Сага о ночной Волчице

Но слово, данное себе в тишине погреба, трещало по швам под давлением инстинкта. Но клятвы, данные в темноте ночи рассыпались под натиском инстинкта убийцы.

Именно в таком состоянии, на грани срыва, она набрела на них. Сначала запах дыма, жареного мяса и немытых тел донесся до нее за несколько сот метров. А под ним – сладковатая, пьянящая нота человеческой крови. Но не чистая – прокисшая, испорченная, пахнущая страхом, жестокостью и злобой.

Она подкралась к поляне, скрывшись за стволами деревьев. На лесной поляне горел костер и вокруг него сидели пятеро. Не путники, нет – разбойники. Их одежда была грязной и рваной, лица обветренными и жестокими. Оружие – топоры и ножи, разбросанные рядом. К дереву был привязан старик. Лицо его было разбито в кровавое месиво, седая борода слиплась от запекшейся крови, одежда порвана.

– Ну что, старый хрыч, – сипло говорил один, вертя в руках окровавленный нож. – Где припрятал деньги? Дочь твою мы уже нашли… жаль, что долго не продержалась. Может, хоть ты поумнее будешь?

Старик что-то прошептал, может молитву, может проклятие. Бандит засмеялся и плюнул ему в лицо.

Анна замерла. Голод в ней взревел, как волк, почуявший легкую добычу. Ее хрупкий, наспех слепленный кодекс нашел свое оправдание.

Они не люди, – пронеслась мысль в ее голове, и в ней было жуткое грязное облегчение. Они – мусор. А я.… я буду санитаром.

Это была ложь. Сделка с собственной совестью. И она с жадностью ухватилась за нее.

Ее губы растянулись в улыбке, лишенной всего человеческого. Появился хищный оскал. Синий свет вспыхнул в глазах, затуманивая разум. Страха не было, остались только ярость и.… предвкушение.

Она перестала прятаться и вышла из тени деревьев на свет костра. Ее бледная фигура в окровавленном платье была похожа на призрак.

Бандиты замерли, уставившись на нее. Мужик с ножом, медленно поднялся.

–О-о! Лесная фея к нам пожаловала! – ухмыляясь и оглядывая своих товарищей, заговорил он. – Иди к нам, красотка, погреем…

Он не договорил.

Анна не побежала, она просто оказалась перед ним. Ее рука, словно клинок, вонзилась в его грудь, прошла сквозь мышцы и ребра, и вышла со спины, сжимая в своих пальцах все еще трепещущее, теплое его сердце. Он успел издать лишь короткий вздох, прежде чем его глаза остекленели.

Она выдернула руку и отшвырнула окровавленный комок в сторону. Тело бандита рухнуло на землю.

Наступила секунда полной тишины. Потом все завертелось.

С криками ужаса остальные четверо схватили оружие. Самый крупный, с топором, бросился на нее с воплем. Анна не стала уворачиваться, она встретила его атаку, поймав древко топора на лету и с легкостью вырвав его из его рук. Прежде чем он успел опомниться, ее пальцы впились в его горло и сомкнулись с хрустом ломающейся шеи. Он захрипел, захлебываясь собственной кровью, и упал.

Она наслаждалась каждым их криком, каждым всплеском страха, который она чувствовала. Это была не охота. Это было очищение.

Двое кинулись на нее с разных сторон. Она провернулась, ее рука описала короткую дугу, и ее острые когти рассекли горло одному, а затем второму. Фонтаны алой крови брызнули на траву. Разбойники упали, захлебываясь и дергаясь в предсмертных судорогах.

Четвертый, более трусливый парнишка с испуганными глазами, бросился бежать. Анна позволила ему отбежать на два десятка шагов, наслаждаясь его паникой. Потом подняла с земли лук, натянула тетиву с такой силой, что дерево затрещало и выпустила стрелу. Та пробила беглеца насквозь, и он рухнул лицом в грязь, не издав ни звука.

Остался последний. Молодой, юнец, с перекошенным от ужаса лицом, упал на колени.

–Нет… пожалуйста… я.… я всего лишь…

Она присела перед ним на корточки. Ее синие, светящиеся глаза впились в его перепуганные.

–Всего лишь что? – ее голос был шепотом, полным насмешки. – Помогал мучить стариков и девушек? Всего лишь?

Она провела окровавленным пальцем по его щеке, оставив красную полосу.

–Не плачь. Всё равно уже не поможет.

Ее рука впилась в его волосы, запрокинув голову. Она видела, как в его глазах отражаются ее синие огни – последнее, что он видел в этой жизни. Потом ее клыки вонзились в его шею.

Это было не так как с мародером. Тогда это был животный порыв, теперь – осознанный выбор, насколько это было возможно. И от этого кровь была слаще в тысячу раз. Она пила долго, пока его тело не стало легким и холодным, а ее собственное не наполнилось до краев ликующей, темной силой.

Она отпустила его, и он беззвучно упал на землю.

Тишина. Лишь потрескивание костра и тяжелое дыхание старика. Анна подошла к нему. Он смотрел на нее с благоговейным ужасом, не в силах вымолвить ни слова. Она взглянула на веревки, связывавшие его, и просто провела по ним когтем. Пенька разлетелась, как гнилая нитка.

Она промолчала. Даже не взглянула в его глаза. Просто повернулась и медленно зашагала прочь с поляны, оставляя за собой пять трупов, лужи крови и старика, который до конца своих дней будет рассказывать историю о демоне-спасителе, явившемся из чащи.

На краю леса Анна остановилась, обернулась. Ее взгляд скользнул по бойне и в нем не было ни капли сожаления. Только холодное удовлетворение, будто она выполнила грязную, но необходимую работу.

Вот он, мой кодекс, – подумала она, чувствуя, как темная сила пульсирует в ее жилах. Я не убиваю людей. Я убираю мусор.

И впервые с того самого вечера – момента ее пробуждения – ее улыбка не была саркастичной, кривой, она была сытой и очень, очень довольной.

Глава 7. Маска Сарказма

Она уходила прочь от поляны, оставляя за собой запах крови. Сила, горячая и липкая, заполняла ее до краев. Каждый мускул пел, она чувствовала себя не просто сытой – она чувствовала себя… живой. И в этом была какая-то поганая черная ирония.

Когда адреналин начал отступать, на его место пришло другое. Тихая, пронзительная боль, которая была уже знакома. Не физическая – с ней было покончено навсегда. Боль от воспоминаний, которых не вернуть. От понимания, что она только что наслаждалась убийством.

«Ах, какие мы нежные, – тут же прозвучал в ее голове новый, скользкий голос. – Упиваешься силой, а потом рыдаешь? Умора. Как по-человечески».

Анна остановилась, оперлась рукой о ствол старого дуба. Она вонзила в его кору когти, чувствуя, как она крошится под ее пальцами.

«Я не рыдаю», – мысленно парировала она.

«Нет? А что это за гаденькое чувство вины скребется у тебя внутри? – не унимался внутренний насмешник. – Папочка бы не одобрил. Его милая, добрая дочка, разрывающая людей на части как бумагу. Хотя… кто его знает, может, он втайне гордился бы? В нашем мире доброта – это роскошь для тех, у кого есть каменные стены и острый меч. А у нас, моя дорогая, нет ни того, ни другого. Только когти и голод».

Она выдернула когти из дерева, смахнув щепки. Этот голос… был мерзким, циничным, но в его яде была какая-то своя кривая правда. Это был идеальный щит. Если позволить себе думать, как жертва, как несчастная девушка, с которой случилось ужасное – можно сойти с ума. Если же она примет это, превратит в оружие, в броню…

«Ладно, – прошептала она, и ее губы изогнулись в улыбку, не имеющую ничего общего с радостью. – Давай на чистоту. Ты – монстр. Красивый, смертоносный и бессмертный. У тебя есть сила, чтобы вершить… что? Добро? Зло? Какая разница. Справедливость. Это звучит лучше. Благороднее».

Она посмотрела на свои руки, они уже были почти чистыми – она вытерла их о мох, с неожиданной для себя брезгливостью.

«Ты пьешь кровь. Отлично. Мир полон отбросов, чья кровь только портит этот мир. Ты оказываешь всем услугу, очищая его. Ты – санитар леса. Только с эстетикой и без зарплаты».

Мысль заставила ее тихо хмыкнуть. Звук был хриплым, но уже не чужим.

«Солнце жжет кожу. Прекрасно. Кто в здравом уме вообще любит это слепое, наглое светило? Оно сушит кожу, слепит глаза, заставляет потеть и привлекает мух. Ночь… вот настоящая стихия. Элегантная, таинственная, честная».

Она снова зашагала, и ее походка изменилась – стала более раскованной, уверенной, с налетом показного высокомерия. Маска сарказма и цинизма прилипла к ее лицу, становясь щитом. Под ним все еще шевелилось что-то ранимое, но она давила это безжалостно, как давят букашку.

«И последнее, – подвела она итог своему внутреннему диалогу, глядя на восходящую луну. – Ты одинока. Все тебя либо боятся, либо хотят убить. Идеальные условия. Привязанности – это слабость, любовь – яд, а у меня и так достаточно токсинов в крови».

Она шла, и ее тень, длинная и угловатая, тащилась за ней по лесной тропе. Она больше не была Анной из Ольхового Кряжа, она становилась кем-то другим, кем-то, кто сможет вынести эту вечность, не сломавшись, кем-то опасным, язвительным, сексуальным и циничным.

«Да, – окончательно решила она, переступая через валежник с грацией пантеры. – Так гораздо, гораздо веселее».

Глава 8. Тень Колдуна

Убежище она нашла в пещере, скрытой за высокой травой и вьюнами, которую обнаружила случайно. Внутри было сухо, прохладно и тихо. Идеальная нора для зверя. Для нее.

Сила, выпитая из тех подонков, все еще горела в ее жилах, как хорошее вино. Она сидела, прислонившись спиной к стене, и наблюдала, как луна заливает серебристым светом вход в пещеру. Спать не хотелось, но сознание становилось вязким как смола, где мысли текли с трудом, но воспоминания всплывали с пугающей четкостью.

И из этого полузабытья проступило Его лицо. Не как смутный образ кошмара, а в деталях: бледное, как у трупа, с насмешливо изогнутыми губами; глаза – две черные дыры, в которых тонул свет и надежда. Морвен.

«Добро пожаловать в вечность, дитя мое».

Его голос прозвучал в ее сознании так же ясно, как в тот роковой миг. Он не просто убил ее, он осквернил, превратил в вампира, в пародию на самого себя. Он отнял все: семью, дом, солнце, человечность, даже право на слезы.

Ярость, внезапная и удушающая, вскипела в ней. Она вскочила, ее пальцы впились в каменную стену, оставляя глубокие борозды. В глазах вспыхнул тот самый синий кошмар.

«Морвен, – его имя вырвалось у нее сквозь стиснутые зубы. – Сука!»

Она начала метаться по пещере, как волчица в клетке. Ее тело, такое сильное и быстрое, было бесполезно против призрака из ее памяти.

Он где-то там. Дышит, ходит, делает то же самое с другими. Пока я здесь в лесу играю в судью с отрепьем, он строит из себя бога на моих костях, возводит трон из черепов…

Мысль обожгла, как раскаленная игла. Вся ее охота, весь ее жалкий кодекс – все это было просто самообманом. Пока она упражнялась в морали, истинное чудовище, породившее ее, оставалось безнаказанным.

«Нет, – прошипела она, останавливаясь посреди пещеры. Ее грудь вздымалась, хотя дыхание ей было не нужно. – Нет, так не пойдет».

Она подошла ко входу в пещеру, раздвинула вьюны и посмотрела на звезды. Где-то под этим же небом был и он. Возможно, в замке, уставленном черепами, возможно, в другом селении, выжигая жизнь с бессмысленной жестокостью.

Все внутри Анны сложилось. Раньше она была просто выживающим монстром, который пытается не сойти с ума, теперь у нее появилась цель: твердая как камень, навязчивая и ядовитая как змея – Месть. Не просто желание убить, а стереть в пыль, заставить его почувствовать хотя бы тень того ужаса и боли, которые чувствует она. Вырвать у него эту проклятую вечность и растоптать на его глазах.

«Ладно, клоун, – ее голос прозвучал тихо и обманчиво спокойно. – Ты сделал из меня оружие. Что ж, посмотрим, насколько хорошо ты подготовлен к тому, чтобы быть мишенью».

Она повернулась, шаги стали твердыми, уверенными. Она вышла из пещеры и, не оглядываясь, зашагала прочь от леса, что скрывал руины Ольхового Кряжа. Она не знала, куда идет. Но она знала, кого ищет.

Ее дорога вела в неизвестность, навстречу слухам, страхам и темным углам мира, где могла таиться тень колдуна. Но тень колдуна теперь была и внутри нее, и она будет следовать за ней, куда бы та ни вела.

«Ищи меня, Морвен, – подумала она, и на губах застыла та самая, холодная и опасная улыбка. – Теперь я буду охотиться на тебя».

Глава 9. Ночная Странница

Первые лучи восходящего солнца обожгли ее кожу моментально. Даже этот косой предрассвет был ей врагом. Анна метнулась в чащу, наткнулась на яму под буреломом, где под толстым слоем листьев царила ночь. Там она и замерла. Ее сознание угасло как свеча на сквозняке, не оставив даже снов.

Ее разбудила ночь. Полная, безлунная, бархатная тьма, ставшая ее новой стихией. Она выползла из своего укрытия, отряхивая с платья сухие листья и землю. Ветер донес новые запахи – дым очагов, запах скота и людей. Где-то в недалеко копошилась целая деревня.

Деревня Глуховье раскинулась в долине внизу. Несколько десятков деревянных домов, мельница на речке и, что самое главное, таверна, из трубы которой валил густой дым. Окна светились тусклым желтым светом – для ее глаз, привыкших к кромешной тьме, они сияли ослепительно, как окна в ад.

«Ну что ж, за работу», – подумала она безо всякого энтузиазма.

Анна обошла деревню по краю леса, выискивая уединенное местечко. На самой ее окраине стояла полуразрушенная заброшенная часовня рядом со старой мельницей. Ее колесо давно сгнило и застыло, сама постройка кренилась набок, будто пьяная. Идеально.

Проскользнув внутрь через дыру в стене, она почуяла запах затхлости и пыли. Мышиный писк тут же затих. Анна забралась на чердак, под самую крышу, где в груде старых мешков можно было устроить нечто вроде логова. Отсюда, сквозь щели в кровле, была видна вся деревня Глуховье и дорога.

Когда последние огни в домах погасли, и деревня погрузилась в сон, она вышла из своего укрытия наружу. Она не надеялась найти тут Морвена, но шепоты… слухи разносятся очень далеко как пыль. И в этой пыли может затеряться золотая песчинка.

Таверна «У Пьяного Вепря» еще не угомонилась. Из-под закопченных стекол доносился хриплый смех и гул голосов. Анна выбрала тень под огромным старым вязом напротив входа. Она слилась с ней, став неотличимой, лишь два призрачных синих огонька мерцали в глубине, если бы кто-то посмотрел очень внимательно.

И она слушала. Ее слух, обостренный до сверхъестественной остроты, выхватывал из общего гама обрывки фраз.

«…говорят, опять стадо коров перерезали… не волки, нет… зверь какой-то, говорит Гаврила, следы невидные…»

«…а у них в Кузьмино мост рухнул, ночью, ни с того ни с сего… нечисть, не иначе…»

«…налоги опять повышают… если так пойдет, зимой с голоду помрем…»

Чушь, болтовня, деревенские суеверия и бытовые жалобы. Ничего полезного. Разочарование начало подкрадываться к ней, холодное и тошнотворное.

И тогда она уловила другой разговор. Тихий, на грани шепота, за углом таверны, где двое мужчин курили.

«…не просто бандиты, слышал я.… у них есть знак. На плаще вышит – Глаз в треугольнике».

«Молчи, дурак! Мало ли что…»

«Да я никому… Но Степан, который бежал из Ольхового Кряжа, говорил, там у колдуна того, Морвена, такова метка была…»

Морвен.

Имя прозвучало как удар грома в тишине ее разума. Синий свет в ее глазах вспыхнул ярче. Анна напряглась.

«…и теперь эти шайки по всему краю рыщут… словно ищут что-то. Или кого-то».

«Хватит страшилки травить… пойдем, пиво стынет».

Шаги затихли. Анна осталась в тени, переваривая услышанное: «глаз в треугольнике», шайки, рыщущие по краю. Ищут меня?

Может и ее.

Уголек надежды тлел в груди. След едва уловимый, но он был. Она посмотрела на спящее Глуховье, на темные окна деревни, на свою старую мельницу, и впервые за многие ночи ее саркастичная улыбка не была фальшивой.

Охота началась по-настоящему. И первая дичь – не люди, а информация. И она знала, где ее искать – в шепотах пьяных мужиков, в страхах, в ночных кошмарах. Она будет собирать их по крупицам, пока не сложит дорогу прямо к его порогу.

Глава 10. Незримый Защитник

Следующие несколько ночей Анна провела, сливаясь с пейзажем Глуховья. Она стала призраком, тихим скрипом половицы, внезапным холодным дуновением за спиной у тех, кто решался засидеться в таверне допоздна. Ее острый слух вырисовывал портрет деревни со всеми ее язвами.

Староста деревни, Глеб, оказался не просто сборщиком податей – он был паразитом, высасывающим последние соки из без того бедствующей деревни. Он прикарманивал средства, собранные на ремонт колодца, обложил непосильным налогом вдов и сирот, а тех, кто жаловался, его двое прихвостней – братья Кузьмичи – жестоко избивали и убеждали платить. Люди боялись их больше чем урагана.

Именно Кузьмичи, сидя в таверне, проболтались о том, что завтра ночью Глеб заберет у вдовы Марины ее единственную корову – последний источник пропитания для нее и троих детей. Повод стандартный – неуплата налога.

«Ну что ж», – подумала Анна без всякого пафоса, будто составляя список дел. «Для меня есть работенка».

Она не испытывала благородного порыва, это была холодная расчетливость. Такие, как Глеб, разлагали все на своем пути. Убрав их, она не творила добро – она расчищала завал. И, возможно, сеяла семена легенды, которая рано или поздно достигнет ушей Морвена.

В ту ночь, когда Глеб и братья Кузьмичи, пошатываясь и посмеиваясь, поплелись к хлеву вдовы Марины, Анна уже ждала их там.

Она выбрала для встречи узкий проулок между амбарами, через который они должны были возвращаться обратно, таща свою «добычу». Луна скрылась за тучами, и тьма была абсолютной. Для всех, кроме нее.

Она слышала их приближение: тяжелое, пьяное дыхание Глеба, грубый смех братьев, испуганное мычание коровы.

–Тащи, не отставай! – сипел Глеб. – Завтра сдеру с нее три шкуры, будет знать, как долги не отдавать!

Они вошли в проулок. Анна вышла из полумрака, с которым сливалась воедино, и встала перед ними, перекрыв выход. Ее бледное лицо и сияющие в темноте синие глаза были единственными светящимися точками в кромешной тьме.

Хохот братьев оборвался на полуслове.

–Что за… – начал один из Кузьмичей.

Он не успел договорить. Анна не напала сразу. Она была сдвигом реальности – возникла рядом с ними. Ее рука мелькнула, и один из братьев, Петр, громко вскрикнул, хватая себя за шею. Из-под его пальцев хлестнула красная жидкость. Она не перерезала ему горло – она его вырвала вместе с языком, быстро и неэстетично.

Глеб замычал и отшатнулся от ужаса. Второй брат, Федор, с пьяным воплем выхватил нож и замахнулся. Анна поймала его руку в воздухе и сжала. Кости запястья затрещали, превратившись в труху. Нож упал на землю. Прежде чем он успел вскрикнуть, ее вторая рука впилась ему в горло, но не разорвала его, а сдавила, точно удав. Он затрепыхался, как рыба на берегу, беззвучно ловя воздух ртом, лицо начало багроветь.

Глеб, обернувшись, попытался убежать. Анна позволила ему сделать три спотыкающихся шага. Потом бросила в его спину нож Федора. Орудие вонзилось в его спину с глухим, влажным звуком. Глеб рухнул на колени, захрипел и замер не в силах пошевелиться.

Все это заняло несколько минут.

Анна подошла к Глебу. Он лежал, выкатив глаза полные животного ужаса. Она наклонилась над ним, ее синие глаза горели в сантиметре от его лица.

–Слышишь меня? – прошептала она, ее голос был сладок, как мед. – Ты топишь деревню в грязи. Пора мне делать уборку.

Ее рука легла ему на грудь, пальцы впились в плоть и прошли сквозь ребра. Он забился в последней, беззвучной агонии. Она сжала его еще трепещущее сердце и вырвала его из грудины с мокрым, отрывистым звуком.

Она встала, держа в руке этот окровавленный комок. Федор, уже синеющий от удушья, смотрел на нее, застыв в предсмертном ужасе. Она швырнула сердце Глеба прямо в его лицо.

–Держи. Твоя доля.

Затем на просто наступила ему на шею ползущему Петру. Раздался глухой хруст в ночной тишине.

Тишина. Лишь испуганное мычание коровы.

Анна огляделась: три трупа и огромная лужа крови. В воздухе повис запах смерти. Она макнула палец в лужу крови и нарисовала на стене амбара большой, грубый знак – след волка. Не послание – предупреждение.

Она отпустила корову, шлепнув ее по крупу, и та помчалась прочь, обратно к своему хлеву.

На следующее утро деревня проснулась с криками. Ужас, смятение, а потом… тихая, сдержанная радость: «Ночная Волчица. Это она. Она наказывает злых».

Анна, прячась на своем чердаке и слушая эти шепоты, чувствовала не торжество от проделанной работы, а холодное удовлетворение: один мусорный бак опустошен. Деревня вздохнула свободнее. А ее легенда сделала первый, робкий шаг в мир.

Она свернулась калачиком в своем гнезде из мешков, уткнувшись лицом в колени. Голод был утолен. Цель – на шаг ближе.

«Шепчитесь, люди, – думала она, закрывая глаза. – Складывайте свою легенду. Чем громче вы будете шептать, тем скорее он услышит».

Глава 11. Шепот в Темноте

Слух о том, что сделали с Глебом разнесся по Глуховью быстрее весеннего паводка. Анна, затаившаяся на чердаке, слышала все: страх, смешанный с надеждой, недоумение и это имя – «Ночная Волчица». Его произносили шепотом, украдкой. Оно начало жить еще до того, как она покинула это место.

Она слушала и чувствовала не гордость, а мрачное подтверждение, что она стала реальностью, неким уравнителем в мире, где официальная власть была либо слаба, либо прогнила.

Но Глуховье было лишь первой остановкой. След Морвена, тот самый «Глаз в треугольнике», вел дальше. Она двигалась на юг, от деревни к деревне, всегда оставаясь в тени – в старых часовнях или просто заброшенных домах.

В одной деревне, в предгорьях, она услышала в таверне разговоры о стае волков, которая нападала не только на скот, но и на людей. Двоих лесников уже не досчитались. Охотники возвращались ни с чем, а то и вовсе не возвращались. В воздухе витал знакомый запах паники и страха.

Анна отправилась в лес. Ее чутье без труда вывело ее на волчье логово – гроту, от которого воняло кровью и звериной яростью. Волков было штук десять. Большие, тощие, с безумными голодающими глазами.

Она могла бы просто перебить их. Устроить кровавую баню. Но это было бы слишком. Слишком… по чудовищному. Вместо этого она выбрала другой путь.

Когда стая вышла на ночную охоту, она последовала за ней. Она двигалась бесшумно, как призрак, обгоняя их и заходя со стороны деревни. Когда первые волки оказались на опушке, Анна внезапно возникла перед ними, сбросив с себя все ограничения.

Ее голубые глаза вспыхнули, как звезды, освещая ее оскал и длинные клыки. От нее волной покатилась ледяная хищная аура, против которой их волчья природа была детским лепетом. Она издала низкий, рычащий звук, который не принадлежал ни одному зверю этого мира – он шел из самой преисподней, полный угрозы и абсолютного превосходства.

Волки завыли от ужаса. Их боевой дух был сломлен и инстинкт выживания сработал мгновенно – они поджали хвосты и бросились прочь, вглубь леса, подальше от этого демонического существа. Анна преследовала их несколько километров, как стадо испуганных овец, пока они не убежали так далеко, что запах деревни больше не достигал их ноздрей.

Наутро охотники с изумлением обнаружили, что новых волчьих следов нет. И снова зашептались: «Это Волчица. Она прогнала их».

В другой раз, проходя мимо небольшого городка, ее слух уловил отчаянные мольбы и детский плачь из-за высокой каменной стены большого дома. Плач ребенка и монотонные голоса, распевающие чуждые гимны. Запах – сладкий и гнилостный, как увядшие цветы на могиле. Запах темной магии.

Она проникла внутрь, бесшумно перебравшись через стену. В подвале трое мужчин в серых плащах и да, на спине у одного – тот самый «глаз в треугольнике», что-то нашептывали над каменной плитой, видимо готовили какой-то ритуал. Маленький мальчик, привязанный к алтарю, уже не плакал, он просто замер в немом ужасе.

Увидев ее, культисты остолбенели. Один из них выхватил ритуальный кинжал.

–Посланница Тьмы! – воскликнул он с искаженным от фанатизма лицом. – Ты пришла принять жертву!

Он ошибся. Она пришла не принимать.

Расправа была быстрой и тихой. Она не дала им возможность сбежать. Разорвала глотку первому, прежде чем тот успел опустить кинжал. Второму сломала шею одним резким движением руки просто толкнув его голову в сторону, как дверцу шкафа. Третьего, забормотавшего какое-то заклинание, пригвоздила к стене его же ритуальным кинжалом, пронзив его рот насквозь.

Она подошла к мальчишке, разорвала веревки. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Она не сказала ничего, просто кивнула на дверь. Он сполз с плиты, пошатнулся и побежал. Мальчик остановился на пороге и обернулся, смахивая дрожащей рукой слезы.