СМП

– Чистенько! А чем еще славится семейство МакГрегоров? Я слышал об их особом гостеприимстве.

Мистер Стюарт бросил недвусмысленный взор на витрину за баром.

– Вижу за вашей спиной посланца из долины реки Спей, некоего мистера Macallan’а. Можете организовать нам встречу? Его общество заметно облегчит наше взаимопонимание!

Флавий сжался в комок, вспомнив недавнее знакомство с этим волшебным напитком, а Ллойд поежился, словно от холода.

Миссис Бета с готовностью проследовала за бар, взяла бутылку и замерла на месте, не почувствовав должной тяжести сосуда. Выразительно посмотрела сперва на Кали, а потом на всех остальных, все поняла и сделав вид, что оступилась, разбила вдребезги драгоценную емкость о край барной стойки. На дне оставалось немного напитка и воздух наполнился характерным ароматом.

– Ах, право, как же я неловка, мистер Стюарт! Но у меня есть предложение получше! Настоящая «Столичная» и черная икра!

Мистер Стюарт облизнул губы и нахмурил брови, но услышав об икре благосклонно кивнул.

– Я готов вас выслушать, достопочтенная миссис Бета, пусть и на русском.

Ллойд сорвался с места, в момент организовав стол с запотевшей бутылкой «Столичной» и миниатюрной баночкой с золотистой надписью «Caviar».

Флавий подсуетился с бокалами, а Кали соорудила тарталетки, смазанные маслом, густо покрыв их черным зерном.

– Мэри! Мистер Стюарт обратился к жене, приглашая её к столу, и та незамедлительно встала о его бок с горящими глазами.

Все подняли бокалы, Бета произнесла: «За встречу!» и огненная жидкость занялась своим делом. Жесткий напиток обжег горло гостям, но, затем, компенсируя первоначальную неловкость знакомства, разлился приятным теплом по всему телу. Отправленные вслед бутерброды перебили горечь спирта и наполнили рты тонким вкусом, который возобновлялся всякий раз, когда икринки лопались на зубах.

– Мда, – мистер Стюарт поморщился, – у этого русского чувствуются ущербные гены. Не буду уточнять из какой он столицы, но явно не из Москвы. Но, могу ошибаться.

– Да, брось, милый, – миссис Стюарт подхватила еще один бутерброд, – с такой закуской и бормотуха – нектар!

Мистер Стюарт согласно кивнул и обвёл присутствующих глазами:

– И где? Где мой будущий зять? Где этот дерзкий юнец, что позволил себе оторвать меня от важных дел?

Говоря это мистер Стюарт наполнил свой бокал до краев, под укоризненный взгляд жены и громко поставил бутылку на стол.

Рут подошел ближе и коснулся тестя рукой.

– Да, вот же я, и все время был здесь!

– А, так это ты! Где твой рог и почему он пустой? Ты хочешь мою дочь и не желаешь разделить с её отцом это «чудесное» зелье?

Рут поспешно схватил бутылку и разлил её по всем бокалам.

– Думаю, мы все вас поддержим! Мы все хотим стать одной семьей!

– Этих я знать не хочу! – Стюарт пренебрежительно махнул рукой в сторону Кали, Флавия и Ллойда. – Безродные бестолочи! А тебе придется еще доказать, что ты достоин нашей дочери!

Тут миссис Бета возмущенно выступила вперёд.

– Послушайте, уважаемый! Моему сыну нет нужды что-либо доказывать! Во-первых, он любит вашу дочь и она ответила ему взаимностью, а во-вторых, эти «безродные бестолочи» его друзья и, между прочим, герои последних событий, не сходящих с лент новостей. Поэтому, общение с Кали, например, кому угодно сделает честь и нечего воротить от неё нос!

Миссис Стюарт пихнула супруга в бок и многозначительно посмотрела на него, призывая сбавить обороты.

– О, вот оно как! – не унимался мистер Стюарт. – Я-то думал, что нас примут с должным почтением, а оказывается цель всего этого – наше унижение!

– Мам, – шепнул Рут на ухо Бете, – тебе не кажется, что Стюарты не столь благожелательны, как ты нам их представляла?

– Сынок, ты видишь в их руках мечи? А надо бы знать, что в былые времена мы решали вопросы более радикально. Сейчас разберемся!

Миссис Бета подбоченилась и продолжила наступление:

– Никто и не думал вас унижать! Я желаю только одного, а именно, счастья моему сыну. Раз так вышло, что путь к нему лежит через ваше одобрение, то я готова добиться его любой приемлемой ценой! Даже если мы не придем к согласию, то неужели вы думаете, что их это остановит? Мы можем соблюсти традицию, но запретить не сможем ничего! А вы, если изначально замыслили препятствия, то могли бы и не приходить!

Отец Мессалины быстро замахнул бокал, затянулся рукавом и, раскрасневшийся, с досадой произнес:

– Ну, Бета, вот ты даешь! Нельзя же так быстро сворачивать игру и указывать на дверь! Я добивался своей Мэри не одну неделю и даже морды приходилось бить! Ну, с тобой, конечно, мы не намерены воевать.

Мистер Стюарт приблизился к Руту и потрепал его рыжую шевелюру. – Этот мальчик мечта любой девушки и я прекрасно знаю его достижения! Я, может, и выгляжу как тупой ортодоксальный болван, но сарказм и ирония мое второе имя! Так что наливай и не сомневайся, что для меня большая радость связать наши семьи. Мессалине не будет никаких препятствий с нашей стороны. Тем более, что она большая умничка и мы уверены, что не ошиблась в выборе.

Глава 11

В полумраке спальни, где мягкий свет вечернего солнца дробился занавесками, рисуя волшебные узоры на стенах, два сердца учащенно бились, оказавшись рядом друг с другом. Мессалина и Рут сидели на краю кровати, нежно соединив ладони и трепетно обменивались взглядами, полными вожделения и надежды. Рут был крайне смущён ситуацией, поскольку она возбуждала в нём влажные фантазии перезревшего школьника, неуверенного в себе и финале свидания. Он подспудно презирал все эти проявления пошлой похоти и противился естественному отклику своего тела.

Но Месс смотрела на него глазами светящимися невыразимым чувством и он не мог ему сопротивляться. Для определения этого чувства недостаточно было слова любовь – это была тончайшая эмоция, которая, несмотря на свою тонкость, казалось, вмещала в себя целую Вселенную. Рут, принимая её взгляд, охотно проваливался в его манящую бездну. Едва справляясь с головокружением, он нежно провел пальцем по её щеке, и она закрыла глаза, наслаждаясь мгновением.

– Ты понимаешь, что происходит? – тихо и нежно произнесла Месс.

Рут кивнул, даже не пытаясь ответить, всё и так было понятно. Набравшись храбрости, он наклонился ближе и его губы встретили губы Месс, ответившие легко и непринуждённо. В этот момент, ставший для них обоих чем-то, вроде первого снега, выпавшего на черную землю, Рута беспокоило только одно: сохранить эту чистоту от грязи.

Крепко прижавшись друг к другу оба почувствовали, как мир вокруг плывет и исчезает. Все заботы, все волнения остались за пределами этой комнаты. Сейчас они были только вдвоем, и ничто не могло разрушить их счастье.

Рут запустил пальцы в волосы Месс, жадно вдыхая их аромат и чувствуя, как они струятся в его руках. Ему вдруг почудилось, что он не в силах отпустить их пока они вместе не шагнут в новое, неизведанное будущее.

Снова их губы встретились, и поцелуй стал более глубоким и полным. Это был не просто физический акт – это было обещание, которое они давали друг другу. Обещание любви, доверия и преданности, которое будет длиться вечно.

Занавески тихо шевелились, просеивая лунный свет, пришедший на смену солнечному; свет, который сменил ясную палитру мощного и уверенного светила на неверные блики иллюзорной вечности.

Но как раз в этот момент, когда солнце лишает мир ясности, по иронии судьбы и встречаются многие души, презрев лунный обман и вверяя себя чистому, светлому и бесконечному небу, усыпанному безразличными, холодными, но, в то же время, манящими звездами.

Глава 12

В отделении интенсивной терапии царила гнетущая тишина, которую нарушали лишь приглушенный шум мониторов и редкие шаги медсестер. Рут сидел в залитом холодным светом коридоре на пластиковом стуле и нервно перебирал пальцами, когда дверь одной из палат открылась, и на пороге появился дежурный доктор.

– Господин Рут, – начал он, слегка помявшись на месте. – Нам нужно поговорить.

– Да, конечно, – ответил Рут, тревожно поднимаясь.

Доктор провел его в свой кабинет. Там он усадил Рута в кресло для посетителей, а сам разместился за рабочим столом. Как только Рут сел, то почувствовал, как внутри него всё сжалось. Выражение лица врача не предвещало ничего хорошего.

– Мне нелегко это говорить, – доктор достал платок и промокнул лоб. – Мы столкнулись с совершенно неизвестной доселе аутоиммунной реакцией…

– Что? – переспросил Рут, уже готовясь к худшему. – Но как? Месс была абсолютно здоровой!

– Это непредсказуемая реакция организма. Мессалина подверглась аутоиммунной реакции на беременность, в результате отторжения её организмом вашего генетического материала.

– Беременность? О чём вы говорите?! – Рут поднялся на ноги, его голос задрожал.

– Мы с трудом это определили. Срок вне пределов диагностики.

– Это какая-то ошибка! Такого не могло быть и у меня есть веские основания это утверждать!

– Вы плохо знаете свой организм, по всей видимости. И Мессалина свой тоже. Уровень ваших веских оснований (если вы о противозачаточных препаратах) пренебрежимо мал, содержание эстрогена и прогестина в ее организме совершенно ничтожно. Такая ферментация, подавляющая гормоны, как у Мессалины, встречается у пяти процентов женщин, но самое интересное: диагностика показала, что и ваши сперматозоиды до сих пор живы.

Рут снова сел на стул под гнётом тяжелой догадки. Генетика, мать её! Она сокрушает все преграды. Меньше надо было витать в облаках и засматриваться на звезды. Следовало бы сначала опустить глаза ниже пояса!

– Я понимаю, как тяжело это слышать. Реакция настолько серьезная, что Мессалину пришлось ввести в искусственную кому, чтобы она могла бороться с этим состоянием, – продолжал врач, пряча глаза. – К сожалению, несмотря на все наши усилия, её состояние продолжает медленно и неотвратимо ухудшаться.

Рут покачал головой, его глаза наполнились влагой.

– Но вы же врач! Вы должны что-то сделать! Есть ли какие-то лекарства? Я не могу потерять её!

– На данном этапе развития медицины мы бессильны, – ответил доктор, стараясь держать голос спокойным. – Мы можем лишь облегчить её состояние, но излечить это заболевание не представляется возможным.

– Нет, это не может быть правдой! – повысил голос Рут, его сердце сжималось от боли. – Вы не можете просто оставить нас так!

Доктор вздохнул, он видел, как Рут тяжело это переживает.

– Есть ещё один вариант… – начал он осторожно. – Мы можем рассмотреть криогенную заморозку.

– Криогенную заморозку? – переспросил Рут, не понимая. – Что вы имеете в виду?

– Мы можем заморозить её тело, чтобы дождаться времени, когда медицина сможет найти лечение для этого заболевания. Времена меняются, научные достижения продвигаются. Может, в будущем появится лекарство.

Рут смотрел на врача, не веря своим ушам. Это звучало как научная фантастика.

– Вы хотите, чтобы я… заморозил свою невесту?! – в его голосе зазвучала паника. – Это ненормально!

– Я понимаю, это звучит дико, – сказал доктор, – но, по всему, это единственный шанс. Если вы хотите, чтобы она выжила, чтобы у вас была, хотя бы теоретическая возможность снова увидеть её здоровой, это может быть выходом.

Рут нервно поднялся, его сердце сбивчиво колотилось, как будто было на грани разрыва. Он закрыл глаза и попытался представить жизнь без Месс, без её улыбки, без её тепла.

– Мне страшно, – тихо произнес он, – страшно решиться на такое и совершенно неприемлемо оставить все как есть.

– Понимаю, – ответил врач. – Но это шанс на будущее. Решение за вами.

Рут поднял глаза и встретился со взглядом доктора. Он осознал, что это единственно возможный выход.

– Хорошо… – произнес он с тонкой нитью надежды. – Если других вариантов нет, я… я готов попробовать.

Врач сдержанно вздохнул, в который раз чувствуя тяжелую реальность мира, которая за годы практики пропитала стены его кабинета и, раз от раза, либо крушила последние надежды, либо издевательски раздавала мизерные шансы.

Глава 13

Критический момент в состоянии Месс не обрушился на Рута и её семью внезапно. Он подкрался тихо, буднично и не скрываясь. И завис неумолимо, словно кобра перед фатальным броском. Мониторы над койкой Месс светили ровным зелёным, и казалось, были живее пациентки. Гребёнка на экране электрокардиографа в последнее время заметно растеряла зубья, и порой начинали прерывисто пищать зуммеры, вызывая переполох у персонала. Врачи заходили чаще и всё тревожнее сверялись с показаниями приборов. Медсёстры из других отделений скользили мимо палаты, не поднимая глаз, словно там происходило то, чего лучше не замечать.

Кома замедлила болезнь, но организм потихоньку сдавался. Анализы упрямо ползли вниз, несмотря на постоянную смену препаратов. Страховка закончилась и теперь каждый день Месс в реанимации оплачивался Рутом, без сомнения тратившим последние средства.

Когда он садился на стул у изголовья, то каждый раз ловил себя на мысли, что настоящая жизнь навсегда осталась где‑то по ту сторону больничного окна. Там, где Месс веселилась, спорила, смеялась, писала в свой блог. Здесь же лежали аккуратно упакованные под слоем проводов и трубок человеческие останки. И он сам, который упрямо надеялся, что сможет помочь.

Молиться он не умел. Богам, науке, кому угодно – разницы уже не было. Наука стыдливо скрывалась за белыми пятнами неисследованного и безнадёжной статистикой. Боги отгородились тишиной, в которой глухо щёлкали клапаны аппарата ИВЛ.

Врачи выдали ему прямым текстом: без радикального решения – неделя, ну две. Потом мозг начнёт отключать всё лишнее: сначала второстепенные органы, потом то, что посерьёзнее. До тех пор, пока сам не превратится в кусок бесполезного жира.

Радикальное решение имело один единственный вариант: герметичная капсула, погружённая в жидкий азот. Официально – «глубокая консервация». По сути – деликатная морозилка для тех, кому сегодня помочь нечем, но есть надежда вылечить в будущем.

Родители Месс прописались в больнице, как в общежитии: знали, где у кого розетка, на каком этаже автомат выдаёт кофе повкусней, какой врач и когда выходит покурить. Внешне сдержанные, внутри – выжженные. Руту казалось, что они его ненавидят, но не находил в их взглядах ни ярости, ни обвинений. Там была усталая обречённость людей, которые уже не помнят сколько времени они караулят неизбежное.

Однажды после очередного «обсуждения прогнозов» они встретились в коридоре. По стенам несло прохладным сквозняком, пропитанным озоном и антисептиками. Под потолком мерцала люминесцентная лампа, причудливо меняя оттенок лиц.

– Мы видим, как ты за неё держишься, – первой заговорила мать Месс. Голос у неё был блёклый и безжизненный, будто стянутый спазмом, удерживающим горло от отчаянного крика. – И… мы понимаем, что ты её любишь. Просто это всё… – она кивнула в сторону двери палаты, – очень тяжело принять.

Рут ожидал упрёков, но услышал только опустошающее «поздно».

– Я понимаю, – он уставился в пол. – Всё из‑за меня. Но сейчас криозаморозка – единственный вариант, при котором у Месс вообще есть шанс. Не гарантия, просто шанс, что когда‑нибудь у врачей появится что‑то, кроме вот этих бессмысленных метаний.

Отец Месс прислонился к стене и прикрыл глаза. Вид у него был как у человека, который давно перестал верить в хорошие новости, но по инерции каждое утро их ждёт.

– Нам уже рассказывали, – произнёс он. – И про протоколы, и про проценты. Самая большая проблема в том, что мы не знаем, чего бы она сама хотела. Мы никогда не обсуждали с дочерью, согласна ли она однажды очнуться в ледяной бочке через сто лет. Без нас, без друзей, в совершенно чужом мире. Это… – он пожал плечами, – не тот разговор, который ведут на семейном ужине. Я бы точно такого не хотел.

– Если оставить всё как есть, – осторожно сказал Рут, – через пару недель её не станет. Почти наверняка. Если заморозить сейчас – у неё хотя бы будет возможность дождаться времени, когда… Возможно это случится скорее, чем вы думаете. Я не прошу вас платить. Я беру расходы на себя. Мне нужно только, чтобы вы… не вставали поперёк.

Мать посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались подозрение, надежда и обычное недоверие человека перед словом «эксперимент».

– Мы сами виноваты, что вовремя не обнаружили уязвимость Месс. Все эти вещи довольно специфические, как оказалось, и в рамках плановых осмотров легко не выявляются. А когда это выяснилось стало понятно: мы опоздали. И сейчас мы ужасно боимся ошибиться, но ещё больше – опять опоздать.

– Возможно, мы уже ошибаемся, – тихо добавил отец. – Но у тебя хотя бы есть план. У нас его нет.

Рут почувствовал, как внутри что‑то неприятно шевельнулось. Его вина и их растерянность встали рядом и неожиданно друг другу не противоречили.

– Я не могу обещать, что это правильный выход, – сказал он честно. – Но без этого у неё шансов практически нет. Если вы не подпишете документы – я всё равно попытаюсь всё провернуть. Только очень не хотелось бы делать это за вашей спиной.

Коридор жил своей жизнью. Где‑то далеко шлёпнула закрывающаяся дверь, глухо закашлял кто‑то из пациентов.

– Мы не злимся на тебя, – сказала мать. – Мы просто… очень устали и боимся. Это всё, что у нас сейчас осталось.

Она неловко тронула его за руку. Отец неуверенно кивнул: это не было ни согласием, ни протестом.

-– Делай как знаешь, но не впутывай нас в эту бюрократию, боюсь мы не вынесем всего.

Руту хватило этого, чтобы перестать тянуть.

Глава 14

Идея с криозаморозкой завладела его разумом задолго до этого разговора. После памятной беседы с врачом он начал интересоваться научными статьями, отзывами, редкими скандалами. В какой‑то момент понял, что только и живёт с мыслью о криокамере, как о чём‑то вполне надёжном.

Официальная медицина предлагала аккуратное «смириться». Неофициальные сервисы – смутные обещания и красочные буклеты. Рут нашёл то место, где научный прагматизм соприкасается с коммерческой наглостью: частный криоцентр, работающий в связке с государственными программами. Хоть какая-то ответственность!

Юрист компании листал карту Месс и результаты её анализов с таким выражением лица, словно в уме уже накручивал прайс.

– Пациентка жива, – сухо уточнил Рут. – Это не посмертная заморозка.

– Тем интереснее, – юрист поднял глаза. – Вопрос терминологии – это уже к нам. Если вы берёте на себя все риски и расходы, мы подберём формулировки, которые устроят и врачей, и тех, кто подписывает разрешения.

Дальше всё выглядело как фильм про эксперименты, снятый по плохому сценарию: подписи, печати, безразличные лица людей, которые привыкли иметь дело с телами, судьба которых их не волновала. В ночь, когда показатели Месс впервые за долгое время стабилизировались, её вывезли через служебный вход. На бумаге – в специализированный центр. В реальности – в высокотехнологичную морозильную камеру в промышленном районе.

Коридор криоцентра был таким же, как больничный: плитка, белые стены, камеры по бокам. Разница была в звуке. Здесь всё гудело чуть ниже и как будто холоднее. И напоминало тюрьму.

Месс переложили на стол, подключили к очередному набору трубок и проводов. Она уже давно не выглядела живой, и Рут поймал себя на мысли, что он через-чур спокойно наблюдает, как она превращается из «человека в коме» в «объект процедуры». Без пафоса, пункт за пунктом. Так бывает, когда сопровождаешь близкого от первого проявления болезни, через многочисленные заботы и мучения, надежды и отчаяние, слезы и тревогу до финальных ударов комьев земли, срывающихся с лопат угрюмых могильщиков.

Когда крышка криокапсулы захлопнулась, это был самый обычный металлический звук. Никакого разрыва между мирами. Просто дверь, которую Руту, скорее всего, уже не открыть самому.

На дисплее зажглось: «Режим глубокой консервации. Пациент: Стюарт М.».

Юрист разложил на столе финальные бумаги.

– По сути, – сказал он, не поднимая глаз, – вы покупаете ей время. Остальное зависит от прогресса и вашей платёжеспособности. Если поток денег прекратится, контракт предусматривает ряд неприятных сценариев. – Он кивнул на мелкий шрифт внизу страницы.

Рут подписал, почти не глядя. Он уже знал, на что собирается обменять свою жизнь.

То, что с его организмом «что‑то не так», Рут знал с детства. Только это «не так» каждый врач понимал по‑своему. Рентгенологи чесали затылки и проверяли свои аппараты видя вместо решётки рёбер тёмное пятно, травматологи удивлялись, почему мальчик после перелома уже на следующий день бегал без гипса. После одной особенно дурацкой истории с молнией, ударившей в него в деревне у деда, он вообще должен был попасть хотя бы в местные новости. Но отделался парой дней головной боли. Врачи покрутили снимки, пожали плечами и как обычно неразборчиво на латыни написали: «особенности организма».

Мать сначала шутила, что сын «живучий, как таракан», потом перестала. Стала обходить любые дополнительные обследования стороной, словно боялась, что кто‑то лишний раз заинтересуется их слишком крепким ребёнком.

Нормальное объяснение всему этому имелось только у высшего руководства СМП. Там с самого начала знали причины феномена и следили, оберегая Рута от лишнего внимания на всём его пути. Даже от его непосредственного руководства.

Когда Рут принёс своему научруку аккуратно собранную историю болезней и кипу анализов, тот молча просмотрел папку, потом ещё раз.

– По всем показателям, – сказал он наконец, – ты у нас и «деревяшка», и «прыгун» в одном лице. Устойчивость к излучению, регенерация, реакция тканей… – он откинулся на спинку стула. – И при этом ты достаточно вменяем, чтобы понимать, к чему это тебя приведёт.

– Понимаю, – кивнул Рут. – Поэтому я здесь. Хочу официально войти в программу сверхдальних перемещений. И не просто войти, а зафиксировать некоторые условия.

Он впервые произнёс в этом кабинете имя Месс. До этого она существовала отдельно: его личная жизнь и вся эта больничная грязь в институтские разговоры не лезли.

Научрук тяжело вздохнул.

– Связывать личное и программу – плохая идея, – сказал он. – Но, может быть, именно это заставит верха шевелиться. Я подготовлю заявку. Дальше тебя будут рвать юристы, медики и военные. Готов?

Готов он был давно, да и выбора особо не оставалось.

Глава 15

Научный совет выглядел, как все подобные структуры: люди в дорогих костюмах, экраны с цветными диаграммами, умудрённые глаза, привыкшие принимать непростые решения.

Они долго обсуждали его показатели. Считали вероятности выживания, риски, стоимость подготовки, выгоду для программы, если эксперимент удастся. Между строк считывалось главное: их зажгла идея, в которой человек способен сократить на десятилетия путь к новому пристанищу цивилизации и вернуться, не развалившись по дороге. Проложить двустороннюю дорогу.

Параллельно юристы чесали головы над криодоговором и дополнительными пунктами.

– Гражданин Рут, – зачитывал один из них, – в обмен на своё участие в эксперименте просит: первое – закрепить бессрочное содержание пациентки Стюарт в криоцентре; второе – прекратить давление на гражданку Кали и вывести её из списка участников дальнейшей программы. По сути, он требует вмешательства государства в уже утверждённые кадровые планы и перераспределение ответственности.

Председатель посмотрел на Рута поверх очков.

– Государство и так живёт вмешательством в частные соглашения, – заметил он. – Вопрос в том, оправдано ли это с точки зрения программы.

Кали уже однажды стала для них «чудом телепортации» – первым успешным человеком в установке, пусть даже только в пределах лаборатории. После этого на неё накинулись все, кто имел отношение к космосу и полётам. В их презентациях она значилась как «готовый кандидат на расширение эксперимента». В своей собственной жизни – как человек, у которого есть семья и уже отданный долг системе.

Её «я больше не хочу» воспринималось наверху как временная истерика приземлённой барышни. Пока за неё не начал говорить Рут.

Спорили недолго. В итоге все сошлись: кандидатура одобряется, при условии полного доступа к его телу и данным, жёсткого контроля и права остановить эксперимент в любой момент. В обмен – государственные гарантии по криоконтракту и официальное исключение Кали из программы дальних полётов с запретом на дальнейшее «добровольно‑принудительное» привлечение.

– Вы понимаете, – сказал ему председатель уже наедине, – что никакие бумаги не спасут ни вас, ни её, ни вашу подругу, если всё пойдёт совсем плохо?

– Понимаю, – ответил Рут. – Но без этих бумаг у них не было бы даже того, что есть теперь.