Лётчик-испытатель. Книга 3

Мать кивнула, запоминая каждое слово.

— А если я сделаю раньше?

— Нельзя, — жёстко сказал Егор. — Просто так не делайте. Без приступа оно почти бесполезно, только ценное лекарство израсходуете. А его не купишь. Не закажешь. Не сваришь за час. Противоядие делается долго и трудно.

— А врачи?

— Врачи будут лечить своё. Пусть лечат. Но это они не знают. И если начнут спорить, вы спорьте сильнее. Скажите, что старик, который его спас, велел. Пусть хоть смеются, хоть кричат. Только когда приступ начнётся, не теряйте время.

Он чуть смягчился.

— Вы мать. Вы почувствуете. Как сюда пришли — так и потом поймёте.

Она взяла один флакон в ладонь. Стекло было прохладным. Внутри прозрачная жидкость чуть желтела.

— А если я не успею?

Старик не стал утешать её пустыми словами.

— Тогда может умереть.

Она закрыла глаза. На секунду лицо её дрогнуло. Но когда она снова посмотрела на Егора, в ней уже не было растерянности.

— Успею.

— Вот и хорошо.

Он завернул флаконы в чистую ткань, положил рядом шприцы.

— Берегите. И никому не отдавайте без расписки, если уж придётся. А лучше держите при себе. Сын ваш ещё не вышел с того берега. Он только зацепился.

Мать вернулась к кровати и снова взяла Пайка за руку.

— Я его удержу, — сказала она тихо.

Дед Егор посмотрел на неё и впервые за всё время не улыбнулся. Он просто кивнул, словно признал в ней равного.

Наверху уже слышался далёкий гул. Сначала слабый, как тяжёлый шмель где-то над лесом. Потом сильнее. Вертолёт.

Тихон Дмитриевич стоял у выхода из землянки, подняв воротник куртки. Ветер шевелил кусты, пригибал траву. Он смотрел в сторону открытого участка, где мог сесть вертолёт Авдеева, и одновременно прислушивался к каждому шороху вокруг.

Теперь, когда сын был найден живым, всё стало ещё опаснее.

Пока Пайк числился пропавшим, врагам не нужно было торопиться. Но если те, кто стрелял в него, узнают, что он жив, они попытаются закончить начатое. Тихон Дмитриевич понимал это слишком хорошо. Его собственная стратегия сложилась мгновенно: не шуметь, не разглашать лишнего, не передавать подробности по открытым каналам, вывезти сына под охраной, а уже потом разбираться, кто и зачем устроил охоту.

Вертолёт показался над верхушками деревьев. Авдеев садился аккуратно, выбрав площадку чуть дальше, чем утром. За ним шёл второй борт — больше, медицинский. Это было уже не возвращение за двумя людьми. Это была эвакуация раненого офицера.

Из вертолёта выскочили медики с носилками, за ними — двое вооружённых бойцов. Авдеев спрыгнул последним. Лицо у него было каменным.

— Где он? — спросил он без приветствия.

— Внизу, — ответил Тихон Дмитриевич. — В землянке. Тяжёлое состояние. Оперирован. Пять пулевых.

Авдеев резко посмотрел на него.

— Пулевых?

— Да.

— Кто оперировал?

— Внук старика, который его нашёл. Хирург. По словам деда — вытащил пять пуль.

Авдеев на мгновение сжал челюсти.

— Значит, это уже не только катастрофа.

— Это покушение, — сказал Тихон Дмитриевич. — И я бы на вашем месте сейчас никому лишнему об этом не сообщал.

Полковник посмотрел на него внимательно.

— Думаете, утечка?

— Я думаю, мой сын был расстрелян после падения. Этого достаточно, чтобы перестать доверять случайным ушам.

Авдеев кивнул.

— Согласен. Работаем тихо. Официально — найден тяжелораненым, требуется эвакуация. Детали — только мне, вам и начальнику госпиталя.

Он повернулся к медикам:

— Осторожно. Вход узкий. Носилки подавать под углом. Без рывков. Один врач вниз со мной.

Они спустились в землянку. Медики, увидев условия, сначала переглянулись. Но когда врач осмотрел швы, повязки и состояние раненого, его лицо изменилось.

— Кто это делал? — спросил он.

— Хирург, — ответил дед Егор. — Живой человек делал. Не призрак.

Врач не стал спорить. Он проверил пульс, зрачки, дыхание, осторожно приподнял край повязки и тихо выругался.

— Грамотно, — признал он. — Очень грамотно. Но его надо срочно в стационар.

— Так я вроде не держу, — проворчал дед Егор. — Только трясти его нельзя.

Мать Пайка стояла рядом с кроватью, прижимая к груди свёрток с флаконами.

— Это должно быть при нём, — сказала она врачу.

— Что это?

— Противоядие.

Врач нахмурился.

— Какое противоядие?

Дед Егор шагнул вперёд.

— Такое, без которого он может умереть. Вы там, в госпитале, хоть профессорами называйтесь, но слушайте внимательно. Будут приступы. Сильные. Тогда вводить.

Врач хотел возразить, но Авдеев остановил его взглядом.

— Доктор, всё зафиксируете. До выяснения препарат не изымать. Мать остаётся ответственной за флаконы. В госпитале доложите начальнику лично.

— Товарищ полковник…

— Лично, — повторил Авдеев.

Врач кивнул.

Пайка переложили на носилки осторожно, почти по сантиметру. Даже в беспамятстве он застонал, и мать едва не бросилась к нему, но дед Егор удержал её за локоть.

— Тише, матушка. Пусть несут.

Когда носилки вынесли наверх, солнце уже клонилось к вечеру. Ветер пах сырой землёй и авиационным топливом. Пайка погрузили в медицинский вертолёт. Мать села рядом, не выпуская его руки. Врач подключил аппаратуру, проверил давление, наложил дополнительные фиксаторы.

Перед взлётом Авдеев подошёл к деду Егору.

— Вам придётся дать показания.

— Дам, — спокойно ответил старик. — Только внука моего не таскайте зря. Он человека спасал, а не тайны государственные воровал.

— Если он действительно хирург, его показания будут нужны.

— Будут — значит, будут.

Авдеев помолчал.

— Спасибо.

Дед Егор махнул рукой.

— Не мне спасибо. Матери его спасибо. Если бы она не пришла, вы бы его ещё неделю искали. А недели у него не было.

Авдеев ничего не ответил. Потому что старик был прав.

До госпиталя Пайк долетел живым. Это уже само по себе было победой. Его сразу увезли в операционный блок, потом в реанимацию. Военные врачи работали долго. Проверяли ранения, швы, внутреннее кровотечение, последствия контузии и интоксикации. После лесной землянки госпиталь казался другим миром: белые стены, запах антисептика, быстрые шаги медсестёр, короткие команды врачей.

Мать к сыну не пустили. Сначала она пыталась спорить. Потом поняла: здесь спор бесполезен. В реанимации действовали свои законы. Но уйти она отказалась.

Двое суток она просидела в коридоре возле двери. Ей приносили чай — он остывал. Её просили лечь в комнате для родственников — она качала головой. Тихон Дмитриевич приезжал, сидел рядом, уговаривал её хотя бы поспать час. Она соглашалась, закрывала глаза на десять минут и снова вскакивала, будто сын позвал её.

Свёрток с флаконами она держала при себе.

Начальник госпиталя, человек строгий и опытный, сначала отнёсся к рассказу о «токсичном лекарстве» скептически. Но состояние Пайка было настолько необычным, а факт его выживания после пяти пулевых и огромной кровопотери настолько труднообъяснимым, что он не стал рисковать.

— Препарат не трогать, — распорядился он. — Флаконы описать. Хранить рядом с пациентом под ответственностью матери и дежурного врача. При ухудшении — немедленно звать меня.

Мать только тогда немного успокоилась. Через двое суток Пайка перевели из реанимации в отдельную палату.

И ей разрешили остаться. Она вошла туда тихо, как входят в храм. Сын лежал под капельницей, бледный, ослабевший, с повязками и трубками, но уже не такой далёкий, как в первые часы. Он дышал ровнее. Иногда открывал глаза. Узнавал её.

— Мама, — шептал он.

И она каждый раз отвечала:

— Я здесь.

Тихон Дмитриевич был вынужден вернуться в часть. Не потому, что хотел оставить жену и сына. Просто после возвращения Пайка живым в части поднялась такая волна слухов, вопросов и тревоги, что кто-то должен был рассказать людям хотя бы часть правды.

Группа собралась почти полным составом. Люди молчали. Никто не шутил, не переговаривался. Все смотрели на Тихона Дмитриевича. Для многих Пайк был не просто командиром. Он был тем человеком, за которым идут не потому, что так написано в приказе, а потому что верят.

Тихон Дмитриевич вышел к ним без бумажки.

— Сын найден, — сказал он.

По строю прошёл вздох. Кто-то перекрестился. Кто-то опустил голову. Кто-то сжал кулаки.

— Жив. Состояние тяжёлое, но врачи борются. Нашли его в замаскированной землянке недалеко от района катастрофы. Старик местный вытащил его с места аварии на волокушах. Потом позвал своего внука. Тот оказался хирургом. Оперировал прямо там. Из тела Тихона достал пять пуль.

Эти слова ударили по людям сильнее, чем сообщение о катастрофе.

— Пуль? — переспросил кто-то. — В него стреляли?

— Да, — ответил Тихон Дмитриевич. — В него стреляли уже после падения.

Теперь тишина стала другой. Злой.

— Кто? — спросил один из лётчиков.

— Пока неизвестно.

— Диверсанты?

— Не знаю.

— Те, кто сбил вертолёты?

— Возможно.

— Или добивали свидетелей? — сказал техник из заднего ряда. — Если он видел пуск, могли убрать.

— Возможно, — повторил Тихон Дмитриевич.

Предположения посыпались одно за другим. Одни считали, что это была группа диверсантов, которая после атаки на вертолёты зачищала следы. Если Пайк видел их лица или направление отхода, он становился опасным свидетелем.

Другие говорили о криминале: слишком уж странно всё совпало — ракета, подготовленная позиция, люди с оружием, попытка добить выжившего. Значит, за этим могли стоять не случайные бандиты, а те, у кого есть деньги и связи.

Третьи осторожно предполагали внутренний след. Кто-то в силовых структурах мог использовать катастрофу как прикрытие. В таком случае стрельба по Пайку была не хаосом, а частью заранее продуманного плана.

Было и ещё одно предположение — личная месть. Пайк был человеком прямым, резким, не боялся идти против чужих интересов. За годы службы он мог перейти дорогу многим. Но даже те, кто говорил об этом, понимали: личная месть редко выглядит как сбитый вертолёт и пятеро килограммов смерти, обрушенные с неба.

Тихон Дмитриевич выслушал всех. Потом поднял руку.

— Хватит. Догадки оставьте при себе. Сейчас главное — он жив. Второе — рот держать закрытым. Никому за пределами части никаких подробностей. Никаких разговоров в городе, дома, по телефону. Кто стрелял, зачем стрелял — выяснят. Но если враг узнает, что Тихон может говорить, он попытается добраться до него снова.

После этих слов никто больше не задавал вопросов. Все поняли. Возвращение Пайка из мёртвых было радостью. Но одновременно оно означало, что охота не закончилась.

***

После того, как я отключился там, возле вертолёта, помню уже отрывками.

Госпиталь сначала был белым туманом. Потолок, лампы, чужие голоса, запах лекарств, тяжесть в груди, будто на меня положили плиту. Я просыпался и снова проваливался. Иногда мне казалось, что я в кабине. Рядом трещит связь, машина падает, кто-то кричит в эфире. Потом вместо неба появлялось лицо матери.

Она всегда была рядом. Я открывал глаза — она сидела у кровати. Я засыпал — она держала мою руку. Я просыпался ночью — она поднималась со стула и спрашивала:

— Тиша, больно?

Мне было больно почти всегда. Но я чаще отвечал:

— Терпимо.

Она делала вид, что верит.

Всё лето и начало осени я пролежал в госпитале. Для человека, привыкшего к движению, это было испытанием почти хуже ранений. Тело заживало медленно. Врачи говорили: мне повезло. Отец сказал бы иначе: меня вытащили за воротник с того света, и теперь не надо дёргаться, пока воротник не оторвался.

Мать не покидала палату.

Отец приезжал часто, но служба держала его крепко. Он входил, садился у окна, долго молчал. Иногда рассказывал новости части. Иногда ругался на врачей, хотя те делали всё, что могли. Иногда просто смотрел на меня так, будто проверял: не исчезну ли я снова.

Мы оба делали вид, что нам не страшно. Получалось плохо. С матерью было иначе. Перед ней я не мог долго молчать. Она чувствовала ложь раньше, чем я успевал её произнести.

Однажды вечером, когда за окном уже темнело, а палата стала синей от сумерек, она поправила мне одеяло и сказала:

— Ты что-то скрываешь.

Я усмехнулся.

— Мам, я подполковник. У меня работа такая.

— Не от меня.

Я отвернулся к окну. Она подождала. Она умела ждать. Не давить, не требовать, а просто сидеть рядом, пока ты сам не поймёшь, что молчать уже тяжелее, чем говорить.

— Была девушка, — сказал я наконец.

Мать не удивилась. Только опустила глаза.

— Та самая?

— Какая?

— Из-за которой у тебя лицо меняется, когда ты думаешь, что я не вижу.

Я закрыл глаза.

— Звали её Валентина. Я встретил её на отдыхе, в кабаке возле гостиницы «Приморская».

Странно, но именно эта деталь почему-то врезалась сильнее всего. «Приморская» — та самая гостиница, где я отдыхал с родителями ещё в детстве, когда мне было четыре года. Я тогда почти ничего не запомнил: море, лестницу, сладкую вату и как отец учил меня не бояться волн.

А много лет спустя я вернулся туда взрослым человеком и встретил женщину, которая перевернула мне жизнь.

Я рассказал матери всё, что мог. Не всё, конечно. Некоторые вещи между мужчиной и женщиной не надо вытаскивать на свет даже перед матерью. Но главное рассказал: что Валентина была беременна. Что я узнал об этом не сразу. Что потом всё пошло слишком быстро, слишком неправильно, будто кто-то специально толкал нас в разные стороны.

Мать слушала молча.

Когда я сказал о ребёнке, она прикрыла рот ладонью.

— У меня есть внук? — спросила она.

Я долго не отвечал. Потому что сам не знал, есть ли. Потом рассказал про Сашу.

— Когда подбили вертолёт, я выжил. Не знаю как. Наверное, на упрямстве и злости. Я выбрался, почти ничего не соображая. Кровь, дым, земля, звон в ушах. И там, возле места падения, появился он — Саша. Я узнал его не сразу.

Он говорил. Много говорил. Так говорят люди, которые хотят ударить словами перед тем, как ударить пулей.

— От него я узнал, что Валентина умерла при родах. Когда он это сказал, во мне что-то остановилось. Я спросил: что с ребёнком? А он ответил так, что эти слова до сих пор стоят в ушах: плевать мне на этого ублюдка. После этого он поднял на меня оружие.

Мать вцепилась пальцами в край кровати.

— Он стрелял в тебя?

— Да.

— А ты?

— А я не хотел умирать. Я помню не всё. Помню ствол. Помню, как понял: если сейчас не двинусь, меня добьют. Помню, как выбил оружие из его руки. Помню боль, будто меня разорвали изнутри. Помню, что стрелял уже почти на автомате. Не из злости. Не ради мести. Просто чтобы выжить.

Мать молчала. Потом тихо спросила:

— А ребёнок?

— Не знаю. Даже то, что правда ли это или нет.

Первый приступ случился ночью.

До этого мне казалось, что хуже уже было. Пули, операция, реанимация, жар, слабость — всё это я пережил. Но тот приступ оказался другим.

Я проснулся от ощущения, что сердце стало чужим. Оно не болело — оно сбивалось. То ускорялось, то будто проваливалось в пустоту. Воздуха не хватало. Тело покрылось холодным потом. Боль пошла волной от груди к животу, потом в позвоночник, в руки, в челюсть. Меня начало трясти так, что зубы стучали.

Я хотел позвать, но из горла вышел только хрип. Мать проснулась мгновенно. Не знаю, спала ли она вообще. Скорее всего, просто сидела с закрытыми глазами.

— Тиша?

Я попытался сказать: «Позови врача». Не смог.

Она нажала кнопку вызова, потом схватила свёрток с флаконами. Я видел её лицо — бледное, сосредоточенное, страшно спокойное.

В палату вбежала медсестра, за ней дежурный врач.

— Давление падает! — сказал кто-то.

Мать уже держала флакон.

— Это приступ, — произнесла она. — Дед Егор предупреждал.

Врач на секунду замялся.

— Подождите, мы должны…

— Нет, — сказала она таким голосом, каким, наверное, меня в детстве останавливала у дороги. — Ждать нельзя.

Не знаю, как она убедила врача. Может, он сам увидел, что времени нет. Может, начальник госпиталя заранее дал распоряжение. Помню только её руки. Они не дрожали.

Она сделала укол.

Первые минуты ничего не менялось. Мне казалось, что меня тащит вниз, в чёрную воду. Звуки стали далёкими. Лица расплывались. Я подумал тогда странно спокойно: «Вот и всё. Значит, дед ошибся».

А потом боль начала отступать. Не сразу. Сначала будто кто-то ослабил ремень на груди. Потом я смог вдохнуть. Потом сердце поймало ритм. Тело всё ещё дрожало, но уже не так. Через несколько минут я лежал мокрый, обессиленный, пустой, но живой.

Мать наклонилась ко мне.

— Тиша?

Я с трудом открыл глаза.

— Мам…

Она улыбнулась, и по её лицу потекли слёзы.

— Всё. Отпустило.

Я хотел пошутить, что у неё лёгкая рука. Но сил не было даже на улыбку.

Второй приступ случился через несколько недель.

Я уже начал думать, что первый был последним. Даже позволил себе немного расслабиться. Врачи говорили о положительной динамике, разрешили садиться, потом вставать с помощью. Я уже делал первые шаги по палате, держась за металлическую стойку, и злился на собственную слабость.

А ночью опять пришло. На этот раз я понял сразу. Сначала металлический привкус во рту. Потом резкая слабость. Потом холод внутри, будто кровь стала ледяной. Я успел сказать:

— Мама… флакон.

Она была рядом. Всегда рядом.

Второй укол она сделала ещё быстрее. Врач пришёл уже после. Мне снова стало хуже, чем я мог представить, но теперь я знал: надо продержаться несколько минут. Просто несколько минут. Не бороться со всем миром. Не побеждать смерть. Только не отпустить эту тонкую ниточку.

И снова отпустило.

После второго приступа мать долго сидела рядом и гладила меня по руке.

— Остался один, — сказала она.

— Один, — подтвердил я.

Но третий всё не приходил.

Прошла неделя. Потом другая. Потом август закончился. Потом сентябрь начал желтить деревья за окнами госпиталя. Врачи разводили руками. Мама сказала, что дед Егор, если бы был рядом, наверное, сказал бы, что организм сам решает, когда ему воевать.

Мать не успокаивалась. Каждый раз, когда я бледнел или морщился от боли, она уже тянулась к свёртку. Я злился, потом перестал. Она имела право бояться. Она нашла меня там, где никто не нашёл. Она дважды удержала меня, когда я снова начал уходить.

К началу осени я уже мог ходить без поддержки, хотя быстро уставал. Шрамы тянули. Грудь ныла на погоду. Иногда кружилась голова. Но я был жив. И с каждым днём это слово становилось не чудом, а фактом.

Наконец врач сказал:

— Подполковник, готовьте документы. Выписываем.

Мать услышала это и не обрадовалась. Я заметил это сразу.

— Мам.

— Что?

— Ты так смотришь, будто меня не выписывают, а снова на войну отправляют.

— А разве не так?

Я промолчал. Она достала из сумки два оставшихся флакона с противоядием и пачку шприцев. Положила передо мной на стол.

— Слушай меня внимательно.

— Мам, я уже слышал это раз двадцать.

— Значит, услышишь двадцать первый. Если почувствуешь себя так, как тогда ночью, сразу вводишь лекарство. Не ждёшь. Не геройствуешь. Не думаешь, что само пройдёт. Понял?

— Понял.

— Флаконы носить с собой.

— Хорошо.

— Не в чемодане. Не в машине. При себе.

— При себе.

— И чтобы рядом всегда был кто-то, кто знает, что делать.

— Мам…

— Не перебивай.

Я улыбнулся. Она старалась быть строгой, но губы у неё дрожали.

— Я не хочу тебя оставлять, — сказала она тише. — Я знаю, что ещё один раз нужно сделать укол. Я чувствую, что эта история не закончилась.

Я взял её руку.

— Я тоже чувствую. Но ты не можешь жить в моей палате вечно.

— Могу.

— Можешь, — согласился я. — Но не должна.

Она отвернулась.

— Ты опять командуешь.

— Привычка, мам.

— Плохая.

— Профессиональная.

Она всё-таки улыбнулась. Я показал ей небольшой металлический футляр, который попросил принести отца.

— Смотри. Флаконы здесь. Шприцы здесь. Футляр будет всегда со мной. Если почувствую приступ — сделаю укол. Если не смогу сам — скажу ближайшему человеку. Я уже предупредил врача части. Предупрежу Авдеева. Всё будет хорошо.

— Ты не знаешь.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но я выжил не для того, чтобы умереть от собственной глупости.

Она долго смотрела на меня. Потом кивнула.

— Хорошо. Но звони каждый день.

— Каждый день не получится.

— Получится.

— Мам, я…

— Тихон.

Я вздохнул.

— Хорошо. Каждый день.

Она обняла меня осторожно, всё ещё боясь задеть раны. Хотя я уже не был тем полумёртвым человеком из землянки, для неё я, кажется, навсегда остался сыном, которого она нашла на краю.

На следующий день она уехала домой. Я провожал её до машины. Отец помог ей сесть, потом подошёл ко мне.

— Готов? — спросил он.

— К чему?

— Возвращаться.

Я посмотрел в сторону дороги, за которой была часть.

— Готов.

На самом деле — не до конца. Часть моей жизни осталась там, у «Приморской», рядом с Валентиной. Часть — на месте падения вертолёта. Часть — в землянке деда Егора, которого я даже не знал. Часть — в госпитальной палате, где мать дважды вытаскивала меня обратно.

Но командир не возвращается целым. Он просто возвращается.

В часть я прибыл ближе к вечеру. Я думал, встреча будет официальной. Рапорт, рукопожатие Авдеева, пара дежурных фраз, потом кабинет, документы, медицинские ограничения, разговоры о расследовании. Ошибся.

Меня ждали. Не по приказу. Не для галочки. Люди действительно ждали.

Когда машина въехала на территорию, у штаба уже стояли мои. Лётчики, техники, связисты, ребята из группы обеспечения. Кто-то был в форме, кто-то прямо в рабочей робе, с маслом на рукавах. Авдеев стоял чуть в стороне и делал вид, что всё это не он разрешил.

Я вышел из машины. На секунду стало тихо.

Потом кто-то сказал:

— Командир вернулся.

И строй сломался. Ко мне пошли сразу все. Осторожно, потому что знали про ранения, но всё равно так, что я едва устоял. Меня обнимали, хлопали по плечу — не сильно, берегли. Кто-то смеялся, кто-то матерился от радости, кто-то отворачивался, чтобы не показать слёз.

— Живой, зараза!

— Мы знали, товарищ подполковник!

— Да кто ж вас возьмёт!

— Командир, больше так не пропадайте!

Я пытался отвечать, но горло сжало. Странное чувство: ты лежал месяцами, учился заново вставать, думал о смерти, о Валентине, о ребёнке, о том, кто стрелял тебе в спину, а потом приезжаешь — и видишь людей, для которых твоё возвращение настоящий праздник.

Не торжество. Не мероприятие. Праздник.

Авдеев подошёл последним.

— Подполковник Пайк, — сказал он официально, но глаза у него были тёплые, — с прибытием.

Я выпрямился насколько мог.

— Прибыл для дальнейшего прохождения службы.

— Вижу. Только без геройства. Врачи мне всё расписали. Пока будете работать головой, а не телом.

— Голова на месте.

— Это мы ещё проверим.

Он протянул руку. Я пожал. И в этот момент понял: моя прежняя жизнь не вернулась. Она не могла вернуться. Валентина умерла. Где-то был мой ребёнок — живой или нет, я ещё не знал. Кто-то организовал атаку. Кто-то хотел, чтобы я не заговорил. В кармане у меня лежал металлический футляр с двумя флаконами противоядия, потому что последний приступ мог случиться в любой момент.

Но я стоял на ногах. Я снова был в части. Рядом были люди, которые верили мне. А значит, впереди была не только боль. Впереди была работа.

И ответы, которые я собирался найти.

Глава 3. Испытания снова начались

Я думал, что после госпиталя мне дадут хотя бы немного времени привыкнуть к собственной коже. Ошибался.

Жизнь, если ты однажды связал её с небом, редко спрашивает, готов ли ты. Она просто открывает ангар, выкатывает на бетон очередного зверя и говорит: «Ну что, подполковник, посмотрим, живой ты или только числишься?»

Испытания начались снова.

Сначала всё было почти буднично. Бумаги, допуски, медицинские ограничения, разговоры с начальством, осторожные взгляды техников. Все пытались делать вид, что ничего особенного не произошло, но я видел: они следят за мной. Не из недоверия — из страха. Слишком недавно я лежал между жизнью и смертью. Слишком недавно меня списали бы в потери, если бы мать не нашла землянку деда Егора.

В кармане кителя всё ещё лежал металлический футляр с последними флаконами противоядия и шприцем. Два приступа уже были. Третий должен был прийти когда угодно.

И именно поэтому, наверное, я особенно остро чувствовал каждую минуту. Когда тебе оставляют долг смерти, ты либо начинаешь бояться каждого вдоха, либо, наоборот, становишься жадным до жизни. Я выбрал второе. По крайней мере, старался убедить себя, что выбрал.