За Стеной

Глеб замер, сжимая рукоять ножа. Радио говорило про «носовые кровотечения». Это было что-то другое. Следующая стадия. Инстинкт кричал: не приближаться. Он обошёл это место по широкой дуге, стараясь не дышать.

Первый этаж. Здесь светлее из-за стеклянных дверей подъезда. Пол в холле был в осколках. Кто-то выбил стёкла. На асфальте перед подъездом лежал труп. Женщина. В домашнем халате и тапочках. Рядом – сумка с продуктами. Яблоки выкатились из порвавшегося пакета, лежали в пыли, когда-то яркие и сочные, теперь сморщенные и тронутые гнилью. Причина смерти очевидна – рваная рана на груди. Но не взрыв. Её, похоже, застрелили. Сверху. Пули оставили на стене за её спиной знакомые следы.

«Зачистка», – ледяной иглой прошла мысль.

Глеб выглянул в разбитую дверь. Улица была пуста. Прямо перед подъездом стоял брошенный автомобиль с открытой дверью. Ветер гонял по асфальту обрывки бумаги и пакет.

Его путь лежал на север, по тихой улочке к проспекту, а там – рукой подать до «Круга». Обычно это занимало минут десять. Сейчас это казалось марш-броском через минное поле.

Он сделал глубокий вдох и шагнул наружу.

Воздух ударил в лицо. Холодный, свежий, но с примесью гари и той же сладковатой гнили. Небо затянуто низкой свинцовой пеленой. Солнца не было видно.

Он двинулся, прижимаясь к стенам, используя любое укрытие: козырьки, машины, щиты. Ноги, сначала ватные, с каждым шагом обретали забытую упругость. Возвращалась мышечная память. Он не бежал – скользил, как тень. Взгляд сканировал окна, подворотни, перекрёстки.

Город умирал. По-настоящему. Ни птиц, ни собак. Только ветер в проводах. Машины стояли брошенные, создавая причудливые баррикады. Некоторые – сгоревшие, почерневшие. На асфальте – тёмные пятна. Витрины разбиты. Из разграбленного ювелирного на тротуар высыпалась мишура из цепочек, бессмысленно поблёскивая.

Он дошёл до перекрёстка у проспекта. И замер.

Проспект, вечно стоявший в пробках, теперь был сюрреалистичным кладбищем металла. Машины врезались друг в друга, съезжали на тротуары. И всё это было опутано той же грибницей, что и тело в подъезде. Плотные бело-чёрные нити оплетали радиаторы, двери, стёкла, тянулись от машины к машине, как паутина. Висели на проводах троллейбусов толстыми, пульсирующими гроздьями. Весь проспект жил этой тихой, ползучей жизнью. Это была не просто разруха. Это была система. Чуждая. Ужасающая.

И тогда он их увидел. Заражённых.

Они двигались медленно, как лунатики. Человек десять-пятнадцать. Не как киношные зомби – не стонали, не тянули руки. Просто шли. Движения плавные, даже грациозные, но бесцельные. Мужчина в деловом костюме с развязанным галстуком методично тер ладонью лобовое стекло автобуса. Женщина в яркой куртке сидела на корточках у игрушечной машинки и беззвучно шевелила губами, будто разговаривала с невидимым ребёнком. У некоторых из носа и ушей тянулись полоски засохшей крови. У всех – стеклянные, пустые глаза.

Они не были агрессивны. Они просто были. Частью пейзажа.

Глеб прижался к стене за рекламным щитом, наблюдал. Сердце колотилось с двойной скоростью. Грибница на некоторых была заметнее. У мужчины, чистящего стекло, из рукава пиджака выбивался пучок тех самых бархатистых нитей. И пучок этот шевелился, словно щупальце.

И вдруг Глеб понял. Они не просто заражены. Они – часть этого. Часть сети, опутавшей проспект. Её глаза. Её руки.

Пересекать проспект здесь было безумием. Нужен обходной путь.

Он уже собрался отступать, как взгляд упал на одинокую фигуру. Высокий, худощавый мужчина в светлой куртке стоял посреди проезжей части. Не двигался. Стоял и смотрел. Прямо на него.

Глеб замер. Это не был пустой взгляд других, он был сфокусированным, осознанным.

Мужчина медленно поднял руку. И указал пальцем прямо на щит.

В тот же миг все заражённые в поле зрения Глеба замерли. Деловой человек перестал тереть стекло. Женщина перестала шевелить губами. Они все, как по команде, повернули головы. Уставились в его сторону.

Тишина стала абсолютной, даже ветер стих.

Затем, беззвучно и плавно, они все сделали шаг в его направлении.

Ледяная волна страха прокатилась по спине. Это была не случайность. Это была координация. Связь.

Он рванул с места, не думая о скрытности. Ноги, подстёгиваемые адреналином, понесли его обратно, во дворы. За спиной он услышал не крики, а странные сухие щелчки. Они доносились не от одного, а от многих. Сливались в жуткую ритмичную какофонию. Будто стучали костяшками пальцев по дереву. Сигнал.

Глеб влетел в знакомый аркадный проход. Мчался, не оглядываясь, дыхание стало хриплым. Свернул за угол, вскочил в первую открытую подворотню – вход в заброшенный склад. Прижался к холодной сырой стене в темноте, пытаясь заглушить рвущееся из груди сердце.

Он слушал. Снаружи – шаги. Медленные, неспешные. Не бежали. Шли. Как охотники, уверенные в добыче. Щелкающий звук то приближался, то удалялся. Они искали.

Глеб сидел в темноте, сжимая в потной ладони рукоять ножа. Смотрел на узкую полоску света из-за двери. Его первый выход длился меньше пятнадцати минут. И новый мир показал ему лицо. Это был не хаос. Наоборот, это была система, организованный улей. А он – чужая бактерия, которую система пыталась либо присоединить, либо уничтожить.

Он просидел так, может, десять минут, может, полчаса. Шаги и щелканье стихли. Они ушли? Или ждут?

Здесь оставаться нельзя. Нужна вода. Еда. А путь назад, в квартиру, был отрезан.

Осторожно выглянул. Двор был пуст. Но теперь он знал – пустота обманчива. Он посмотрел на запястье – часов не было. Время текло иначе. До «Круга» ещё далеко. И он знал теперь, что его ждёт не просто супермаркет, а логово организованной нечисти.

Глеб сделал глубокий вдох, поправил сумку на плечах и снова шагнул в серый, безжизненный свет. Он был больше не просто алкоголиком, ищущим выпивку. Он снова был майором Зуевым, с позывным «Слух». И ему предстояло услышать шёпот этого нового мира. И, по возможности, выжить.

КНИГА 2: ВЫЖИВАНИЕ

Глава 9: Семья

Его преследовали. Это подсказывало простое, животное чувство, против которого не поспоришь. Не с криками, воплями и погоней, а как-то иначе. Глубже. Сам город, весь опутанный той тихой, пульсирующей паутиной, теперь видел в нем чужого. Инородное тело. Глеб двигался по задворкам, асфальт под ногами был усыпан битым стеклом и обрывками прошлого – проездной билет, детская соска, разорванная фотка. Он спиной чувствовал незримый взгляд. Он исходил отовсюду: из темных подворотен, из окон с разбитыми стеклами, из самой этой грибницы, что уже оплетала стены, мерцая в полумгле тусклым, фосфоресцирующим светом.

Первая вылазка – полный провал. ТЦ «Круг» оказался недосягаем. Проспект, который теперь по праву звался Проспектом Смерти, патрулировали те, кого уже и людьми не назовешь. Они не злились, не кричали. Они были… целеустремленными. Как муравьи. И в их программу, похоже, входило его найти. Обозначить.

Голод и жажда из понятий превратились в огненных демонов, точивших его изнутри. Жажда – хуже. Горло было как наждачка, язык – комок ваты. В Афгане, во время засады в горах, он сосал гладкий камень, чтобы слюна пошла. Сейчас и камня под рукой не было. Только пыль. И страх. И пару глотков во фляжке, Но их надо беречь.

Он свернул в знакомый двор – надеялся найти хоть лужу в старой, проржавевшей детской ванночке, что валялась здесь с прошлого лета. Двор пустовал, если не считать двух брошенных колясок. Из одной тянулась к серому небу тонкая ниточка мицелия, словно антенна.

И тут он их увидел.

Не зараженных. Живых.

Они выходили из подъезда напротив, быстро, но без паники. С той самой осторожностью, которая появляется после нескольких дней в аду. Мужчина, лет сорока, в походной куртке, с рюкзаком за плечами и увесистой монтировкой в руках. Женщина, чуть моложе, в спортивном костюме, вела за руку девочку лет семи. Та прижимала к груди потрепанного плюшевого зайца. Глаза у ребенка были огромные от страха, но сухие – слез, похоже, уже не осталось.

Глеб замер в тени арки. Первый порыв – отступить, раствориться. В новом мире люди стали такой же угрозой, как и зараженные. Порой – даже большей.

Мужчина нервно огляделся. Лицо вымотанное, тени под глазами. Что-то сказал жене, та кивнула, крепче сжав руку дочки. Они двинулись через двор – явно к тому же заброшенному «Перекрестку» в соседнем квартале, куда и Глеб держал путь.

И тут из-за угла пятиэтажки показался одинокий зараженный. В костюме дворника, с метлой. Но он не подметал. Просто стоял, уставившись в пустоту. Из ноздрей – засохшие темные дорожки крови. Пальцы левой руки, сросшиеся с черенком тонкими, шевелящимися нитями грибницы, ритмично сжимали и разжимали рукоять. Щелк-скрип. Щелк-скрип.

Семья замерла. Мужчина резко оттолкнул жену с дочкой за спину, поднял монтировку. Лицо перекосило от ужаса и отчаянной решимости. Глеб видел, как трясутся его руки. Этот человек не умел убивать. Скорее всего, бухгалтер. Или менеджер. Кто-то из старого мира. Теперь он пытался стать воином – и это у него очень плохо получалось.

Дворник повернул голову в их сторону. Глаза – мутные, молочные, без выражения. Он не зарычал, не бросился. Просто пошел. Медленно. Неотвратимо. Метла волочилась по асфальту, противно скребя.

Глеб смотрел со стороны, будто в кино. Часть его, уставшая, шептала: «Не твое дело. Не вмешивайся. Они – приманка, не лезь». Но он увидел девочку. Она смотрела то на отца, то на дворника, и в ее глазах было полное, абсолютное доверие. Папа все исправит. Такое же доверие он когда-то видел в глазах своей Алёнки.

Старая рана, та, что, казалось, давно заросла, дрогнула и заныла.

Тело среагировало раньше сознания. Сработала мышечная память, давно забытая, но не стертая. Он вышел из тени бесшумно, по-кошачьи. Краем глаза мужчина заметил его – и в его взгляде вспыхнул новый ужас. Еще один враг.

Глеб резко поднял руку: молчи и не двигайся. Универсальный язык. Бесшумно подошел к дворнику сзади, почти вплотную. Тот не замечал, все внимание направлено на семью. В воздухе висел сладковато-приторный запах гниющих фруктов.

Глеб не стал целиться в голову. Инстинкт подсказывал – бесполезно. Он с силой вонзил клинок в основание черепа, стараясь перерезать спинной мозг. Точный удар. Дворник замер, затрясся в короткой, молчаливой агонии и рухнул на асфальт. Метла с грохотом откатилась в сторону.

Тишина. Гулкая и давящая.

Мужчина не опускал монтировки, смотря на Глеба. Женщина прикрыла ладонью глаза дочери, прижимая ее к себе.

– Кто вы? – хрипло выдавил мужчина. Голос дрожал.

Глеб медленно вытер клинок о штаны дворника. Осталась темная, липкая полоса.

– Тот, кто только что спас вас от необходимости стать убийцей. Или трупом, – его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно.

Он окинул их взглядом. Обычная семья. Не герои, не мародеры. Жертвы. Такие же, как он. Только у них, кажется, был стимул.

– Вам… вам что-то нужно? – спросила женщина. Голос тихий, но твердый. Она смотрела на его пустой рюкзак, на впалые щеки.

– Вода, – односложно бросил Глеб.

Мужчина медленно опустил монтировку. В его глазах шла борьба – страх против долга, недоверие против благодарности.

– У нас есть немного, – сказал он наконец. – Мы тут, на втором этаже. Дверь взломана, но пересидеть можно. Пойдемте.

Глеб колебался. Ловушка? Но зачем? С него взять нечего. Разве что его никчёмная жизнь. А зачем им его жизнь?

Кивнул.

Их убежищем была чужая квартира, судя по фотографиям на стенах. Хозяева либо уехали куда-то, либо погибли. В гостиной – бардак, кто-то уже основательно покопался в шкафах, побросав ненужное теперь барахло: книги, диски, безделушки. Чувствовался слабый запах чая, тушенки – следы недавней жизни.

– Я Константин, – мужчина протянул Глебу пластиковую бутылку, наполовину полную. – Это моя жена Светлана, и дочка – Полина.

Глеб взял бутылку, и рука дрогнула. Отпил один, два глотка. Вода обжигала пересохшее горло, растекалась живительной влагой. Он заставил себя отдать бутылку обратно.

– Спасибо, – хрипло сказал он. И это было первое за долгое время искреннее слово.

– Я Глеб.

Они сидели на полу в гостиной, шторы плотно задернуты. Полина устроилась в углу и тихо разговаривала с зайцем: «Вот видишь, Зая, папа и тот дядя теперь друзья. Ничего не бойся, он нам обязательно поможет!». Ее детский лепет в этой мрачной квартире звучал жутковато.

– Вы откуда? – Константин разламывал плитку шоколада, протягивая половину Глебу.

– Отсюда, неподалеку. Хотел в торговый центр пробиться.

– Мы тоже. Это мы… временно тут. Но вода в кране кончилась, еда тоже. Надо идти.

– Самоубийство, – мрачно отрезал Глеб. – Там, на проспекте, они… они не просто бродят. Они видят. Слышат. Действуют сообща.

Он коротко описал свою вылазку, эти щелчки, слаженные действия. Константин и Светлана слушали, и в их глазах страх медленно сменялся отчаянием.

– Что с ними происходит? – прошептала Светлана. – По радио говорили только про взрывы. Что ходят и взрываются. А эти… они не взрываются. Они…

– Они строят, – хрипло закончил Глеб. – Я видел. Оплетают здания этой… паутиной. Как будто готовят что-то.

– Может, это разные стадии? – предположил Константин, пытаясь мыслить логично, цепляясь за это. – Сначала ходят, разносят споры, как… ходячие инкубаторы. А потом, через три дня, взрываются?

Глеб покачал головой. Тот дворник выглядел зараженным давно. Больше трех дней. И не собирался взрываться. Он выполнял какую-то функцию. Строителя. Часового. Кто его знает.

– Не знаю, – честно признался Глеб. – Но лезть туда, где их много – верная смерть. Поодиночке они не опасны. Медленные. Но если их несколько…

Он посмотрел на Полину. Девочка замолчала и смотрела на него своими огромными глазами. В них читался вопрос, на который у него не было ответа.

– И что нам делать? – в голосе Константина прозвучала беспомощность. – Сидеть тут и ждать, пока кончится еда? Или пока они нас не найдут?

Глеб вздохнул. Он чувствовал тяжесть их взглядов. Они смотрели на него не как на случайного прохожего, а как на того, кто знает, что делать. А он не знал. Он знал только, как убивать. И как пить, чтобы забыться.

– «Перекресток» – не единственный магазин, – сказал он наконец. – Есть мелкие, в этих дворах. Магазинчики «у дома». Их, конечно, обчистили, но не до нитки. Люди хватали макароны, тушенку. Могло что-то остаться. Консервы. Соль. Спички. И подъезды можно обшарить. Методично. Это тише и безопаснее, чем в логово лезть.

Он говорил, и сам слышал, как в голосе проступают давно забытые командирские нотки. Голос «Слуха». Майора, умеющего оценить обстановку и принять решение.

– Хорошо, – кивнул Константин, и в его глазах мелькнула слабая искра. План. Любой план был лучше сидения в ловушке. – Когда идем?

– Сейчас, – Глеб поднялся. Несколько глотков воды и шоколад дали призрачный прилив сил. Ожидание только разжигает страх. – Пока светло. Ночью мы слепые, а они… кто знает, как они в темноте видят. Полину оставляем здесь. Но ненадолго, далеко не пойдем.

Они вышли, наказав девочке никому не открывать, из квартиры не выходить. Та с серьёзным видом кивнула, сжимая зайца.

Обход ближайших подъездов был делом нервным. Каждая дверь таила угрозу – зараженный, труп, такой же мародер. Двигались бесшумно: Глеб впереди с ножом, Константин с монтировкой прикрывал тыл. Светлана шла посередине, сжимая кухонный нож, глаза метались, ловя каждое движение.

В первой же квартире, с выбитой дверью, наткнулись на полуразложившийся труп на кухне. Быстро ретировались. Во второй – только пустые банки и разбросанный хлам. Но в третьей, в глубине кладовки, за грудой старых газет и коробок, Константин нашел сокровище: целую коробку гречки, несколько банок тушенки и две полторашки с водой. Не бог весть что, но победа.

Рюкзаки набили, и на обратном пути, уже у своего подъезда, Глеб заметил кое-что еще. В соседнем дворе, у трансформаторной будки, валялся велосипед. Старый, «Кама», но целый. Правда, колеса спущены, но насос-то найти можно.

– Завтра, – сказал Глеб, глядя на железного коня. – Эта штука нам может пригодиться.

Вернулись, забаррикадировали дверь столом, принялись за ужин. Гречку варили на таблетках сухого спирта из походного набора. Аромат обычной каши в тусклом свете свечей казался им самым изысканным запахом на свете.

Ели молча, сидя на полу. Полина, наевшимь, уснула на груде одеял, все еще сжимая зайца.

– Спасибо вам, Глеб, – тихо сказала Светлана, глядя на него через пламя свечи. Лицо, должно быть, в жизни милое, сейчас было изможденным, но в глазах стояла странная смесь горя и силы. – Мы бы одни… не справились. Костя старается. Но он не солдат.

– Я тоже уже не солдат, – отозвался Глеб, ковыряя в банке вилкой.

– А кто вы? – спросил Константин. – Если не секрет. Откуда вы все это знаете?

Глеб помолчал, глядя на огонек. Тот отбрасывал на стены пляшущие тени.

– Был майором. «Слух» – позывной. Афган застал немного, потом Чечня, другие точки. Уволился. Спился, – выдохнул он. Признание стало неким облегчением. – Вот и все мои знания. Как не дать себя убить и как убить самому. Больше ничего.

– А семья? – осторожно спросила Светлана.

Глеб резко поднял на нее взгляд. Она не испугалась, просто смотрела с пониманием. С каким смотрят только те, кто и сам потерял что-то навсегда.

– Погибли, – коротко бросил он и отвернулся, давая понять – тема закрыта.

В тишине было слышно лишь ровное дыхание Полины и далекий, леденящий вой сирены где-то в центре.

– Наш сын, Артем, – вдруг тихо начала Светлана, глядя в пустоту. – Ему восемнадцать было. Учился в МГТУ. В общежитии жил. В первый день этих… взрывов, он должен был приехать. Мы ждали. Он не приехал. Связь пропала. – Она сжала руки так, что костяшки побелели. – Костя хотел ехать. Но дороги перекрыли, хаос начался… Мы не смогли. А потом… потом из своего дома пришлось бежать, соседи с ума посходили, дверь выламывали.

Она говорила ровно, без слез. Но Глеб видел боль в ее глазах. Такую же, какую он сам носил в себе все эти годы.

– Но мы Полину спасли, – сказал Константин, обнимая жену за плечи. Голос дрогнул. – Это главное. Ее спасли.

Глеб смотрел на спящую девочку. На ее беззащитное, доверчивое лицо. И впервые за долгие годы сквозь толщу отчаяния и водки в нем шевельнулось что-то теплое и острое. Что-то, что напоминало: он еще жив. Сто может чувствовать что-то ещё, кроме вины.

Он был волком-одиночкой, наткнувшимся на стаю таких же потерянных и напуганных. И против воли, против всех инстинктов, начал чувствовать связь. Ответственность.

Посмотрел на свои руки. Руки, что когда-то обнимали дочь. Держали автомат. Все эти годы держали только бутылку.

Может, пришла пора снова держать что-то важное. Или кого-то.

– Завтра, – сказал он, гася свечу, – найдем насос для велосипеда. И продолжим обход. Нужно найти больше воды. И аптечку.

В темноте его слова прозвучали как клятва. Не только им. Самому себе.

Глава 6

КНИГА 2: ВЫЖИВАНИЕ

Глава 10: Ловушка в «Перекрестке»

Глеб лежал на жестком диване, под чужим пледом, и слушал. Слушал, как за тонкой стеной спит девочка. Ровный детский выдох, иногда срывающийся на всхлип – отголосок дневного кошмара. Слышал, как ворочается на сдвинутых креслах Константин – скрип пружин, сдавленный стон. Слышал почти беззвучное дыхание Светланы. Она сидела в кресле у окна, не спала. Он чувствовал ее бодрствование – как чувствуют поиближение грозы.

Глеб смотрел в потолок, тонувший во тьме, и прокручивал в голове прошедший день. Шершавая рукоять ножа. Холод бутылки. Липкая кровь дворника на клинке. И потом – теплое, дрожащее прикосновение. Полина, засыпая, коснулась его плеча. Он тогда дернулся, как от ожога. Было больно. Напоминало о том, кем он был когда-то. О том, что у него тоже когда-то была жизнь.