицо у него было не разгневанным – скорее, пустым. Так бывает, когда человек за пару часов пережил слишком много: растерянность, злость, страх, и всё погасло, оставив только серый фон.

– Завод… – начал он, потом выдохнул, будто ставил точку в собственном предложении. – Всё. Закрывают. Нас всех… под сокращение. С сегодняшнего числа.

Кирилл глубоко вдохнул. Так глубоко, что в груди что-то хрустнуло.

– И маму тоже, – добавил он. – Всех.

Мама опустила глаза и кивнула. В этом кивке было что-то очень девичье, совсем несвойственное взрослой женщине, привыкшей держать дом на себе. Она будто стала легче и меньше, как бумажная фигурка, которая потеряла ребро жёсткости.

– Нам дали уведомление, – сказала она тихо. – Компенсацию выплатят… когда-нибудь. Даты нет. У всех так. Очереди… бумаги… будто война началась.

Она говорила спокойно, но пальцы дрожали.

Кирилл заметил – и посмотрел в сторону, чтобы не выдать, что заметил.

Папа подошёл к столу, бросил на него несколько квитанций. Они расползлись по клеёнке, как карты, которыми жизнь решила сыграть с ними новую партию.

– Это за свет.

– Это коммуналка.

– А это ипотека за второй квартал… – он замолчал, будто понял, что сказал не то, но уже поздно.

Слово «ипотека» ударило Кирилла в голову сильнее, чем он ожидал. Вчера оно было просто тревожным эхом, сегодня – как топор, висящий над дверью.

– Но вы же… – начал он. – У нас же всё было…

Он хотел сказать «стабильно», но язык не повернулся. Стабильность умерла сегодня утром, ещё до того, как он пошёл в парк.

– Было, – сказал отец. – Теперь – нет.

Повисла пауза. Очень долгая, настолько, что Кириллу захотелось что-то сделать: налить воду, взять со стола хлеб, открыть окно. Но ничего не подходило. Любое движение казалось кощунством – как шум в храме.

– Мы… справимся, – наконец сказал он, сам удивившись уверенности в своём голосе.

Папа посмотрел на него так, будто пытался понять: это наивность или попытка спасти всех сразу.

– Как? – спросил он. Не грубо, не обвиняюще – просто по-честному. – На что? Ты сам видел: заказов нет. Не только у тебя – у всех. Город на тормозах. Люди не знают, что будет через неделю. Мы… мы тоже не знаем.

Мама всё-таки сделала глоток холодного чая.

– Мы не хотим, чтобы ты… – она поколебалась. – Чтобы ты тянул всё. Это неправильно.

Кирилл сел напротив.

– Но я же могу. У меня бывает по десять тысяч в день. Бывает же. Были недели…

– Были, – прервал отец. – А сейчас – нет.

Он снова подошёл к подоконнику, будто там мог появиться другой ответ.

Мама взяла одну из квитанций и повернула к свету.

– Эти деньги… эти суммы… они не подождут. У нас накоплений – смешно. И ещё кредиты, и продукты, и лекарства… – голос дрогнул, она прикусила губу.

Кирилл почувствовал, как от этих листков на столе тянет ледяным холодом. Тонкая бумага – а будто свинец.

– То есть… – он сглотнул. – Совсем всё плохо?

Папа тихо рассмеялся. Не от юмора – от бессилия.

– Ещё не совсем, – сказал он. – Но мы уже на склоне. Чуть оступимся – и полетим.

Кирилл не выдержал – встал, прошёлся по кухне. Половицы под ногами скрипели особенно громко, будто тоже нервничали.

Он понял вдруг: проблема не только в деньгах. Дело в том, что его родители – люди, которых он всегда видел надёжными и сильными – сегодня сломались. Не полностью, но трещины пошли.

И он – Кирилл, ночной тусовщик, курьер с мечтами о лёгкой жизни – оказался между ними и их падением.

Это чувство накрыло его так резко, что он остановился, схватившись за край стола.

Мама посмотрела на него – и впервые за вечер не как на сына, а как на того, кто тоже человек, и тоже напуган.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она.

Но в её голосе не было уверенности. Только любовь и попытка закрыть собой пропасть.

Папа сел рядом и потер переносицу.

– Завтра пойдём в центр занятости. Там… говорят, будут какие-то программы. Хоть что-то.

Кирилл хотел сказать «я поеду с вами», но не сказал. Потому что это бы означало признать масштаб беды.

Он только кивнул.

И в этот момент дом – привычный, родной, шумный – стал маленьким, хрупким, как картонная коробка под дождём. И Кирилл понял: напряжение, которое витает в воздухе, – не временное. Оно будет жить с ними теперь. Оно станет частью обоев, запахов, разговоров.

И если вчера его тревога была тонкой, юношеской, то сегодня она обрела форму.

И эту форму звали – страх за близких.

9

Утро началось с редкого для Кирилла ощущения: он проснулся раньше родителей. Не потому, что хотел быть молодцом – просто не спалось. Ночь прошла как-то нервно, будто с ним рядом в кровати ворочалась сама тревога, дёргала одеяло и шептала: «Вставай. Всё плохо».

Он умылся ледяной водой, накинул куртку и вышел из дома раньше восьми. Скутер стоял под подъездом, покрытый тонкой пылью – такой тонкой, что она была почти символической. Всё в городе будто присыпало пылью: новости, лица людей, будущее.

Кирилл открыл приложение – пусто. Даже не «0 заказов рядом», а просто пусто, как будто сервис умер.

Он вздохнул, завёл скутер и поехал по привычному маршруту: сначала к центру, потом к новой пешеходной улице, потом к сетевому супермаркету – там обычно всегда были заявки. Но сегодня… ничего. Ровная, глухая стена тишины.

Город выглядел так, будто его выключили. Звуки стали тише, люди как-то медленнее двигались, а воздух стал более вязким, чем вчера. У каждого второго в руках – бумажка из отдела кадров. У каждого первого в глазах – усталость.

Первым делом Кирилл заехал к небольшой булочной у остановки – та, что «по пути», та, где он иногда заказы брал по знакомству. Хозяйка – тётя Лида – всегда встречала его улыбкой, но сегодня даже не вышла из-за прилавка.

– Кирюша… – сказала она глухо. – Нет работы. Мы с утра на сокращённом режиме. Если так пойдёт… закроемся к концу недели.

Она протёрла витрину, хотя та и так была чистой. Так делают люди, когда не знают, что делать с руками.

– Понял, – сказал Кирилл, чувствуя, что это «понял» – про большее, чем булочная.

Он двинулся дальше. Через дорогу стоял супермаркет – когда-то шумный, яркий, с вечно жужжащим потоком покупателей. Теперь – двери открыты, но дама у входа скучающе облокотилась на тележку. Внутри – пара человек, да и те просто ходят, будто не знают, что им покупать. Денег нет – аппетита тоже.

Кирилл подошёл к старику-охраннику:

– А заказы по доставке? Может, заявки?

– Какие заявки, сынок, – махнул тот рукой. – Люди хлебные крошки считают, а не курьеров вызывают.

И снова – пыль, воздух, тяжелое молчание витрин, которые пустеют быстрее, чем полки.

К полудню Кирилл сделал то, что раньше считал «ниже достоинства»: начал заходить в маленькие магазины пешком, без заявки, и спрашивать, не нужно ли кому что подвезти.

Ему говорили: «Нет, спасибо». «Мы сами». «У нас вообще все заказы отменили». «Сынок, если бы ты знал, как мне самой страшно».

К четырём часам дня у него пересохло в горле – то ли от того, что не ел, то ли от того, что городу действительно стало нечем дышать.

Он сел на скамейку у бывшего торгового центра. Когда-то здесь была жизнь: музыка, реклама, толпы подростков, запах попкорна, визг детей возле батутов. Сейчас – закрытые роллетами магазины, баннеры «аренда», тишина такая, что слышно, как трещит пластик от солнца.

Кирилл снова открыл приложение. Ноль. Округлый, ухмыляющийся ноль.

Он ударил по экрану пальцем – глупо, бессмысленно – но этого хватило, чтобы почувствовать, как в глазах щиплет. Он быстро стёр влагу ладонью.

«Я же… я же нормально жил. Ведь ещё вчера…»

Но сегодня – уже другая страна. Другая реальность. И он в ней оказался безоружным.

Из торгового центра вышла девушка с коробкой. Эту коробку она поставила рядом с мусорным баком и ушла – быстрым шагом, почти бегом. Кирилл увидел на коробке слово «Уволить». Маркером, торопливо, будто на ходу.

Он смотрел на это слово так, будто оно написано для него.

Скутер начал казаться дорогой игрушкой. Телефон – бесполезным экраном. Даже солнце стало будто чужим. Кирилл впервые почувствовал, что всё его прежнее представление о стабильности – это мыльный пузырь, который лопнул за один день.

Он поднялся, заставил себя пройти ещё квартал, заглянул в пару кафе. Но там – те же глаза, тот же надломленный голос: «Извини, парень, не до доставок…»

Ближе к вечеру его накрыло отчаяние – такое тяжёлое, что он сел на бордюр и просто долго сидел, глядя на свой скутер. И на город, который умирал без крика, тихо, как человек, который слишком устал бороться.

Ему вдруг стало страшно идти домой. Страшно показываться родителям ни с чем.

Страшно смотреть им в глаза. Он достал телефон. Закрыл приложение. Открыл снова – будто надеясь на чудо.

Но чудо сегодня тоже уволили.

10

Вечер накрыл город раньше, чем обычно. Солнце будто устало освещать эту тоску и спряталось за дома, оставив улицы в полумраке, где у каждого рабочего – бумага об увольнении, у всех членов его семьи – бессонная ночь впереди.

Кирилл до последнего пытался найти хоть какие-то заказы, но после восьми стало ясно: ничего не будет. Ни одной заявки, ни одного клиента, ни одного чуда.

Он мог бы поехать домой, сесть с родителями за стол, вместе обдумать, что делать… но мысль о том, что он войдёт в квартиру с пустыми руками, становилась невыносимой.

И он сделал то, что умел лучше всего: поехал к Никите.

Бар «Пятый этаж» располагался в подвале старого бизнес-центра – ирония, которую Никита любил подчёркивать:

– Пятый этаж под землёй. Это как наше будущее: чем дольше живёшь – тем ниже оказываешься.

Когда Кирилл вошёл, бар был полупустым. Музыка играла лениво, бармен зевал. На стене вращалась неоновая вывеска – единственное, что ещё казалось живым.

Никита уже сидел у стойки, раскачивая бокал.

– Ну что, мэр доставки, – сказал он, увидев друга. – Как твои дела в царстве банкротства?

– Никит, мне сегодня даже сто рублей не дали заработать, – сипло ответил Кирилл, садясь рядом. – Ни одного заказа. Ноль.

Никита хмыкнул:

– Да у всех ноль, брат. Город – всё. Завод был сердцем, а ему ножом по венам. Теперь будем свидетелями массового кризиса на уровне вот этого бара. – Он показал на стойку, где стояли две миски с бесплатными сухариками. – Экономия. Уже поставили по одной на весь зал. Скоро будут выдавать по три сухарика в руки.

Кирилл устало рассмеялся:

– Ты как всегда.

– Я как всегда – реалист, – Никита поднял бокал. – А ты чего такой… серый? Тебя будто из микроволновки вытащили.

Кирилл обхватил стакан ладонями.

– Родители… без работы. Баланс по кредитам – кошмар. Я должен был… помочь. Хоть что-то заработать. А я сегодня просто ездил… и ездил… и ничего.

– Ну и что? – Никита пожал плечами. – День такой. Завтра – другой. Нельзя же всерьёз рассчитывать на стабильность, ты же знаешь. Город – живой организм, иногда его колбасит.

– Никит, двадцать тысяч человек сегодня получили уведомления об увольнении. ДВАДЦАТЬ. Ты понимаешь, что это?

– Понимаю. Очереди в центре занятости будут, как на «айфон» в первый день продаж.

Он говорил легко, почти играючи – но в глазах была тревога, тонкая, как трещинка в стекле.

– Мне надо найти подработку, – сказал Кирилл. – Любую. Хоть что-то.

– Ты? – Никита прыснул. – Ты что, готов ПАХАТЬ?

– А что делать?

– Я могу кинуть объявление в чат, – Никита достал телефон. – Вдруг кому нужен курьер, водитель, носильщик, телохранитель, личный философ, приглашённый тусовщик? На твой выбор.

Кирилл усмехнулся, но лицо было всё таким же напряжённым.

– Ты смеёшься, а я серьёзно. Если так будет ещё неделю – нам всем крышка.

Никита откинулся на стул и посмотрел на друга внимательнее.

– Кирюх… ты слишком быстро вырос за один день. Тебя вчера ещё заботило только: «хватит ли денег на клуб». А сегодня – «как помочь семье».

– А что мне делать? – голос Кирилла дрогнул. – У родителей глаза как у… людей, которые больше не знают, что дальше. И я… я ничего не могу.

Никита вдруг перестал улыбаться.

– Можешь. Ты можешь быть живым. И можешь искать выход. А не проваливаться в эту яму раньше времени. Город рухнул – да. Но он не исчез. И ты не исчез. Я – тем более.

Он взял его за плечо, сжал.

– Ты не один, Кирюх. И мы что-нибудь найдём. Честно.

Кирилл замолчал. Это «честно» было важно. Впервые за день – что-то внутри него чуть отпустило.

Никита предложил ещё по одной. Кирилл согласился – не потому, что хотел, а потому что хотелось забыть хоть на полчаса.

Ночь тянулась вязко. Никита рассказывал истории – глупые, смешные, какие-то студенческие байки о том, как они однажды залезли на крышу пятиэтажки с литром колы и мечтали о великом будущем. Кирилл смеялся, но будто не до конца – как человек, который одновременно и слушает, и тонет.

К двум ночи они вышли на улицу. Небо было пустым, ни звезды. Кирилл долго не хотел прощаться – это означало ехать домой, в ту квартиру, где воздух стал тяжёлым.

Но деваться было некуда. Он сел на скутер и покатил домой. Ветер бил в лицо, но не освежал – только напоминал, что он жив.

Как и его дом. Дома горел свет. Это уже было тревожно.

Кирилл осторожно открыл дверь – и сразу услышал шаги матери. Она вышла в коридор в халате с усталым, но злым лицом.

– Где ты был? – спросила она тихо. Слишком тихо.

– Мам, я…

– Ты опять по клубам? – её голос дрогнул. – Опять?

– Мам, я был у Никиты. Мы… обсуждали работу, я пытался…

– ОБСУЖДАЛИ? – она вспыхнула, наконец подняв голос. – Когда в доме нет денег, когда мы не знаем, чем платить кредит, ты «обсуждаешь»?!

– Мам, я ищу подработку! Правда!

– В БАРЕ? – крикнула она так, что из другой комнаты показался отец.

Усталый. Убитый новостями. И теперь ещё – этим.

– Мам, я не отдыхал, я думал! Я пытался!

– Ты пытался? – она шагнула ближе. – Кирилл, ты взрослый человек. Нам нужна твоя помощь. Сейчас. Сегодня. А не завтра. А ты приходишь под утро, пахнешь алкоголем и говоришь, что «думал»!

Он хотел ответить. Сказать что-то правильное. Объяснить. Но внутри будто всё оборвалось.

Слова, которыми он оперировал вчера, сегодня стали бесполезными. И он только выдохнул:

– Я старался…

– Мало, Кирилл. Очень мало, – сказала мать. – Мы на краю. А ты… как будто вообще не с нами.

Эта фраза ударила сильнее, чем любая правда про деньги. Она ушла на кухню, не закрывая дверь. Отец посмотрел на сына долгим взглядом – без осуждения, но с усталостью, которая была хуже.

– Ложись спать, – сказал он. – Завтра… разберёмся.

Кирилл прошёл в комнату, сел на кровать и впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему маленьким. Как будто мир снова стал слишком большим. И слишком холодным.

11

1

Городской Совет собрали в спешке – даже кресла не успели протереть: пыль лежала на подлокотниках ровным бархатным слоем, будто место давно пустовало. За длинным столом сидели люди, которые десять лет умели только голосовать «за» и хлопать друг друга по плечу после заседаний. Теперь же все были насторожены, как школьники, оставшиеся без учителя.

Председатель Совета Алексей Генрихович Шатунов вошёл последним. На нём был тот самый тёмно-синий костюм, который он надевал для интервью и торжественных открытий чего угодно – от детсадовской площадки до мусорного контейнера нового поколения. Он сел, медленно оправил рукава и оглядел всех, как будто пересчитывал.

– Коллеги… – начал он мягко, но в голосе слышалось напряжение пружины. – Ситуация, мягко говоря, необычная. С сегодняшнего утра мэр не выходит на связь. Ни его помощник, ни водитель не знают, где он. Телефон отключён. Администрация пуста.

По залу пробежал тяжёлый ропот – будто кто-то открыл окно, и холод вошёл внутрь.

– Мы должны назначить временно исполняющего обязанности, – сказал самый старший член Совета. – Город не может оставаться без руководства. Алексей Генрихович, давайте… это… вы…

Шатунов поднял ладонь. Пальцы у него были длинные и строгие, будто обведённые линейкой.

– Нет, – сказал он быстро, почти резко. – У меня и так «всё на мне». Бумаги, отчёты, связи, жалобы… Я не вытяну ещё и это.

Но глаза его говорили другое. Они блуждали по лицам коллег, оценивая. Он играл скромность так тщательно, будто репетировал перед зеркалом.

– Тогда кого? – спросила одна из депутатов. – Выдвиженцев нет. Никто не готов.

Тут Шатунов чуть наклонился вперёд, сцепил пальцы – как дирижёр перед вступлением струнных:

– Может… стоит попробовать иначе?

– «Иначе» – это как?

– Ну… – он сделал короткую паузу, чтобы притянуть к себе внимание. – У нас ведь кризис. Необычная ситуация. А значит, и решения должны быть необычными.

Он чуть улыбнулся уголком губ – эта улыбка всегда настораживала. Такой улыбкой чиновник смотрит на документ, который уже решил подписать, но притворяется, что ещё читает.

– Иногда городу нужен взгляд со стороны. Человек, который не оброс интересами. Свежий. Из народа, – произнёс он тихо, будто говорил о чем-то слишком важном, чтобы повышать голос. – Тот, кто способен на… неожиданные решения.

– Из народа?! – кто-то фыркнул. – Вы предлагаете поставить «первого встречного» руководить городом?

– Нет, – сказал Шатунов. – Я предлагаю выбрать человека, который… идёт по улице и не знает, что вечером его могут позвать сюда.

В зале повисла пугающая тишина. И только кто-то из чиновников нервно постучал ручкой – так звучит, когда всё привычное начинает рушиться.

Шатунов откинулся в кресле, как бы завершив мысль. И этого было достаточно, чтобы стало ясно: он знает, кого предложит. Просто пока не говорит.

2

Город загудел к вечеру – как тонкий провод под напряжением.

У остановок, в магазинах, на кухнях с синими пластиковыми скатертями обсуждали только одно:

Куда пропал мэр?

Версии множились, как сорняки.

– Сбежал, – уверенно говорила продавщица в хлебном. – Боялся, что его снимут за развал города. Точно уехал за границу.

– Да что ты, – отвечал ей пенсионер с тележкой. – Его… этого… убрали. Не выдержало сердце. Или авария – там трассу опять не ремонтировали.

– Не-а, – шептал пацан у подъезда. – Я слышал: ночью видели машины у администрации. С мигалками. И его увозили.

– Врёшь всё, – вмешивалась соседка, – его в лесу нашли.

Каждый день – новая легенда. Каждый час – новая версия.

Никто не знал правды. И от этого становилось ещё страшнее.

Город жил в ощущении, что руль машины сорвался, а водитель исчез, оставив всех на заносе.

3

Кирилл брёл по городу без цели – руки в карманах, взгляд в асфальт, дыхание короткое, будто лёгкие не до конца раскрываются. Вторые сутки он пытался найти работу хоть где-то: в магазинах, на доставках, у входов в офисы и кафешки. Но город, казалось, одновременно выдохнул и замолчал: заказов нет, люди не нужны, «мы сами едва справляемся».

У «Спара» стоял мужчина лет сорока с ящиком яблок – домашняя торговля, которой раньше никто никогда не занимался. Теперь – пожалуйста. Он выкрикнул Кириллу:

– Работа ищешь?

Кирилл остановился. Сердце дрогнуло чуть-чуть, но сразу затихло.

– Какая?

– Помочь загрузить пару мешков. Сотка.

– Беру.

Мужчина отвернулся к телефону, взял трубку и секундой позже крикнул: