Лётчик-испытатель. Книга 3

В тот день Соколов вызвал меня без объяснений.

— Тихон Тихонович, зайдите в сборочный цех, — сказал он по внутренней связи. — Есть что показать.

По его голосу я сразу понял: речь не о бумагах.

Соколов вообще был человеком сухим. Если он говорил «есть что показать», значит, где-то под крышей цеха стояло нечто такое, из-за чего у инженеров дрожали руки, а у пилотов начинало чесаться под лопатками.

Я вспомнил его старую фразу: «Строят второй такой же, как ваш “Кошмар”». Тогда я не придал этому особого значения. После гибели первой машины мне казалось почти кощунством говорить о второй. «Кошмар» был не просто самолётом. Для меня он успел стать живым. Не по документам, не по техническим актам, а по тому странному, почти наследственному чувству, о котором говорили отец и дед. Настоящий лётчик не управляет машиной — он с ней договаривается.

А с «Кошмаром» мы успели договориться. Потом он умер. Или я так думал.

Мы с Соколовым поднялись на балкончик сборочного цеха. Металлическая лестница звенела под ногами. Внизу пахло машинным маслом, озоном, нагретым металлом и свежей краской. За огромными воротами серел осенний день. Под потолком гудели лампы, и в их холодном свете стояла новая машина.

Я остановился. Сначала мне показалось, что я смотрю на своего «Кошмара». Тот же силуэт. Та же хищная линия фюзеляжа. Те же массивные корневые наплывы крыла. Та же угроза, застывшая в неподвижности. Но уже через секунду я понял: нет. Это был не он.

Машина выглядела как «Кошмар», но что-то в ней было другим. Не сразу объяснимым. Будто перед тобой стоит человек, которого ты давно знаешь, но у него изменился взгляд. Черты лица те же, голос тот же, а внутри поселилось что-то новое, более холодное, более взрослое, более опасное.

Первым делом в глаза бросилась кабина. Она была двухместной.

Я посмотрел на Соколова.

— Кто стрелок?

Свою кандидатуру в качестве кого-либо, кроме пилота, я даже не рассматривал. В этой машине я мог быть только первым номером. Не из гордости. Из необходимости. Такого зверя нельзя отдавать человеку, который его не чувствует.

Соколов усмехнулся.

— Кого назовёте.

— То есть вы опять решили сначала построить монстра, а потом спросить, кто на нём полетит?

— Мы решили построить машину, которая сможет выполнить то, что первая не успела.

Я медленно повернулся к самолёту. Он был темно-серым. Не чёрным, как мой прежний «Кошмар», а именно серым — цветом мокрого гранита перед бурей. От этого он казался ещё тяжелее. Ещё злее.

— Я хочу осмотреть машину, — сказал я.

И сам удивился своему голосу.

Он прозвучал не как просьба. Скорее как необходимость.

Мы спустились вниз. Чем ближе я подходил, тем сильнее становилось ощущение, что иду не к технике, а к бойцовой собаке, которая пока лежит спокойно, но смотрит на тебя из-под век и решает, признавать ли хозяином.

Даже мне эта машина внушала страх. Не панический, не трусливый — другой. Уважительный. Такой страх испытываешь перед морем в шторм, перед горным обрывом, перед оружием, которое может спасти тебя или убить, если дрогнет рука.

Я провёл ладонью по поверхности фюзеляжа. Когда-то так же гладил обшивку первого «Кошмара», когда он ещё не был моим «Летуном». Тогда машина казалась грубой, недоведённой, будто собранной на пределе человеческой наглости. А эта…

На ощупь — зеркало. Иначе не скажешь. Ни стыка. Ни шва. Ни перехода. Поверхность была цельной, гладкой, почти нереальной. Пальцы скользили по ней, не находя ни одного привычного признака сборки. Как будто корпус не собирали из элементов, а вырастили целиком.

— А как же тепловые расширения? — я повернулся к Соколову. — Где швы? Где компенсационные зоны? Уплотнения? Или вы решили, что физика — это мнение, а не закон?

Соколов положил мне руку на плечо.

— Подполковник, ваша прошлая машина дала нам много знаний. Больше, чем мы могли рассчитывать. Мы учли почти всё.

— Почти?

— Абсолютных слов в авиации лучше избегать.

— Разумно.

— Эта машина другая. Внешне похожа, да. Но конструкция переработана. Материалы другие. Система управления другая. Тепловые деформации распределяются иначе. Мы сделали выводы из всего, что происходило с первым «Кошмаром».

— То есть вы хотите сказать, что он погиб не зря?

Соколов помолчал.

— Я хочу сказать, что без него эта машина никогда бы не появилась.

Я снова посмотрел на серого монстра.

— Вам только надо научить её летать, — добавил Соколов.

Вот так просто. Будто речь шла о молодом жеребце, а не о стотонной боевой машине, которая могла превратить бетонную полосу в надгробие, если что-то пойдёт не так.

Я медленно выдохнул. Ну что ж. Одного монстра я уже оживил. Попробуем и этого поднять на крыло.

Утром моросил мелкий осенний дождь. Не лил — именно моросил. Висел в воздухе серой пылью, оседал на бетоне, на касках техников, на стёклах машин, на обшивке нового «Кошмара». От этого его тёмно-серый корпус казался живым, будто зверь вспотел перед прыжком.

Тягач медленно, почти нехотя, выкатил машину из ангара. В этот момент цеховой свет остался позади, и самолёт впервые оказался под настоящим небом.

Я стоял у кромки полосы и смотрел. Вот он. Сын «Кошмара». Не копия. Не замена. Не памятник. Наследник.

Красные звёзды на килях. Эмблема ВВС России. Огромные размеры. Пока ещё сложенные крылья. Хищные наплывы, будто мышцы под кожей. Даже на буксире, без работающих двигателей, он выглядел так, словно уже несёт смерть всему сущему.

Рядом суетились люди, но на фоне машины они казались маленькими. Заправщик подошёл первым. Потом второй. Потом третий. Я усмехнулся.

— Аппетит хороший.

Соколов, стоявший рядом, не отрывал глаз от самолёта.

— Вы ещё не видели боевую загрузку.

— Не торопите радость.

Он посмотрел на меня.

— Волнуетесь?

— Нет.

— Врёте.

— Конечно.

Я надел шлем, проверил перчатки и пошёл к приставной лестнице. На середине подъёма остановился и провёл рукой по борту.

Холодный. Гладкий. Чужой. Пока чужой.

Кабина встретила меня запахом новой электроники, пластика, металла и чего-то ещё — тонкого, почти неуловимого. Запаха машины, которой только предстоит стать живой.

Кресло стрелка располагалось впереди и чуть ниже. Сегодня оно пустовало. Правильно. Первое знакомство должно быть один на один. Без лишних дыханий за спиной, без чужого страха в переговорном канале.

Я занял место пилота. Кресло приняло тело плотнее, чем я ожидал. Системы ожили одна за другой. Панели вспыхнули мягким светом. Индикаторы прошли самотестирование. На центральном дисплее мелькнули строки диагностики.

Я машинально проверил футляр с противоядием во внутреннем кармане.

На месте.

— Не сегодня, — сказал я тихо.

Сам не понял, кому. То ли организму. То ли смерти. То ли новой машине.

Когда заправщик отошёл, техник показал большой палец. Я закрыл фонарь. Мир сразу стал глухим, отрезанным от дождя, людей и мокрого бетона.

Я включил связь.

— Башня, прошу разрешения на запуск и выруливание.

Ответ пришёл почти сразу:

— Машина готова. Примите позывной?

Я усмехнулся.

— Если первый был «Кошмар», то этот пусть будет «Кошмар-один».

В эфире на секунду повисла пауза.

Потом диспетчер произнёс:

— Принято. «Кошмар-один», запуск разрешаю. После проверки — выруливание на полосу.

— Понял. Запускаюсь.

Турбины начали раскручиваться. Сначала низкий гул. Потом вибрация пошла по корпусу, по креслу, по позвоночнику. Воздух вокруг машины задрожал. Дождь за фонарём разлетался тонкими струями. Я слушал двигатели.

У каждого самолёта есть свой голос. Один ворчит, другой свистит, третий поёт чисто, как натянутая струна. У первого «Кошмара» голос был грубый, почти звериный. Этот звучал иначе. Ниже. Глубже. Будто где-то внутри просыпалась не турбина, а огромное сердце.

Проверка систем прошла штатно. Слишком штатно. Я не любил, когда всё идеально. В авиации идеальность часто означает, что проблема просто ещё не успела показаться.

— «Кошмар-один», выруливайте.

— Выполняю.

Машина тронулась мягко. Я ожидал тяжести, инерции, ленивого отклика, но она пошла за тягой охотно, почти легко. Слишком легко для своих размеров. На рулёжке я несколько раз проверил управление, почувствовал реакцию — и впервые насторожился по-настоящему.

Эта махина не была неповоротливой. Она ждала. На исполнительном я остановился, вывел двигатели на режим, ещё раз проверил давление, температуру, гидравлику, стабилизаторы, крыло, предкрылки.

— Башня, «Кошмар-один», к взлёту готов.

— «Кошмар-один», взлёт разрешаю. Ветер боковой слабый. Полоса свободна.

— Принял. Взлетаю.

Я плавно добавил тягу. Турбины взревели. Машина пошла вперёд. Разбег начался тяжелее, чем на истребителе, но легче, чем должен был у такой массы. Скорость росла. Полоса потекла назад. Разметка слилась в серые штрихи.

Рука сама легла на ручку. Ещё немного. Ещё.

— Отрыв, — сказал я почти шёпотом.

Я потянул. И «Кошмар-один» оторвался от полосы. Не вырвался, не сорвался, не вымучил взлёт. Именно оторвался. Уверенно, тяжело и красиво.

Секунду мы шли над бетоном, потом шасси ушли внутрь, крылья раскрылись в полётное положение, и серый зверь начал набор высоты.

— «Кошмар-один», набор до пяти тысяч. Работайте в пределах программы.

— Понял. Набор до пяти.

Программа. Конечно. На первом полёте всегда есть программа. Она существует для того, чтобы инженеры спали спокойнее, начальство имело документ, а пилот мог нарушить её ровно настолько, насколько позволит совесть.

Моя совесть в небе была гибкой. На пяти тысячах я вывел машину в горизонт. Она держалась уверенно. Слишком уверенно.

Я сделал лёгкий разворот. Потом второй. Проверил отклик по крену. По тангажу. По рысканью. Управление было плотным, но не тяжёлым. Будто машина заранее понимала, что я хочу, и начинала движение на долю секунды раньше руки.

— Интересно, — пробормотал я. — А ну если крутануть?

Бочка. Серый горизонт перевернулся, ушёл вверх, вернулся на место. Машина прошла фигуру чисто. Финт. Резкий уход, доворот, смена плоскости. Сразу свечка.

Перегрузка ударила так, что в глазах потемнело по краям. Не смертельно, но уважительно. Тело сразу напомнило: ты недавно лежал в госпитале, умник.

— Держимся, — сказал я себе.

Падение кабиной вниз. Не классический выход из пике. Наоборот — с провалом на хвост, с почти издевательским зависанием, когда машина словно отказывается подчиняться привычной логике. Форсаж. Мы замерли в «Кобре». Сброс газа. Работа предкрылками. Нос опустился вперёд, корпус пошёл за ним, и мы вышли на плоскость.

Высота — шесть тысяч. Я невольно улыбнулся.

— Башня?

— Слушаем, «Кошмар-один».

— Это точно тот же проект? Или вы мне подсунули совсем другую машину?

В эфире кто-то тихо рассмеялся, но диспетчер ответил официально:

— «Кошмар-один» на то и «один», чтобы превзойти то, что делали ранее.

— Высоту можно?

— Не более восемнадцати тысяч. Скорость не более пяти Махов. Покрытие пока не нанесено.

Пять Махов. Для этой машины — ограничение. Для меня — издевательски мало.

— Принял. Восемнадцать, пять М.

Я раскрутил турбины. Машина начала набирать скорость и высоту для выхода к своим настоящим режимам.

На первом «Кошмаре» примерно на четырнадцати-пятнадцати тысячах у двигателей ощущался провал. Не критичный, но заметный. Приходилось добавлять тягу, ловить режим, подбирать угол. Машина тогда словно спотыкалась о разреженный воздух.

Здесь этого не было. «Кошмар-один» шёл ровно. Уверенно. Без провалов. Без раздражения. Будто воздух сам расступался перед ним.

— Тебе новое имя придётся искать, — подумал я.

И в тот же миг в голове будто прошла тёплая волна. Не звук. Не слово. Не образ. Скорее ощущение. Как будто кто-то, давно знакомый, тихо сел рядом и положил руку на плечо. Я замер. Руки остались на управлении, взгляд — на приборах, но внутри всё резко стало неподвижным.

Это чувство я знал. Отец рассказывал, что у него так было со своей машиной. Дед тоже говорил: однажды самолёт перестаёт быть железом. Не в мистическом смысле. Не потому, что в нём появляется душа, как у человека. Просто твой мозг, нервы, опыт, страх и доверие соединяются с машиной в одну систему. И тогда ответы начинают приходить раньше мыслей.

У меня это однажды выразилось проще. Я называл его Летун. И иногда казалось, что он отвечает.

— Башня, высота семнадцать пятьсот, скорость два и три.

— Принято, «Кошмар-один». Параметры в норме.

«Что, сажаешь, Летун?» Мысль была не моей. Или моей, но не совсем.

Я почувствовал мягкое спокойствие. Уверенность в силе. Ту самую силу, которую невозможно остановить, если она однажды набрала ход.

— Привет, Летун, — мысленно сказал я.

Конечно, он не мог ответить. Он же просто машина.

«Ты скучал?»

Я едва не выругался вслух.

— «Кошмар», скотина… это ты?

Если бы я произнёс такое по открытому каналу, меня могли бы списать не по ранению, а по психиатрии. Хотя… с другой стороны, почему бы не дать бортовому интеллекту голос? Нормальный, человеческий. Чтобы пилот не выглядел идиотом, разговаривая сам с собой.

После посадки намекну Соколову. Если не решат, что я окончательно поехал.

— «Кошмар-один», что скажете о пилотировании? — раздалось в наушниках.

Я усмехнулся.

— Сейчас увидим.

— Подполковник, нет! — голос диспетчера сразу стал напряжённым. — Не с этой высоты и не на такой скорости. На машине ещё нет термопокрытия.

Они слишком хорошо меня знали. И плохо — если думали, что это остановит.

— Понял, — сказал я.

И перевёл машину в пике. Нос вниз. Корпус пошёл за ним. Скорость начала расти. Высота таяла. Мы входили в падение, как сверло в металл.

Семнадцать.

Пятнадцать.

Двенадцать.

Десять.

На восьми тысячах я начал выводить. Не резко — рано ещё ломать новую машину. Но достаточно, чтобы понять, где у неё предел.

Горизонт вернулся. Высота — шесть с половиной. Я сразу дал серию фигур: бочка, переворот, уход в сторону, крутой доворот, снова набор.

И только когда зуммер начал настойчиво пищать о перерасходе топлива, до меня вдруг дошло. Я не на Су-60М.

Не на своём привычном истребителе, где максимальная взлётная — около тридцати пяти тонн, а сухая масса меньше двадцати. Я на «Кошмаре-один».

На машине весом сто восемнадцать тонн. С полной взлётной — под сто сорок. А пилотируется он почти так же.

Не совсем. Конечно, нет. Массу не обманешь. Инерция есть инерция. Но эта махина, почти втрое длиннее и в разы тяжелее моего истребителя, выполняла фигуры так, будто инженерная наглость наконец догнала фантазию.

Им удалось. Эта здоровенная тварь летала как истребитель.

— Башня?

— Слушаем, «Кошмар-один».

— Предел по эксплуатационным перегрузкам?

На том конце связи повисла неприятная пауза.

— Тихон Тихонович, что вы задумали?

— Я задал вопрос.

— Тринадцать-пятнадцать G, но это расчётные показатели.

— За десять постараюсь не выходить. Сам не выдержу.

— Подполковник…

Я отключился от их тревоги. Не от связи — от тревоги. Мне нужно было понять главное: не как машина летает в рамках программы, а что она сделает, когда рамки треснут. В бою никто не спросит, нанесено ли термопокрытие и удобно ли пилоту сегодня испытывать перегрузки. В бою ты либо знаешь свой самолёт, либо становишься дымом на горизонте.

Я задрал нос. Мне нужен был воздух потоньше. Меньше сопротивление — меньше лишняя нагрузка на конструкцию.

Пятнадцать тысяч. Скорость два и семь. Я вывел машину в горизонт.

— Попробуем, — сказал я.

Резкий бросок с потерей высоты на левое крыло. Доворот. Выравнивание. И сразу свечой вверх. В глазах потемнело. На секунду мир сжался до приборов и узкой полосы сознания. Тело налилось свинцом.

— «Кошмар-один», сердечный ритм нестабилен, — резко доложили с земли.

— Нормально всё, — выдавил я. — Просто волнуюсь.

«Врёшь красиво», — будто усмехнулось внутри.

Кувырок через кабину. Потом — стрелой вниз.

— Ну что, «Кошмар», вывезем этот фокус? — мысленно спросил я в никуда.

«А куда мы денемся? Сделаем в лучшем виде».

Я похолодел. Он ответил. Не прибор. Не программа. Не голос в наушниках.

Или я сам себе ответил так, как привык за время полётов на первом «Кошмаре». Неважно. Абсолютно неважно. Потому что для пилота грань между интуицией и машиной иногда тоньше волоса. Главное — результат.

Он вернулся.

— Вернулся, засранец?

«Я же говорил: выживи. А я уж потом как-нибудь вернусь».

Скорость в пике росла.

Три и шесть.

Три и девять.

Четыре и два.

Пора.

— Стиснем зубы…

Я потянул ручку на себя. Рвануло так, что мир стал красно-чёрным. Казалось, позвоночник сейчас просыплется в трусы, как выражались старые лётчики. Кресло вдавило в спину, грудь сжало, дыхание стало коротким. Я держал. Машина держала.

Мы вышли. Высота — безопасная. Курс — стабильный. Конструкция — жива.

Я выдохнул.

— «Кошмар», ты как?

«Жёстко. Но терпимо».

— Дожили, — пробормотал я. — Разговариваю с самолётом.

«Лучше со мной, чем с врачами».

Вот тут я чуть не рассмеялся. Предки говорили, что это нормально. Может, и правда нормально. Во всяком случае, гораздо нормальнее, чем пытаться объяснить на земле, почему ты доверяешь машине больше, чем некоторым людям.

Хватит. Первое знакомство состоялось. Я включил связь.

— Башня?

— Слушаем, ТТ.

В голосе диспетчера было облегчение, раздражение и желание убить меня лично.

— Дайте полосу. Сажусь.

— Садитесь, ТТ. Ведём.

Посадка вышла мягче, чем я ожидал. Машина не плюхнулась, не стала бороться с полосой, не потащила меня массой. Она села тяжело, но послушно. Как зверь, который признал поводок — временно.

Когда я открыл фонарь, дождь уже почти прекратился. У трапа стояли Соколов, техники, несколько инженеров и люди с такими лицами, будто они одновременно хотят поздравить меня и написать рапорт о моём немедленном отстранении.

Я снял шлем. Соколов подошёл первым.

— Ну?

— Летает.

— Это я видел.

— Нет, — сказал я, глядя на серый корпус. — Вы не видели. Пока не видели.

Он понял.

— Машина приняла вас?

Я усмехнулся.

— Рано говорить.

«Врёшь», — тихо отозвалось внутри.

Я сделал вид, что не услышал.

***

Полёты временно прекратили. На «Кошмар-один» ещё нужно было нанести термопокрытие. Процесс долгий, занудный и неизбежный. Без него лезть в настоящие скоростные режимы было нельзя. Даже я это понимал.

Учений пока не предвиделось. Боевых вылетов тоже. В части установилась странная передышка: вроде все заняты, но главная интрига спрятана в ангаре под слоями технологической подготовки.

Я пытался использовать время с умом. Разбирал записи полёта. Смотрел телеметрию. Спорил с Соколовым о том, нужен ли бортовому интеллекту голосовой интерфейс.

— Вы хотите разговаривать с машиной? — спросил он с подозрением.

— Я уже разговариваю.

— Это я и боюсь услышать в официальном докладе.

— Тогда напишите иначе: для снижения когнитивной нагрузки пилота при предельных режимах требуется персонифицированный голосовой канал взаимодействия.

Соколов посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы только что назвали разговоры с самолётом снижением когнитивной нагрузки?

— Звучит научно.

— Звучит опасно убедительно.

Но потом всё же записал. Параллельно я старался вернуть тело в норму. Тренировки, дыхание, восстановление после ранений. Врачи ворчали, что я тороплюсь. Я соглашался, кивал и продолжал торопиться.

И тут меня подвёл нос. Сначала я не придал этому значения. Обычный насморк. Осень, сырость, после госпиталя иммунитет мог шалить. Аллергии у меня вроде ни на что не было, но соплей стало столько, будто организм решил компенсировать все месяцы, когда я дышал через трубки и повязки.

Через пару дней это начало раздражать. Не больно. Не опасно. Просто унизительно. Ты только что гонял стосорокатонного монстра по небу, а потом сидишь в кабинете и шмыгаешь носом, как курсант после наряда под дождём.

Недолго думая, я зарулил в медпункт. И уже в коридоре почувствовал тот самый металлический привкус во рту.

Я остановился. Нет. Только не сейчас.

Сначала было именно это — вкус металла. Потом лёгкая волна холода внутри. Не боль ещё. Не приступ в полную силу. Но предвестник. Тот самый, который я уже знал.

Третий. Последний. Не кстати, конечно. Хотя смерть вообще редко выбирает удобное время.

Надо было дотянуть до туалета или до процедурной, вскрыть футляр и сделать укол. Быстро. Без объяснений. Без врачебного совета. Так, как со слов матери велел дед Егор. Так, как мать заставила меня повторить перед выпиской раз двадцать.

Я вытащил из внутреннего кармана металлический тубус. Руки уже начинали слабеть. В этот момент меня увидела медсестра.

Молодая, рыжеватая, с усталыми глазами человека, который за смену услышал слишком много жалоб и слишком мало благодарностей.

— Вам плохо?

— Мне надо сделать укол, — сказал я. — Срочно.

— Проходите к врачу. Там сделают.

— Нет. Сейчас.

Но язык уже слушался хуже. В голове шумело. Я сделал шаг, второй — и понял, что спорить больше не смогу. Медсестра подхватила меня под локоть с неожиданной силой.

— Держитесь. Сейчас.

Она довела меня до кабинета. За столом сидела военный врач в звании старшего лейтенанта. Высокая женщина с тёмно-каштановыми волосами, убранными под медицинский колпак. При моём появлении она подняла глаза — и странно замерла.

— Тихон Тихонович? — сказала она. — Что-то стряслось?

В её голосе было не просто дежурное удивление. Она меня знала.

Медсестра быстро объяснила:

— Ему надо сделать укол. Вот у него шприц и флакон. Ему плохо.

Я уже еле стоял на ногах. Врач взяла флакон, повертела в руках, пытаясь найти название. Названия не было. Только прозрачная жидкость с едва заметным желтоватым оттенком.

— Что это за препарат?

— Противоядие, — выдохнул я.

Глаза начали закатываться.

— Какое ещё противоядие? — нахмурилась врач. — Змей у нас здесь нет. Что вы приняли?

Я попытался ответить, но из горла вышел только хрип.

— Наркотики? — её лицо стало жёстким. — Этого мне ещё не хватало. Кладите его. Быстро. Ставим капельницу, будем выводить неизвестное вещество.

Медсестра побледнела.

— Товарищ старший лейтенант, вы же видите, он умирает! Он сказал, что ему нужно ввести это.

— Кто из нас врач — я или ты?

— Но если это жизненно необходимый препарат…

— Неизвестный флакон без маркировки я пациенту вводить не буду. И вам не позволю. Флакон заберу, отправим на экспертизу.

Я слышал их будто из-под воды.

Капельница. Экспертиза. Не вводить. Пятнадцать минут. У меня не было пятнадцати минут на чужие сомнения.

Я хотел подняться, забрать флакон, сделать всё сам. Тело не слушалось. Меня положили на кушетку. Потолок поплыл. В груди стало тесно, сердце сбилось с ритма. По спине прошёл ледяной пот.

Медсестра молчала несколько секунд. Потом сделала то, за что я позже мысленно поставил бы ей памятник.

Из футляра, который ещё лежал рядом с моей рукой, она незаметно вытащила второй флакон. Тот самый запасной, который мать настояла оставить при мне. Подошла к стерильному столику, будто готовила систему для капельницы, и быстро наполнила шприц.

Голос у неё остался ровным:

— Товарищ старший лейтенант, забыла сказать: вас на улице какой-то майор ждёт.

Врач раздражённо подняла голову.

— Что за майор?

— Не знаю. Сказал срочно.

— Сейчас?

— Да.

Врач посмотрела на меня, потом на дверь.

— Готовь систему. Я сейчас.

Как только дверь закрылась, медсестра подбежала ко мне.

— Держитесь, товарищ подполковник.

Я попытался сказать «спасибо», но не смог. Она ввела лекарство. Потом, как ни в чём не бывало, стала собирать систему для внутривенного введения, будто именно этим и занималась всё время.

Вернулась врач недовольная.

— Не было там никого.

— Мне-то что, — спокойно ответила медсестра. — Значит, не дождался.

— Капельница готова?

— Ваш больной — вы и занимайтесь своими капельницами.

Врач резко посмотрела на неё.

— Что?

— Я сказала: я не ваша медсестра. Меня сюда вообще по другому вызову направили.

— Да как ты смеешь?

Но та уже сняла перчатки, бросила их в контейнер и вышла, хлопнув дверью так, что дрогнули стёкла.

Я лежал и слушал, как возвращается мир. Сначала стало чуть легче дышать. Потом отпустила грудь. Потом сердце перестало биться как сорвавшийся двигатель. Потолок перестал вращаться. Лёд внутри начал таять.