Лётчик-испытатель. Книга 3

Андрей Пономарев

Лётчик-испытатель. Книга 3

Благодарю Евгения Курылёва за подачу идеи и вдохновение.

Лётчик-испытатель - 3

Все события происходят в вымышленной вселенной, которая хоть и очень сильно похожа на нашу, но также имеются кардинальные отличия! В науке и технике, политике, экономике. А также в ряде исторических событий!

Предисловие

В квартире Дмитрия Ивановича было тихо. Слишком тихо для большого дома, в котором когда-то жила молодая женщина, привыкшая ходить по комнатам быстро, легко, почти бесшумно, но всё равно оставлять после себя ощущение присутствия. Валентина умела заполнять пространство даже тогда, когда молчала. Её смех мог донестись из кухни, из спальни, из коридора — и дом сразу становился живым. Её духи держались на шторах, на воротнике пальто, на мягкой обивке кресла у окна.

Теперь запах почти исчез. Остались только вещи. Фотография на комоде. Шёлковый шарф, забытый на спинке стула. Закрытая дверь в её комнату, которую Дмитрий Иванович не открывал уже несколько дней.

И пустота. Она была везде. На столе стоял недопитый чай. Чашка давно остыла, но он не убирал её. Сидел в кресле у окна, глядя на вечерний город, и не видел ни огней, ни машин, ни тёмного неба между домами.

Он недавно похоронил дочь.

Эта фраза казалась простой, почти официальной, такой, какую можно написать в справке, в протоколе, в некрологе. Но за ней не помещалось ничего. Ни боль, ни бессонные ночи, ни глухая ярость, ни тот момент у закрытого гроба, когда он вдруг понял: всё, что у него было по-настоящему живого, уходит в землю.

Сначала он не верил. Потом верил только наполовину. Потом пришла злость. Она была удобнее горя. Горем нельзя командовать. Его нельзя построить, подчинить, отправить в атаку. А злость можно. Злость даёт цель. Злость поднимает с кресла. Злость заставляет звонить, искать, приказывать, карать.

Но в этот вечер даже злость сидела где-то глубоко и тяжело, как раскалённый камень в груди.

Телефон зазвонил резко. Звук разорвал тишину так внезапно, что Дмитрий Иванович вздрогнул. Он несколько секунд смотрел на аппарат, будто не узнавал его, потом медленно протянул руку и снял трубку.

— Слушаю.

Голос на другом конце был сдержанным, служебным.

— Это из охраны. К вам гости, Дмитрий Иванович. Полковник Семёнов.

Дмитрий Иванович прикрыл глаза. Семёнов. Значит, новости. Он не спросил какие. Не спросил, срочно ли. Если полковник приехал сам, значит, срочно. Если охрана звонит напрямую, значит, разговор не для телефона.

— Пропустите.

— Есть.

Он положил трубку и ещё несколько секунд держал ладонь на аппарате.

В комнате было полутемно. Шторы не задвинуты, но вечер уже сгущался, и мебель проступала в сером свете углами, силуэтами, тенями. На фотографии Валентина улыбалась — не той улыбкой, которую показывают чужим, а настоящей, домашней, чуть усталой, с прищуром. Такой он запомнил её в последний раз до больницы.

До белых стен. До врачей, которые не смотрели ему в глаза. До слов: «Мы сделали всё возможное».

Дмитрий Иванович отвернулся от фотографии. Снаружи, за окнами, коротко блеснули фары. Машина проехала через ворота на закрытую территорию, миновала пост охраны и остановилась у подъезда. Дверца хлопнула. Из машины вышел полковник Семёнов.

Он был человеком военным до последней складки на шинели. Сухой, собранный, с лицом, на котором служба давно вытеснила лишние выражения. Но сегодня даже он выглядел напряжённым. Не испуганным — нет. Семёнов не позволял себе страха. Однако тот, кто хорошо знал людей в погонах, заметил бы в нём осторожность.

Он шёл к подъезду медленнее обычного. Охрана встретила его у двери. Проверять документы не стали. Просто провели внутрь, подняли на лифте и молча довели до квартиры. Один из охранников нажал звонок, потом отступил в сторону.

Дверь открыл сам Дмитрий Иванович. Полковник шагнул через порог, остановился и машинально выпрямился.

— Товарищ генерал…

Слова сорвались у него прежде, чем он успел их удержать. Дмитрий Иванович чуть поднял руку.

— Не надо официально.

Семёнов мгновенно кивнул.

— Понял.

— Проходи.

Они прошли в кабинет. Он был большим, строгим, почти лишённым случайных вещей. Тёмное дерево, тяжёлые книжные шкафы, закрытый сейф у стены, старые карты в рамах, несколько фотографий с людьми, чьи имена не произносили вслух в обычных разговорах. Здесь когда-то решались вопросы, после которых менялись судьбы. Здесь отдавались приказы, которые никогда не попадали в открытые документы.

Теперь кабинет казался не центром силы, а комнатой человека, который остался один. Дмитрий Иванович сел не сразу. Сначала подошёл к столу, провёл пальцами по краю папки, лежавшей у лампы, потом всё-таки опустился в кресло.

Семёнов остался стоять.

— Дмитрий Иванович…

— Да рассказывай уже.

Полковник на секунду замолчал, подбирая порядок слов. Он понимал: от того, как он сейчас изложит факты, может зависеть не только его служба. В этом доме каждая фраза могла стать приказом.

— Сегодня произошла авария двух транспортных вертолётов, — начал он. — Оба борта следовали по служебному маршруту. Первоначально происшествие оформили как катастрофу, но позже специалисты установили: вертолёты были поражены с земли.

Дмитрий Иванович медленно поднял глаза.

— Чем?

— Переносным зенитным ракетным комплексом.

В кабинете стало ещё тише.

— Продолжай.

— На месте обнаружены следы позиции стрелков, пусковой контейнер, а также внедорожник. Машина принадлежала неофициальной группе сопровождения. В ней находились люди, связанные с вашей службой безопасности.

Дмитрий Иванович не изменился в лице. Только пальцы на подлокотнике кресла чуть сжались.

— Кто именно?

Семёнов назвал фамилии. Первой была фамилия Саши.

Несколько секунд Дмитрий Иванович молчал. Затем тихо спросил:

— Они мертвы?

— Да.

— Все?

— Все трое.

— Как?

Полковник вдохнул.

— По предварительным данным, после падения бортов они подъехали к месту катастрофы. Там вступили в контакт с лётчиком по фамилии Пайк.

Имя повисло в воздухе. Дмитрий Иванович медленно откинулся в кресле.

— С тем самым?

— Так точно.

— Не «так точно», Семёнов. Я сказал: неофициально.

— Да, Дмитрий Иванович. С тем самым.

На лице генерала впервые появилась настоящая эмоция — не боль, не печаль, а холодная, злая заинтересованность.

— И что дальше?

— Они открыли по нему огонь.

— Убили?

Семёнов молчал слишком долго. Этого оказалось достаточно. Дмитрий Иванович чуть наклонился вперёд.

— Убили? — повторил он.

— Нет.

— Значит, ранили?

— Вероятно. На месте обнаружены следы крови. Но подтвердить принадлежность пока невозможно.

— А мои люди?

— Погибли от огнестрельных ранений.

— От чьих?

Полковник опустил взгляд на секунду, потом снова посмотрел прямо.

— От их собственного оружия.

Дмитрий Иванович замер.

— Значит, ты хочешь мне сказать, что мои люди стреляли в этого Пайка, а убил их он?

— По имеющимся данным — да.

— Он был вооружён?

— Никак нет.

— А кто тогда в них стрелял?

— Пайк отнял пистолет у одного из них. Предположительно у Саши. Затем, когда у остальных закончились патроны, он открыл ответный огонь.

Дмитрий Иванович смотрел на него так, будто ждал продолжения анекдота. Но продолжения не было.

— Он что, ниндзя? — наконец произнёс генерал. — Как он смог убить моих лучших людей?

— Не могу знать, товарищ…

— Помолчи.

Семёнов мгновенно замолчал. Генерал поднялся с кресла и медленно прошёлся по кабинету. Его шаги были тихими, но каждый звучал как удар. Он остановился у окна, глядя на тёмный двор, на пост охраны, на машину Семёнова внизу.

Лучшие люди.

Он сам отбирал их не лично, но по его распоряжению. Бывшие сотрудники, крепкие, проверенные, не задающие лишних вопросов. Они должны были сделать простую вещь: найти того, кто разрушил жизнь его дочери, и заставить его заплатить. Но вместо этого лежали теперь в морге. А Пайк исчез.

— Как узнали, что он их застрелил именно из их оружия? — спросил Дмитрий Иванович, не оборачиваясь.

— В экспертной группе есть наш человек. Он передал предварительные данные. Пули совпадают с одним из пистолетов, найденных на месте. Следы борьбы также подтверждаются.

— Следы борьбы, — тихо повторил генерал.

Он произнёс это почти с презрением. Семёнов молчал.

— Хорошо, — сказал Дмитрий Иванович после долгой паузы. — Значит, пропал без вести. Это точно?

— Да. В списках погибших его нет. Среди выживших, доставленных в госпиталь, тоже нет. Его часть подняла поисковую операцию. С собаками прочёсывали местность в радиусе двадцати километров от места падения. Проверили лесополосы, овраги, дороги, заброшенные строения, ближайшие населённые пункты. Результатов нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Тело?

— Не найдено.

— Вещи?

— Нет достоверных.

— Свидетели?

— Только косвенные. Один из выживших утверждал, что видел, как он выбрался из борта до взрыва. После этого — ничего.

Дмитрий Иванович повернулся. В его глазах теперь была не скорбь. Там появилась мысль. Холодная, тяжёлая, опасная.

— Он будто сквозь землю провалился, — сказал Семёнов.

Генерал медленно сел обратно в кресло.

— Нет, — произнёс он. — Такие люди сквозь землю не проваливаются. Они уходят. Ползком, на одной руке, с пробитым боком — но уходят.

Семёнов не стал спорить.

— Значит, сделаем так, — сказал Дмитрий Иванович. — У нас есть свои люди в той части?

— Один младший офицер.

— Надёжный?

— Достаточно.

— «Достаточно» меня не устраивает.

— Он будет выполнять задачу.

— Вот это лучше.

Генерал взял со стола карандаш, покрутил его в пальцах и положил обратно.

— Передайте ему приказ. Неофициальный. Если Пайк появится в части, в госпитале, на объекте, где угодно в пределах их структуры, он должен немедленно сообщить вам. Не через рапорт. Не через дежурного. Не через официальные каналы. Лично вам.

— Понял.

— А вы — мне.

— Да, Дмитрий Иванович.

— Будем думать, что с ним делать дальше.

Семёнов кивнул. Дмитрий Иванович посмотрел на него тяжело.

— Но запомните, полковник. Этот Пайк должен сдохнуть.

Он сказал это спокойно. И от этого фраза прозвучала страшнее, чем если бы он кричал.

— Только так я отомщу ему за свою дочь.

Семёнов стоял неподвижно. Он видел перед собой не просто отца, потерявшего ребёнка. Он видел человека, у которого горе стало приказом. А такие приказы редко заканчиваются одной смертью.

— Дмитрий Иванович, — осторожно произнёс он, — а что с малышом?

Вопрос оказался ошибкой. Генерал поднял на него взгляд, и Семёнов сразу понял, что переступил невидимую черту.

— Остался там, в больнице, — сказал Дмитрий Иванович.

Голос его стал глухим.

— Я сказал, что забирать его не буду.

Семёнов промолчал.

— Не хватало мне здесь, в доме, видеть этого ублюдка, из-за которого умерла моя дочь.

Он резко отвернулся, будто сама мысль была физически неприятна.

— Там оформят отказ. Потом дом малютки. Потом детский приют. Меня это больше не касается.

— Но он же…

— Что?

Полковник осёкся. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Ничего, — сказал Семёнов.

— Вот именно. Ничего.

Дмитрий Иванович провёл ладонью по лицу. На мгновение он показался очень старым. Не генералом, не человеком власти, не тем, кто привык решать чужие судьбы, а просто отцом, у которого забрали дочь и оставили вместо неё ребёнка, в котором он видел не кровь Валентины, а вину Пайка.

— Больше не спрашивай меня об этом, — сказал он. — Никогда. Понял?

— Так точно.

— Иди. И глядите в оба.

Полковник выпрямился.

— Если он появится…

— Нет, — перебил генерал.

Семёнов замолчал. Дмитрий Иванович медленно поднял глаза.

— Он должен появиться. Такие твари, как он, так просто не умирают.

Он замолчал, потом добавил:

— А когда появится — я хочу знать об этом первым.

— Будет исполнено.

— Всё. Свободен.

Семёнов отдал честь. На этот раз Дмитрий Иванович не остановил его. Полковник повернулся, подошёл к двери, открыл её и вышел из кабинета. В коридоре было темнее, чем прежде. Охранник ждал у стены, молча провёл его к выходу.

Когда дверь квартиры закрылась, Дмитрий Иванович остался один. Он ещё долго сидел в кресле, не включая свет.

За окном внизу завелась машина Семёнова, фары скользнули по стене дома и исчезли за воротами. Потом снова стало тихо. Генерал медленно повернул голову к фотографии Валентины.

Она улыбалась ему из прошлого — молодая, живая, упрямая. Он смотрел на неё и пытался удержать в памяти её голос. Но вместо голоса всё сильнее слышал другое: короткие доклады, сухие факты, слова Семёнова.

«Пайк пропал без вести».

«Тело не найдено».

«Среди выживших нет».

«Среди погибших нет».

Дмитрий Иванович сжал кулак.

— Ничего, — прошептал он. — Я найду его.

В квартире снова стало тихо. Но это уже была не тишина траура. Это была тишина охоты.

Глава 1. Материнское сердце

Ожидание оказалось страшнее самого известия. Когда сообщили о катастрофе, всё было ясно хотя бы в одном: произошло несчастье. Был взрыв, был огонь, были погибшие, были раненые, были списки, в которых люди искали знакомые фамилии так, будто от порядка букв зависела жизнь.

Потом пришло другое. Пайка не было среди выживших. Пайка не было среди погибших.

Пайка не было в госпитале, не было в морге среди опознанных, не было среди тех, кого можно было назвать по лицу, жетону или документам. Он словно исчез между двумя взрывами, между дымом и землёй, между жизнью и смертью.

Официально это называлось: без вести пропал. Для матери эти слова ничего не объясняли. Они только мучили.

В первые дни она держалась. Слишком ровно, слишком спокойно, будто сама себя приказом заставила не падать. Ходила в штаб, разговаривала с людьми, слушала доклады, задавала вопросы. Она не плакала при посторонних. Не позволяла себе дрожать. Не позволяла голосу срываться.

Но ночами всё менялось. Ночью дом становился огромным и пустым. Каждый звук казался ей шагом в коридоре. Каждый шорох — движением за дверью. Иногда ей мерещилось, что в прихожей скрипнул пол, как раньше, когда сын возвращался поздно и старался не разбудить родителей. Она поднимала голову, вслушивалась, ждала.

Тишина отвечала ей тишиной. Она ложилась, закрывала глаза и снова видела поле катастрофы, хотя сама там не была. Видела обломки, дым, людей в форме, носилки, чёрные мешки. Видела сына, который лежит где-то в траве, один, раненый, не способный подняться. Видела, как он зовёт её, но голос не может выйти наружу.

Иногда она просыпалась от собственного шёпота:

— Тиша…

Потом садилась на кровати и прижимала ладонь к груди. Там, внутри, что-то болело. Не сердце даже — глубже. Там, где у матери всегда остаётся невидимая нить, связывающая её с ребёнком, каким бы взрослым он ни стал, сколько бы погон ни носил, сколько бы раз ни уходил в небо. Эта нить не рвалась. Она натягивалась всё сильнее.

Сначала боль была тихой, ноющей. Потом стала почти физической. Будто кто-то изнутри тянул её вперёд, к двери, на улицу, к дороге, туда, где всё случилось.

Все ждали ДНК. Экспертиза должна была поставить точку. Или подтвердить худшее. Или дать надежду. Но мать Пайка чувствовала: если она дождётся этой точки, будет поздно.

Она не могла объяснить, откуда это знала. Просто знала.

На пятый день после того, как пришло сообщение о результатах поисков, она окончательно перестала спать. Ходила по комнатам, останавливалась у окна, возвращалась на кухню, забывала, зачем пришла. Пыталась налить чай — и не допивала. Открывала шкаф — и закрывала. Брала в руки фотографию сына, сделанную ещё до всех этих событий, где он стоял у самолёта, чуть прищурившись от солнца, и смотрел в сторону, будто фотограф был неинтересен, а вот небо — да.

Она долго смотрела на этот снимок. Потом вдруг поняла: больше не выдержит.

В соседней комнате сидел её муж.

Тихон Дмитриевич за последние дни тоже изменился. Всегда прямой, крепкий, собранный, он словно осел внутрь себя. Не сгорбился — нет, военная выправка всё ещё держала его плечи. Но в глазах появилась пустота, от которой становилось страшно.

Когда-то его знали как легенду авиации — «ТК».

Так его называли не только в части. О нём рассказывали истории молодым лётчикам. Его вспоминали как человека, который мог посадить машину там, где другие даже не стали бы пытаться. Он был из тех, кто не теряет управление ни в грозу, ни при отказе системы, ни тогда, когда смерть уже сидит рядом в кабине и улыбается.

Теперь этот человек сидел за столом, смотрел в одну точку и ждал звонка из лаборатории. Ждал, как ждут приговор.

Она остановилась на пороге.

— Тихон.

Он не сразу поднял глаза.

— Что?

Она вошла в комнату.

— Я больше не могу ждать.

Он посмотрел на неё внимательнее. В её голосе было что-то такое, после чего он мгновенно собрался. Не как муж даже — как лётчик перед аварийной ситуацией.

— Что случилось?

— Я чувствую, что он жив.

Он закрыл глаза.

— Не начинай…

— Нет, ты послушай.

— Мы уже говорили об этом.

— Нет, не говорили. Ты говорил мне про поиски, про собак, про прочёсанный радиус, про госпитали, про морг, про ДНК. А я тебе говорю о другом.

Она подошла ближе.

— Тихон, я чувствую, что он жив. Не спрашивай: «Как?» Всё равно не скажу, потому что не знаю. Просто знаю. Здесь знаю.

Она прижала ладонь к груди.

— Моё сердце не даёт мне сидеть. Оно ноет, щемит, тянет. Будто он где-то там и ждёт. Будто ему нужна помощь. И если я не пойду сейчас, будет поздно.

Тихон Дмитриевич медленно поднялся.

— Ты хочешь ехать туда?

— Да.

— На место катастрофы?

— Туда именно.

— Но они там всё облазили. Всё, понимаешь? Собаки, группы, беспилотники, военные, полиция. Двадцать километров во все стороны. Ничего не нашли.

— Потому что с ними не было меня.

Он хотел ответить резко, но не смог. Она стояла перед ним не слабая, не растерянная, не сломленная. В её лице было отчаяние, но за отчаянием — сила, которую нельзя было остановить приказом.

— Моё сердце подсказывает, — продолжила она тише. — Он там. Недалеко от аварии. Может, не прямо на поле, может, в стороне. Но там. Если я не приду к нему сейчас, он может погибнуть. Если тебя не отпустят, покажи мне то место на карте. Я пойду туда пешком.

— Пешком? — он почти испугался. — Ты с ума сошла?

— Возможно.

— Там десятки километров.

— Значит, буду идти десятки километров.

— Ты не знаешь местность.

— Узнаю.

— Там оцепления, посты, следователи…

— Значит, пройду мимо них.

— Тебя задержат.

— Тогда скажу, что ищу сына.

Он отвернулся и провёл ладонью по лицу.

— Господи…

Она подошла к нему и взяла за руку.

— Тихон, если бы ты так чувствовал, я бы не остановила тебя. Я бы пошла рядом.

Он посмотрел на неё. Долго. В этих глазах было всё: усталость, страх, любовь, злость на бессилие, и ещё — та самая надежда, которой он запрещал себе верить.

— Подожди, — сказал он наконец. — Не горячись. Соколов нам здесь не поможет.

— Почему?

— Потому что он сам весь на нервах. Он уже сделал всё, что мог, и даже больше. Но сейчас нам нужен не приказ искать, а возможность попасть туда. Официально. Без скандалов. Без задержаний.

— К кому идти?

— К командиру части. К полковнику Авдееву.

— Он нас примет?

Тихон Дмитриевич коротко усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Если не примет, я войду без приглашения.

Полковник Авдеев принял их сразу.

Секретарь только успела подняться из-за стола, когда Тихон Дмитриевич уже назвал себя и сказал, что разговор срочный. Через минуту дверь кабинета открылась, и сам Авдеев вышел им навстречу.

Он был человеком немногословным, плотным, с усталым лицом и очень внимательными глазами. После катастрофы он почти не выходил из штаба. На его столе лежали сводки, карты, распечатки, списки погибших и раненых, доклады следователей. В последние дни он тоже постарел — не внешне, а внутренне.

— Проходите, — сказал он. — Оба.

В кабинете пахло бумагой, кофе и табаком, хотя курить там давно было запрещено. На стене висела карта района катастрофы. На ней красными отметками были обведены места падения вертолётов, синими линиями обозначены маршруты поисковых групп, карандашом нанесены возможные направления отхода.

Мать Пайка увидела карту и остановилась. Её сердце болезненно дёрнулось. Она не знала этих мест, никогда там не была, но почему-то одно лишь их изображение вызвало в ней странное ощущение: будто кто-то тихо позвал издалека.

Авдеев заметил это.

— Садитесь.

Она не села.

— Товарищ полковник, мне нужно попасть туда.

Авдеев перевёл взгляд на Тихона Дмитриевича.

— На место катастрофы?

— Да, — ответила она сама. — Сейчас.

Полковник несколько секунд молчал.

— Понимаю ваше состояние, но…

— Нет, — перебила она. — Вы не понимаете.

Тихон Павлович хотел остановить её, но Авдеев поднял руку.

— Пусть говорит.

Она повернулась к нему полностью.

— Я мать. Может быть, для вас это звучит не как довод. Может быть, в рапорте так не напишешь. Но я чувствую, что мой сын жив. Он там. Недалеко от места аварии. Ваша поисковая операция прошла мимо него.

Авдеев не изменился в лице, но взгляд стал острее.

— Мимо?

— Да.

— Мы прочесали весь район.

— Не весь.

— Собаки работали.

— Они не нашли.

— Беспилотники поднимали.

— Они не увидели.

— Группы проверяли все строения.

— Не все.

Она говорила спокойно, но в этом спокойствии была такая уверенность, что даже Тихон Павлович невольно посмотрел на неё иначе.

Авдеев встал из-за стола и подошёл к карте.

— Вы понимаете, что говорите?

— Понимаю.

— Там нет следа. Нет подтверждений. Нет координат.

— Есть я.

— Этого мало для операции.

— Тогда не называйте это операцией. Назовите поездкой матери, которая не может сидеть и ждать, пока ей принесут результат ДНК.

В кабинете стало тихо. Авдеев опустил взгляд на карту.

Тихон Дмитриевич сказал:

— Она пойдёт туда пешком, если мы ей откажем.

— Не сомневаюсь, — сухо ответил Авдеев.

Он повернулся к женщине.

— Вы действительно готовы идти одна?

— Готова.

— Через посты?

— Через чего угодно.

— По незнакомой местности?

— Даже так.

— Даже если вас задержат?

— Пусть задерживают. Только сначала я дойду.

Авдеев смотрел на неё долго. Потом вдруг устало выдохнул.

— Чёрт с вами.

Тихон Дмитриевич поднял голову.

— Что?

— Я не стану спорить с матерью, которая говорит таким голосом.

Полковник вернулся к столу, снял трубку внутренней связи.

— Подготовить малый вертолёт. Немедленно. Пилот не нужен, я поведу сам. Топливо на вылет к району катастрофы и обратно. Через пятнадцать минут у штаба.

Он положил трубку и посмотрел на них.

— Я доставлю вас лично. Вертолёт маленький, но всех нас выдержит. Высадим вас рядом с районом поиска. Вечером я вернусь и заберу вас обратно.

Мать Пайка впервые за всё время опустилась на стул. Будто ноги только теперь вспомнили, что могут не выдержать.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Благодарить рано, — ответил Авдеев. — Если вы правы, нам всем придётся объяснять, как мы его пропустили. Если ошибаетесь… лучше не будем об этом.

— Я не ошибаюсь.

Он кивнул, не споря.

— Собирайтесь. У вас пятнадцать минут. Возьмите воду, тёплую одежду, фонарь. До десяти вечера у вас будет время. После — я вас заберу. Что бы ни случилось.

Вертолёт был действительно небольшим. Не боевой, не транспортный, а лёгкая машина для связи и коротких перелётов. Внутри было тесно, шумно, пахло металлом, маслом и старой авиационной кожей. Но для Тихона Дмитриевича этот запах был почти родным. Он сел, пристегнулся и на мгновение прикрыл глаза.

Авдеев занял место пилота.

— Готовы?

— Летите, — сказал Тихон Дмитриевич.

Мать Пайка сидела рядом, вцепившись пальцами в ремень. Не от страха высоты — она и раньше летала сама. Но сейчас каждый метр пути казался ей слишком медленным. Ей хотелось не лететь, а рвануться вперёд самой, через воздух, через небо, через время.