Как творить. Книга-мотиватор для прозаиков, копирайтеров, блогеров, сценаристов

Пройдут десятки лет, а там и сотни, и про него с уверенностью будут говорить: страдал от алкогольной зависимости, биполярного психоза, травматического повреждения мозга, нарциссического расстройства личности. Хотя слежка ФБР, про которую он говорил, оказалась не паранойей, а правдой.

Филологи, как белки, будут прыгать с ветки на ветку, с ветки смысла его романов — на ветку причины его гибели. Читатели вырежут его журнальные фото и уложат в свои папки с газетными вырезками. Но никто не пожалеет его старика, притащившего скелет вместо рыбы. А он так хотел, чтобы не искали дополнительного смысла в его произведениях.

Почему он подвергал себя этому, когда садился за письменный стол и лил слезы на пустой лист бумаги? Разве только из-за того, что не мог написать ни строчки?

И как понять слова Хемингуэя: «Писать надо о том, что знаешь, но писать так, словно открываешь это впервые».

3.

Как исповедоваться перед листом бумаги

Лист бумаги для Хемингуэя как исповедник. И он пишет только правду или ничего.> «Если писатель хорошо знает то, о чем он пишет, он может опустить многое из того, что знает, и, если он пишет правдиво, читатель почувствует все опущенное так же сильно, как если бы писатель сказал об этом. Величавость движения айсберга в том, что он только на одну восьмую возвышается над поверхностью воды».

Наша современница Джулия Кэмерон написала книги «Путь художника» и «Право писать», где протестует против того, как люди бесцельно губят свой талант просто потому, что не искренни сами с собой. А вот способ достучаться очень простой, и в то же время необычный. Она обсуждает проблемы вдохновения и творчества на своем примере. Книгу «Путь художника» она впервые опубликовала за свой счет, и все пошло. Ну почти все…

Если заглянуть в ее творческую лабораторию — мы увидим, как Джулия повесила у себя в кабинете «Доску позора», чтобы вешать листки, несущие всякие проблемы и проблемки. Что в этих списках творится — моего воображения не хватает. Прикрепила листок своих маленьких слабостей — регулярных микро-рекламаций. «Доска позора» — представляю ее в виде куска дерева, отколовшегося во время шторма от мачты корабля. Поболтается на волнах, доплывет до берега и раскроет тайну твоего творческого шторма.

4.

Как раскрыть свои секреты

Люди просто обожают секреты, тайны, загадки. Но будни как ластиком по бумаге стирают острые контрасты неизведанного. Играя на человеческом любопытстве, наши истории гуляют по бумаге — мы авторы собственной жизни и пора нам в дорогу, иначе поезд тронется с перрона без нас, а в нем уедет наша история.

ВЫХОДИТЬ ИЗ ТУПИКА, КАК ФЕДЕРИКО ФЕЛЛИНИ

«Если вы зашли в тупик, отойдите от стола. Пройдитесь, примите ванну, поспите, испеките пирог, порисуйте, послушайте музыку, помедитируйте, сделайте зарядку. Что бы вы ни делали, не сидите там, хмурясь над проблемой. Но не звоните никому и не отправляйтесь на вечеринку. Если вы это сделаете, слова других людей заполнят то место, где должны быть ваши заблудившиеся слова. Откройте для них проход, создайте место. Будьте терпеливы».

Хилари Мантел, британская писательница и критик, лауреат «Мужского Букера»

1. Работа над фильмом «Восемь с половиной» превратилась в методику выхода из творческого кризиса

С Федерико Феллини произошел такой случай. Он собрался писать сценарий и попал в глубокий творческий кризис. Представьте себе — вы едете купаться на пляж и попадаете в снежный буран. Что-то вроде этого.

Он хотел отказаться от проекта и даже начал писать покаянное письмо продюсеру, но в этот момент технические сотрудники студии пригласили его отметить начало работы над новым фильмом. Феллини понял, что не сможет оставить людей без работы, и решил провести психоаналитический сеанс — сделать фильм о самом себе — режиссере, который хочет снять фильм, но не может выйти из творческого тупика. Получился сценарий фильма «Восемь с половиной».

Главный герой — режиссер Гвидо Ансельми (снова Марчелло Мастроянни) — перед съемками едет на курорт, чтобы поработать над сценарием. Но вместо уединения его ждет вихрь всплывающих и исчезающих образов — актеры, их агенты, старые друзья, коллеги, жена, любовница, мать, давно умерший отец. Гвидо, а вслед за ним и зритель перестает видеть грань между реальностью и иллюзией: Феллини делает переходы между реальным и ирреальным почти неразличимыми. По сути, зритель оказывается у героя в голове, а на экран выплескивается поток сознания режиссера. Этот эстетический эксперимент перевернул представления о возможностях кинематографа.

2. И еще!

«В процессе работа очень быстро дичает. Она очень быстро приходит в дикое состояние… это лев, набирающий силу. Вы должны ежедневно наносить ему визиты и каждый раз заново подтверждать свое превосходство над ним. Если вы пропустите день, вы справедливо будете бояться открывать дверь в его вольер. Смело войдите туда и крикните „Симба!“»

Энни Диллард, американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии

Пропустишь денек — и этот лев тебя сожрет. Да уж!

ВЕСТИ ЛЮБЫЕ ЗАПИСИ И КОПИТЬ ИХ, ЧТОБЫ РУКА ПО ПИСЬМУ НЕ СКУЧАЛА, А ГЛАЗ РАДОВАЛСЯ КОЛЛЕКЦИЯМ СЛОВ

Подход к работе с текстом для меня имеет ряд принципов.

1. Начинать независимо ни от чего

65 — возраст Лоры Инглз Уайлдер, опубликовавшей свою первую книжку, повесть «Маленький домик в Больших Лесах» — о жизни двух маленьких девочек — Мэри и Лоры и о приключениях их отца, деда и прадеда — охотников и фермеров — в дремучих лесах штата Висконсин.

После выхода небольшая книжка никому не известной пожилой дамы, жены миссурийского фермера, вновь родилась, но в этот раз знаменитой.

…Я заболтался. Я вижу, что все давно пишут свои истории. Зажгу свечу. Работайте, пока тень от свечи падает на ваш белый лист.

2. Вести записи, не задумываясь о последствиях…

Это значит понимать, что ты в группе риска. Что последняя твоя книга останется незавершенной.

Разве не знал об этом Бальзак, у которого были проблемы с сердцем, лишний вес, перегрузки за работой и десятки чашек кофе в день? Знал.

«Человеческая комедия» Бальзака состоит из 91 законченного и 46 незаконченных романов.

Если бы он стремился заканчивать начатое, то потратил бы больше времени на те 46 незаконченных, — что-то бы завершил, но тогда законченных романов по итогу было бы значительно меньше 91. Ибо то, что давалось легко, отнимало меньше времени, чем то, что не давалось. У Бальзака есть истории, когда замысел не пошел дальше заголовка.

То есть по итогу Бальзак меньше бы создал произведений.

А вот то, что не идет, — надо откладывать, где-то предчувствуя, что последний роман ты не завершишь. Заметим, это не удалось даже Достоевскому, Кафке и Набокову.

Пушкин едва успел сделать набросок…, всего несколько страниц большого романа «Русский Пелам», не дописал такие вещи, как «Арап Петра Великого», «Дубровский».

Подобные истории случились с Лермонтовым и Чеховым.

Франсуа Рабле так и не успел закончить и опубликовать последнюю часть романа «Гаргантюа и Пантагрюэль». Оноре де Бальзак не дописал роман «Крестьяне». Михаил Булгаков не закончил «Мастера и Маргариту». Рэй Брэдбери — роман «Маски». Романы завершали другие, по черновикам, фрагментам рукописей, а где-то с привлечением фантазии.

А вот еще Стивен Кинг хочет что-то добавить.

«Я не готовлюсь к написанию книг. Не просиживаю в библиотеках, не делаю выписок, ничего нигде не подчеркиваю. Я просто сажусь и пишу гребаные слова. Называйте меня колбасником. Да, я долбаный колбасный писатель. То, что я пишу, — это колбаса. Сел и съел. Я признаю это и не принимаю никаких претензий: ведь я никогда не выдаю свою колбасу за белужью икру».

3. Складывать копилку литературного материала

«Прежде чем вплотную сесть за большую работу, я накапливаю строительный материал — факты, поступки, меткие слова, наброски природы, детали для портретов, мысли. Пока мои действующие лица не начнут действовать в заданной им обстановке, я оборачиваюсь своим заготовленным материалом».

П. А. Павленко

По-разному происходит накопление. У Юрия Олеши роман так и не получился. А другой писатель, скажем, Бабель, сложил роман из рассказов. Гончаров свои заметки после кругосветного путешествия сложил в роман «Фрегат Паллада». Черновики Булгакова усилиями его жены Елены стали романом «Мастер и Маргарита».

Любые записи нужно превращать в жанры. Михаил Светлов на склоне лет начал писать цикл «Взрослые сказки» (они же «Повзрослевшие сказки»). Успел написать только пролог и часть первой из десяти сказок. Как поздно автор взялся за эту идею!

4. Перечитывать, чтобы вспоминать отдельные факты

И меня успокаивает Ричард Бах, да-да, автор той самой «Чайки по имени…»

Он кое-что написал в своей книжке «Мост через вечность»:

«Записи напоминают. Они помогают мне вспомнить, что я турист на Земле, напоминают мне о тех забавных обычаях, которые здесь бытуют, о том, как мне здесь нравится».

«В конце каждого месяца я перечитываю их, стараюсь услышать то, о чём они говорят мне. Возможно, что некоторые из них выльются в рассказ или книгу, а может быть, и нет».

НАБЛЮДАТЬ, КАК ЧЕХОВ

Михаил Осипович Меньшиков о Чехове:

«Художественная память его была невероятна. Чувствовалось, что он наблюдает постоянно и ненасытно: как фотографические аппараты, его органы чувств мгновенно закрепляли в памяти редкие сцены, выражения, факты, разговоры, краски, звуки, запахи. Нередко в разговоре он вынимал маленькую записную книжку и что-то отмечал: «это нужно запомнить».

Александр Иванович Куприн о Чехове:

«Я не хочу сказать, что он искал, подобно другим писателям, моделей. Но мне думается, что он всюду и всегда видел материал для наблюдений, и выходило у него это поневоле, может быть часто против желания, в силу давно изощренной и никогда не искоренимой привычки вдумываться в людей, анализировать их и обобщать. В этой сокровенной работе было для него, вероятно, все мучение и вся радость вечного бессознательного процесса творчества».

Для чего наблюдал Чехов?

Может, Бунин знает?

«Все выкапывал человеческие мерзости! Противная эта склонность у него, несомненно, была», — скажет о нем Бунин.

ВЕСТИ ЗАПИСНУЮ КНИЖКУ КАК МАРК ТВЕН, ЧЕХОВ, МОЭМ

Записная книжка Марка Твена, Чехова, Моэма оказалась самой захламленной кладовкой.

Она сообщает о писателе больше, чем он сам мог догадаться.

Вести записную книжку или блокнот — это не то же самое, что вести дневник. Далеко не то же самое. Дневник и блокнот: разные цели, разные записи, и ты в них разный.

В записной ты все собираешь, как Плюшкин. В дневнике отмечаешь события жизни. Делаешь их значительными, как работник сейсмической станции.

Когда я собирал сведения о дневниках писателей, то пришел к этой мысли. Да, эти небольшие листы блокнота терпеливы к твоим каракулям, но и мстительны, — потом я могу разобрать жалкую долю того, что было внесено.

Самодельный блокнот по легенде возник в руках Марка Твена, скрепившего отрывные листки вместе. Марк Твен с молодости развивает привычку «писать на коленке». Будучи репортером нескольких газет, он готовит путевые очерки о пароходном круизе по Европе, Российской империи и Ближнему Востоку.

Далее мастера взялись исполнять заказы на штучное изготовление блокнотов, и пошло-поехало. В руках путешественников XIX века можно было увидеть блокноты для записей с переплетом черного цвета из крепкой ткани — молескина.

Интересно, догадывались ли Сартр, Хемингуэй и Пикассо, что их блокноты перекочуют на музейные стенды.

Сегодня я с горечью понимаю, что безвозвратно утрачен блокнотик мамы, который она как-то раскрыла перед моим носом, и там поперек разворота была наклеена широкая полоска бумаги с неразборчивой надписью, сделанной торопливым почерком. Мама сказала, что это записка Беллы Ахмадулиной, написанная маме за ресторанным столиком в московском Доме литераторов на Поварской улице. Дословно не помню, но смысл записки заключался в том, что Белла с мамой, как литератором, трудится на одном поприще.

Записные книжки… Знаю, у писателей есть свои ноу-хау, как максимум выжать для будущего рассказа или романа.

— Томас Вулф. За свою короткую жизнь (умер в 38 лет) он успел написать четыре романа, рассказы и пьесы (он писал по 20—30 тысяч слов ежедневно). Его проза многословна, и основным источником был блокнот, где записана такая фраза: «Жизнь сама по себе и не прекрасна и не ужасна — она попросту подобна огромной волне, перекатывающейся через нас».

— Марк Твен. У меня такое впечатление, что блокнот для автора романов про Тома и Гека, экс-лоцмана на Миссисипи Марка Твена был маленькой редакцией, в которую он заносил прежде всего свой юмор. Ведь газетчиком, наблюдателем повседневной жизни он чувствовал себя более, чем кем-либо другим.

— Вот парочка фраз старика Клеменса, как его называли.

«Сегодня нашелся старый знакомый. Пока еще не было такого места, где я не нашел бы знакомого».

«Если вы в темноте примете свою жену за грабителя и выстрелите, вы ее непременно убьете; если это в самом деле грабитель, промахнетесь наверняка».

— Кстати, аналогичный подход был у Ильи Ильфа, давшего в блокноте описание одного звука: «Низкий, страстный голос унитаза».

— Сомерсет Моэм, пожалуй, как и его коллега по цеху Александр Дюма, был плодовит (78 книг), путешествовал, слыл любителем приключений, тайн и любовных похождений, но в отличие от гедонистически настроенного француза, он был агентом британской разведки, и свою страстность, ранимость и эмоциональность скрывал под маской типичного сухаря-англичанина. Но где-то он должен был быть откровенен. А где, как не в Записных книжках, изданных еще при его жизни, в 1949 году? В своем блокноте писатель философствует с применением изящных метафор, да еще добавляет себе ролей, скажем, философа и художника.

— Ничто так не способствует перемене взглядов, как любовь. Ведь новые взгляды — это в большинстве своем новые чувства. И возникают они под действием не размышлений, а страсти.

— Художник — одинокий волк. У него свой особый путь. И если стая изгоняет его, ему это во благо.

— О записных книжках А. П. Чехова не знает, наверное, только тот, кто прогуливал школу.

— Чехов создал из записных книжек кладовые для инструментов творчества. В свою первую, «творческую» книжку писатель заносил остроты, шутки, каламбуры, мысли и все, что могло бы пригодиться ему для будущих произведений, но этим не ограничивался. Иной ценитель прекрасного вздрогнет, читая, например, такие мирно соседствующие строки:

«Человечество понимало историю, как ряд битв, потому что до сих пор борьбу считало оно главным в жизни. Приехали в Вену. Stadt Frankfurt. Холодно. Понос».

Вторая и третья книжки — напротив, больше «деловые», но с вкраплениями творческих заметок. Многие из таких записей — что-то вроде костяков будущих произведений, точки, смысловые центры, которые впоследствии «раскручивались» (или так и оставались «лежать») в его рассказах, повестях и пьесах. Например: «Праздновали юбилей скромного человека. Придрались к случаю, чтобы себя показать, похвалить друг друга. И только к концу обеда хватились: юбиляр не был приглашен, забыли». Или: «Он оставил все на добрые дела, чтобы ничего не досталось родственникам и детям, которых он ненавидел».