Сага о ночной Волчице

Андрей Силов

Сага о ночной Волчице

Том 1. Синий взгляд бездны

Глава 1. Пепел и Кровь

Дым из печи, пахнущий свежеиспеченным хлебом, был самым сладким ароматом в мире. Анна прикрыла глаза, вдыхая аромат и слушая привычные звуки родной деревни Ольховый Кряж. Из кузни отца доносились привычные удары молота по наковальне, мычали коровы на пастбище, смеялись дети, гоняющие кур по улице. Вечерний воздух был теплым. Мир в деревне был крепким, и Анна была его частью.

Она сидела на завалинке своего дома и точила отцовский охотничий нож. Ее темные волосы падали на плечи, а глаза, цвета летнего неба, щурились от заходящего солнца. Ей нравилось это занятие: монотонный скрежет стали, обретающий остроту и порядок.

– Анна! Спрячь уже свою красоту с крыльца, а то парни сходят с ума, – прокричал сосед, проходя мимо с телегой сена.

– Езжай уже, – улыбнулась она в ответ, не поднимая глаз. – а то и ты сойдешь.

Мир был прочным и понятным. Он состоял из труда, простых радостей и тихой, ничем не омраченной любви к этому уголку земли. Она была его частью -дочерью кузнеца. Красой Ольхового Кряжа. Девушкой с добрым сердцем и ясным взглядом.

Не успев насладиться шуткой, как со стороны леса донесся первый крик. Не человеческий крик, а визг, полный такой боли, что у Анны похолодело внутри. Симфония деревни смолкла, сменившись странной тишиной, как перед бурей. Потом залаяли собаки, тревожно, почти истерично.

И тогда на деревню обрушилась ночь.

Не та ночь, что приходит с закатом, мягкая и звездная, а мертвая, дышащая злая тьма. Она выползла из-за деревьев плотной стеной, пожирающая последние лучи солнца. В воздухе запахло гнилостью, могильным холодом и чем-то еще… медным.

– К оружию! – закричал кто-то, но его крик тут же оборвался, захлебнувшись бульканьем.

Анна вскочила, судорожно сжимая нож в руке. Из теней на улицу высыпали фигуры в лохмотьях, с бледной кожей и горящими красными глазами. Люди? Нет – нежить. Они двигались рывками.

Начался кошмар. Один из них впился зубами в горло ее соседа, того самого, что только что шутил с ней. Фонтан алой крови брызнул на землю. Другой схватил юношу за ногу и с размаху ударил его о стену амбара. Хруст костей был невероятно громким.

– Нет. Нет-нет-нет – Анна застыла, не веря своим глазам. В горле стоял ком. Вокруг царил ад. Она видела, как старика распороли когтями, и его внутренности, серые и розовые, вывалились ему под ноги. Видела, как две твари разрывали на части молодую женщину, не обращая внимания на ее мольбы. Воздух стал густым от запаха крови и смерти.

Наконец ее ноги сдвинулись с места, и она побежала к кузне. Дверь в кузню была распахнута, внутри царил полумрак. Отец стоял с огромным кузнечным молотом, лицо его было искажено яростью и ужасом. Тело матери лежало на полу, с вырванным горлом.

– Анна, беги отсюда! – проревел он.

Из-за горна вышел еще один упырь. Отец замахнулся молотом, но тварь была быстрее. Она рванула вперед и впилась ему в руку. Хруст кости, крик отца. Анна взвыла. Она, не помня себя, бросилась вперед и со всей силы всадила свой нож в спину чудовища. Лезвие вошло по самую рукоять, но упырь лишь обернулся и уставился на нее. Он вытащил, будто это была всего лишь заноза и бросил его на пол.

И тут пространство в дверном проеме содрогнулось.

Вошел Он. Высокий, в черной, струящейся как дым, одежде. Его лицо было бледным и холодным, но в глазах стояла такая пустота, что Анне захотелось выть от ужаса. Колдун. Морвен.

Он медленно прошелся по кузне, его взгляд бегло скользнул по мертвой матери Анны, по отцу, корчившемуся от боли, и наконец остановился на Анне.

– Грязь, – тихо произнес он. Его голос был сухим и безжизненным. Он махнул рукой, и упырь, терзавший отца Анны, отступил.

Морвен подошел к Анне вплотную. Холодной рукой коснулся ее щеки. Она замерла, парализованная страхом и отвращением.

– Но в этой грязи… можно отыскать и совершенный сосуд, – задумчиво сказал он. В его глазах вспыхнул интерес, холодный и расчетливый. – Такая тяга к жизни… такая сила… испорченная лишь этой никчемной человечностью. Я подарю тебе нечто большее, ты станешь моим лучшим творением.

– Не тронь ее! – прохрипел отец, пытаясь подняться.

Морвен даже не посмотрел в его сторону. Просто щелкнул пальцами, и шея отца сломалась с громким хрустом. Его тело безвольно рухнуло на пол.

Внутри Анны всё оборвалось. Весь мир сузился до бледного лица колдуна и чувства всепоглощающей, ледяной пустоты, заполнившей ее. Не осталось даже слез.

– Нет… —прошептала она.

– О, да, – улыбнулся Морвен. – Прощай, девочка. Родись заново.

Его руки как стальные тиски обхватили ее голову и его губы коснулись ее шеи. Она дернулась, пытаясь вырваться, но это было бесполезно.

Боль обрушилась на нее как удар. Адская, разрывающая все живое боль. Казалось, в ее вены влили расплавленный металл, тело выгнулось, кости затрещали, появилось ощущение как что-то чужое, темное вползает в ее разум, выжигая воспоминания…. Всё это выгорало и превращалось в пепел и уносилось черным потоком магии. И тогда, сквозь эту боль, она услышала его голос:

«Добро пожаловать в вечность, никто больше не умрет… все станут совершенны… Преодолеем… хрупкость плоти…».

Последнее, что она увидела, прежде чем сознание поглотила тьма, – это отражение своих широко открытых, полных ужаса глаз. И в их глубине уже мерцал тот самый, не принадлежащий ей, зловещий синий свет.

Глава 2. Первый Глоток Тьмы

Сознание вернулось к Анне не как пробуждение, а как медленное и мучительное всплытие со дна ледяного омута. Сперва она даже не поняла жива ли, затем почувствовала запах. Горький, едкий, сладковато-приторный аромат горелого мяса и пепла. Он заполнил ноздри, въелся в гортань, заставив ее закашляться. Но кашель прозвучал чужим, хриплым и собственный звук её испугал.

Она лежала на том, что осталось от кузни. Сгоревшие балки, подобные почерневшим костям. Сквозь дыру в крыше виднелось грязно-серое небо. Пепел кружился в воздухе, ложась на нее черным снегом. Руины кузни всё еще дымились.

Анна попыталась встать и замерла, пораженная.

Тело слушалось ее с какой-то нечеловеческой легкостью, как будто с нее сняли тяжелые доспехи. Каждый мускул был напряжен, как тетива лука, под кожей пульсировала странная, холодная энергия. Она подняла руку. Кожа, всегда смуглая и шершавая от солнца и работы на воздухе, стала теперь мертвенно-бледной, почти гладкой, и сквозь нее проступали тонкие синие вены. Но не было ни царапины, ни ожога, только сажа и засохшая грязь.

Она встала, не чувствуя ни усталости, ни боли в мышцах. Ее платье было изорвано в клочья и висело на ней лохмотьями, но тело под ним оставалось идеальным. Оно не болело, оно просто было, оно стало иным. Слишком идеальным. Бесчувственным.

«Мама… Папа…»

Она обернулась, и память ударила ее. Тело отца лежало там, где упало, лицом в пол, его руки впились в землю, будто он и мертвый пытался ухватиться за что-то. Из-под обвалившейся балки она увидела часть маминого платья.

Внутри Анны что-то дрогнуло, пыталось вырваться наружу – слезы, крик, рыдание. Но ничего не вышло, лишь беззвучный спазм в горле. Ее глаза оставались сухими, как после долгого ветра. Она не смогла заплакать, словно вся ее способность к скорби иссякла, оставив лишь выжженную пустоту.

И тогда пришло оно. Сперва просто першение в горле, сухость во рту. Потом легкое головокружение. И, как неизбежное следствие – настойчивое тошнотворное желание. Не голод, не жажда – нечто другое. Ее тело требовало не воды, ее новая сущность требовала чего-то иного.

Сквозь вонь гари и смерти, пробивался другой, дразнящий и соблазнительный запах: медный, теплый, живой – запах крови. Он витал над всей деревней и вёл на площадь.

Ноги понесли ее сами. Она не шла, она скользила между развалинами деревни, обходя груды тел и обломков с грациозной, хищной ловкостью, которой у нее никогда не было. Разум опустел, в нем остался только этот зов плоти.

На площади, усыпанной трупами, копошился человек. Не упырь. Мародер в грязной одежде и с жадным лицом склонился над телом молодой девушки и стаскивал с ее посиневшего пальца колечко. Его рука была по локоть в крови – не его, чужой.

Анна ощутила, как запах крови, острый и пронзительный мгновенно заполнил ее легкие. Во рту резко выделилась вязкая, странная на вкус слюна. Горло сжало спазмом, в висках застучало, мысли расплылись, уступив место простому инстинкту – голоду.

Мародер, наконец, стянул кольцо, сунул его за пазуху и увидел ее, подняв голову.

– Ого! – его глаза расширились от удивления. – Ты откуда взялась, девица? Всех тут повырезали, а ты целёхонька…

Он оглядел ее грязным взглядом с ног до головы, оценивая фигуру, проступающую сквозь лохмотья платья и, из его рта брызнула слюна.

– Не бойся, я добрый, – он сделал шаг к ней, протягивая грязную руку.

Анна не смотрела на его лицо, она смотрела на его шею. Видела, как под грязной кожей пульсирует вена. Слышала, как с каждым ударом сердца течет густая, алая кровь. Этот звук был громче любого крика.

Инстинкт победил.

Она не побежала, она просто оказалась перед ним в одно мгновение. Не магия, а скорость, как будто пространство между ними сжалось. Ее рука, тонкая и бледная, ударила его в грудь, отшвырнув его от тела девушки с такой силой, что он кубарем кувыркнулся по земле.

– Т-ты… Ведьма! – его глаза округлились от непонимания и страха.

Анна была уже перед ним. Весь мир сошелся в этой трепещущей, пахнущей потом и кровью комке плоти. Голод рвался наружу, сжигая последние остатки разума.

Она наклонилась и ее губы коснулись его грязной шеи. Кожа. Пульс. Запах. Ее челюсти сжались сами с силой, которую она и представить не могла. Раздался хруст, хлюпающий, мокрый звук. В рот хлынула теплота: соленая, медная, невыразимо сладкая.

Первый глоток обжег горло, как самогон, и тут же разлился по всему телу жидким огнем. Эйфория. Сила. Блаженство. Каждая клетка ее тела ликовала и пела. Она пила, жадно прижимая его тело к себе, пока его предсмертные хрипы не затихли, а судорожные толчки не прекратились.

Наконец, она оторвалась. Отшвырнула от себя бездыханное, побледневшее тело и оно ударилось о землю с глухим стуком.

И только тогда к ней вернулось осознание.

Она смотрела на труп, на синеватое лицо с закатившимися глазами, на свою собственную руку, вымазанную в его крови. Чувствовала, как капли стекают с ее подбородка на грудь.

Внутри опять все рухнуло. Эйфорию сменило отвращение. К нему. К себе. К этому сладкому, липкому вкусу во рту, который она теперь ненавидела и жаждала одновременно.

Ее стошнило. Она упала на колени, сгребла горсть пепла и земли, пытаясь стереть с губ эту гадость, это проклятие. Но вкус никуда не девался. Он был ее частью.

«Что… что я сделала?»

Она подняла голову, посмотрела на тело мародера, потом на тела жителей деревни, разбросанные вокруг. И осознала реальность.

Она не спаслась от чудовищ, которые уничтожили ее деревню. Она просто стала одним из них.

Она стала монстром.

Глава 3. Проклятие Солнца

Отвращение сидело в горле густым и кислым комом. Анна сидела на корточках, дрожащими руками пытаясь стереть с губ и подбородка липкую, уже темнеющую кровь. Она скребла губы и подбородок тыльной стороной ладони пока не проступила кровь – ее собственная, черная и вязкая, пахнущая медью и мерзлой землей. Этот запах снова заставил ее сглотнуть.

«Я не могу оставаться здесь, нужно уйти отсюда», – прошептала она себе, и ее голос прозвучал хрипло и чуждо. Она поднялась. Ее тело, только что наполненное силой, теперь ощущалось тяжелым и грязным. Она должна была скрыться, не зная куда. Мысль о мести была такой же нереальной, как мысль полететь. Сначала – спрятаться, просто выжить. Но как выжить тому, во что она превратилась?

Не глядя на тело мародера, она побрела прочь от площади, к уцелевшему на окраине сараю, где когда-то хранили сено. Это было единственное укрытие, которое уцелело.

Сарай внутри пах пылью, старым деревом и слабым, но все еще различимым ароматом скошенной травы. Этот знакомый запах напомнил ей такие простые и безвозвратно утраченные воспоминания, что Анна сжала голову руками, пытаясь выдавить их из себя. Она едва успела доползти до угла, под грубую, колючую груду пустых мешков, и замерла, свернувшись калачиком.

Теперь, в тишине и темноте, до нее наконец начали доходить то, что произошло. Она умерла. Ее родители мертвы. Ее дом – груда пепла. А она… она стала тем, кого боятся в ночных кошмарах. Пьющей кровь. Монстром из сказок.

Даже сквозь этот ужас, сквозь тошноту и отвращение, ее тело потребовало покоя. Не сна, а того провала в небытие, что пришло после укуса Морвена. Сознание снова поплыло и утонуло, погрузив ее в пустоту.

Разбудил ее не резкий звук, а нарастающий, общий гул. Голоса. Человеческие голоса.

Анна резко вскинула голову. В сарае стояла кромешная тьма, но она видела всё: каждую щель в досках, каждую пылинку в воздухе, каждую паутину в углу. Она прислушалась.

– …никто не выжил. Проклятые твари… все перерезали…

–Смотрите, это тело… всё синее, высохшее…

–Собирайте, что уцелело и поживее. Здесь нечистый дух.

Это были выжившие, которые успели убежать в лес и спрятаться. Они вернулись чтобы найти своих. И они были здесь, совсем рядом.

И тут она увидела тонкую, ярко-золотую полоску света, которая пробивалась сквозь щель в стене сарая. Утренний луч солнца. Он упал на пол, такой живой и теплый, что у Анны снова сжалось горло – на этот раз от тоски. Анна потянулась к нему рукой, движимая старой, человеческой памятью тела о тепле солнца на коже.

Кончики ее пальцев коснулись света. Боль была мгновенной, обжигающей, как от раскаленного металла. Раздался шипящий звук, будто на раскаленную сковороду плеснули водой, и от ее пальцев потянулся дымок. Кожа почернела и обуглилась за долю секунды.

Анна вскрикнула и инстинктивно прижала руку к груди. Холодный ужас сковал ее. Она отползла в тень, забилась в самый темный угол, не сводя глаз с той золотой полоски, что теперь казалась вратами в мир пыток.

Солнце. Оно было теперь ядом для нее, оно сжигало, убивало ее.

Неконтролируемая паника заставила ее сердце (оно все еще билось? она прислушалась – да, медленно, лениво, раз в несколько минут) сжаться. Она в ловушке. Двери как таковой у сарая не было. С рассветом свет хлынет сюда.

Она услышала приближающиеся шаги снаружи. Голоса стали громче, чётче.

–Загляни в сарай. Мало ли.

Анна застыла. Сейчас либо они войдут либо свет заполнит сарай, и она сгорит заживо.

«Погреб. Здесь был погреб», – вспомнила она. Они с отцом складывали туда картошку на зиму.

Она отшвырнула мешки, отодвинула тяжелую деревянную крышку. Из отверстия пахнуло сыростью и землей. Не раздумывая, она прыгнула вниз, в кромешную тьму, и захлопнула крышку над головой.

В тот же миг в сарай ворвался ослепительный поток утреннего солнца. Луч упал на то самое место, где она только что сидела.

Сверху, сквозь щели в полу, доносились приглушенные голоса.

–Никого. Только хлам.

–Пошли. Здесь нечего искать.

Анна сидела на глиняном полу погреба, прислонившись спиной к холодной земляной стене. Она слышала каждый их шаг, каждое слово. Слышала, как они оплакивали погибших, как кляли нечисть, как называли ее, Анну, среди мертвых.

«Погибла… как и все… бедная девушка…»

Она закрыла глаза, но снова не смогла заплакать. Только тихий, безумный смех, похожий на рыдания, вырвался из ее груди. Они похоронили ее, а она сидела здесь, под землей, в земляном гробу, и слушала свою же панихиду.

Для мира она была мертва. Для самой себя – проклята.

Глава 4. Синий Взгляд Бездны

В погребе не было ничего, только мрак, давивший со всех сторон. Анна сидела, обхватив колени, и слушала, как наверху затихают голоса. Последние шаги, последние приглушенные голоса, последний скрип телеги, увозившей мертвых. Потом – ничего. Наступила полная и безжизненная тишина. Ее новое царство.

Сколько времени прошло? Сколько она просидела так? Она не знала. Ее тело не чувствовало усталости, не требовало сна. Но внутри шевелилось другое, нарастая как прилив – та самая жажда. Она возвращалась не мыслью, а тяжестью под ложечкой, сухостью во рту, на которую не было управы. Анна стискивала зубы, гнала ее прочь.

«Нет, не буду. Не дам голоду захватить меня».

Чтобы не сойти с ума, она стала шарить вокруг в темноте погреба. Руки скользили по земле, прохладным глиняным стенам. Обожженные солнцем пальцы все еще ныли, но черный, обугленный слой кожи, уже слез, обнажив новую, такую же бледную и идеальную. Не заживление, а замена. Еще одно напоминание, что кожа не исцелилась – она просто заменилась.

В углу ее пальцы наткнулись на что-то холодное и гладкое. Она вытащила небольшой, замызганный и покрытый грязью осколок зеркала. Вероятно, случайно выброшенного сюда много лет назад.

Первым порывом было отшвырнуть его, но она остановилась. Страх и любопытство вступили в немую борьбу. Кто она теперь? В кого ее превратили?

Собрав всю волю в кулак, она медленно поднесла осколок к лицу.

Сначала она увидела лишь грязь и паутину трещин. Потом черты лица начали проступать сквозь них. Это было ее лицо. Такое же узнаваемое, как прежде: те же высокие скулы, прямой нос, темные брови, полные губы. Но все было иначе: кожа, лишенная румянца, казалась стянутой, была теперь фарфорово-белой. Красота осталась, но черты лица заострились, стали жестче, , теперь она была холодной, отчужденной и опасной, как лезвие ножа.

Она водила осколком, рассматривая себя: волосы, все такие же густые и темные, казались более черными на фоне мертвенной бледности. Ее взгляд упал на глаза. Все те же. Цвет летнего неба над Ольховым Кряжом, но неба мертвого – в них не было ни жизни, ни тепла, лишь бездонная пустота, как у озера, скованного льдом.

И в этот момент жажда, которую она давила в себе, снова поднялась из глубины, сжав горло спазмом. Вкус крови мародера вспыхнул в сознании с болезненной яркостью. Ее тело напряглось, требуя, требуя, требуя…

И тогда это случилось без ее воли, радужная оболочка ее глаз не просто стала ярче – она насытилась неестественным синим цветом, как полярное сияние. Этот цвет был живым, пульсирующим синим сиянием.

Анна замерла, завороженная и ошеломленная. Это свечение было прямым отражением ее вампирской сути, ее голода, ее ярости. Оно было красивым и отталкивающим одновременно и оно выдавало ее с головой.

Она попыталась усилием воли заставить этот свет погаснуть. «Уйди. Прекрати». Анна сжала веки, но чем сильнее она боролась с желанием, тем ярче горели ее глаза, будто бросая вызов ее сопротивлению. Они были зеркалом, отражающим ее темную сущность.

С отвращением она швырнула осколок зеркала об стену. Тот разбился с тихим звоном на мелкие частицы.

Но образ уже отпечатался в ее памяти. Ее новое лицо и эти синие, светящиеся глаза, ставшие окном в ту тьму, что поселилась внутри нее.

Она поняла, что это не просто изменение – это клеймо, индикатор ее силы и ее падения. Когда голод или ярость, когда ее темная природа вырывается наружу – все увидят это по ее глазам.

Она снова схватилась за голову руками, но теперь уже не от горя, а от бешенства. На Морвена, на судьбу, на саму себя.

«Ладно, – прошипела она в кромешную тьму погреба, и голос прозвучал чужим и твердым. – Хорошо, если это мое проклятие, то пусть оно станет и моим оружием, пусть все видят это. Пусть боятся».

Ее глаза, все еще пылающие синим адским огнем, уставились в темноту. Теперь у нее была цель: не просто выжить, а найти этого колдуна и заставить его ответить за то, во что он ее превратил.

Для начала нужно было научиться управлять голодом, или… договориться с ним на своих условиях.

Глава 5. Диета Изобилия

Голод превратился в постоянного спутника, он пульсировал в висках, сидел под ребрами тугой тяжелой змеей, шептал на языке запахов. Сырость погреба теперь пахла не землей, а упущенной возможностью. Каждый шорох, каждый писк мыши был искушением – маленьким, ничтожным, но таким живым.

«Но я не чудовище. Я не буду пожирать людей», – твердила она себе, сжимая виски пальцами. Но зубы ныли, горло пересыхало. Животные. Лес кишит ими. Это компромисс – диета изобилия, как она с горькой иронией назвала это в уме.

Следующей ночью, когда последний луч солнца растворился в ночи, превратив небо в бархатный черный полог, Анна выбралась из своего подземного убежища. Лес встретил ее шелестом листьев и трелями ночных птиц. Для ее новых чувств это был оглушительный, почти невыносимый хор жизни.

Она слышала, как жук ползает по сухим листьям в десяти шагах от нее. Чувствовала запах лисьего логова в нескольких десятках метров от нее. Видела в темноте так же ясно, как когда-то при ярком солнце. От каждого звука и запаха во рту возникала густая противная слюна, клыки начинали ныть и удлиняться, упираясь в нижнюю губу.

И тогда она учуяла его. Сильный, травянистый, дикий запах оленя. Он пасся на опушке, не более чем в сотне шагов от нее. Сердце (или то, что от него осталось) учащенно забилось. Вот он – выход, решение.

«Аккуратно, – приказала она себе. – Просто… возьму его, как на охоте».

Она двинулась вперед. Собственная скорость до сих пор поражала ее. Она не бежала – она скользила между деревьями, как беззвучная тень, лес словно сам подтягивался к ней. Земля под ногами казалась упругой, отталкивающей, каждое движение было наполнено грацией и мощью дикой кошки.

Олень поднял голову, насторожив уши. Он будто что-то почуял, но было уже поздно.

Анна оказалась в двух шагах от него. Олень был великолепен. Мощный, с большими темными глазами, в которых отразилось любопытство. В них она увидела не страх, а настороженность.

Голод, которого она боялась и сдерживала так долго, сорвался с цепи и вырвался на свободу.

Он не просто захотел крови, он захотел убийства, разрушения. Выплеска ярости, что копилась в ней с момента пробуждения.

Ее разум помутнел и отступил, мысли исчезли, остался только зверь. С хриплым рыком, не принадлежавшим ни человеку, ни зверю, она прыгнула. Ее руки, тонкие и изящные, впились в могучее тело оленя с силой, ломающей кости. Раздался влажный хруст. Позвоночник? Ребра? Не важно. Она уже не контролировала себя.

Она рвала когтями, острыми, длинными, о которых она и не подозревала, плотную шкуру как бумагу. Теплая кровь брызнула ей в лицо, обжигая кожу. Она не останавливалась, рвала плоть кусками, кусала и глотала, давясь и захлебываясь. Вкус был не таким, как у человека – более диким, терпким, менее сладким, но это была кровь, это была жизнь. И ее тело жадно впитывало ее, требуя все больше и больше.

Когда первый приступ безумия прошел, она отпрянула, тяжело дыша. Картина, открывшаяся ей, заставила содрогнуться даже ее очерствевшую душу.

От великолепного животного осталась окровавленная масса. Ребра торчали наружу, как сломанные ветки. Внутренности, синие и багровые, были разбросаны вокруг. Голова лежала в стороне, оторванная, кажется, случайно одним неловким движением. В воздухе стояла густая тошнотворная вонь крови и внутренностей.

Анна отползла от этого месива, вытирая лицо руками. Она вся была в красной и липкой крови. Кровь зверя утолила жажду, да, но не принесла того опьянения, как после человеческой. Это была просто еда, бездушное топливо.

И вместе с насыщением пришло понимание.

Она посмотрела на свои руки, испачканные в крови и кусочках плоти, на эту бойню, которую она устроила.

«Я чудовище?» – мысль прозвучала с леденящей ясностью. Она хотела быть охотником, но стала мясником. Она хотела сохранить в себе человечность, но доказала лишь свою принадлежность к другому миру.

Голод утих. Но на его месте осталась пустота, куда более страшная, чем жажда. Пустота от осознания, что контроля нет, что внутри нее живет зверь, и в следующий раз усмирить его будет еще сложнее.

Она поднялась, ее платье было пропитано кровью. Она повернулась спиной к тому что осталось от оленя и медленно зашагала прочь, не зная куда.

«Людей… нет. Только отбросы. Только тех, кто этого заслуживает».

Это был не высокий моральный принцип. Это был хлипкий заборчик, который она пыталась построить между остатками себя и тем безумным зверем коим она становилась. Единственный способ не стать чудовищем полностью.

Глава 6. Кодекс Охотника

Голод был теперь ее вечным спутником, он шел с ней рука об руку. Тихим, настойчивым, сводящим с ума. Дичь, которую она ловила в лесу, лишь притупляла его на время, оставляя после себя привкус железа и чувство глубокой животной неудовлетворенности. Ее тело требовало большего – настоящей пищи. Той, которой она дала себе слово никогда не касаться.