За Стеной

– Биолог, – протянул Волков, и в голове что-то щёлкнуло, а в животе зашевелилось очень противное предчувствие. Лаборатория. Твою ж мать…Чёртова лаборатория. Может, опыты? Несчастный случай? Или он что-то вёз с собой?

– Срочно к нему на адрес. И вызывайте биологов. Специалистов по… – он окинул взглядом кровавую кашу вокруг, – по всему, что может ползать, бегать и расти!

***

Квартира на Арбате встретила их тем же сладковато-гнилостным запахом, только здесь он был гуще, плотнее, почти осязаемым.

Казалось, его можно потрогать рукой. Он висел в спёртом воздухе, пропитывая книги, старую кожу дивана, пожелтевшие обои. Оперативники, переступив порог, на секунду застыли, будто инстинктивно чувствовали: они вторгаются не просто в жилище, а в чей то мир.

Здесь царил безумный, но строгий порядок гения. Стеллажи, грозящие рухнуть под тяжестью колб и микроскопов. Столы, заваленные ворохами бумаг, испещрённых формулами, которые смахивали на карты неизвестных галактик. В углу тарахтел пузатый, допотопный холодильник. Но больше всего поражало другое: на каждой свободной поверхности стояли стеклянные чашки Петри и пластиковые контейнеры. Внутри них пульсировала странная жизнь: пушистые белые культуры, тёмные, маслянистые плёнки, причудливые узоры из гиф, похожие на письмена из других миров.

И тут же, в углу зала, их взгляд притянул большой террариум, затянутый сверху сеткой. Внутри, на опилках, лежало тело макаки-резуса. Обезьяна не двигалась. Её рыжая шерсть потускнела, сбилась в колтуны. Глаза, широко раскрытые, были остекленевшими и пустыми. Из приоткрытого рта вытекала тонкая, упрямая струйка тёмной, почти чёрной слизи. Лапы вывернуты так неестественно, будто её скрутила последняя, нечеловеческая судорога. Рядом – опрокинутая миска с водой.

– Господи помилуй, – прошептал кто-то из оперативников сзади, и Волков услышал сдавленный звук крестного знамения. – Обезьяна. Дохлая.

Волков подошёл ближе, стараясь дышать ртом. Он заметил, что стекло изнутри было усеяно мелкими брызгами той же тёмной слизи. Это не было похоже на просто смерть. Это было похоже на мучительную смерть.

– Обезьяну срочно в лабораторию. На вскрытие. Быстро! – распорядился он осипшим голосом.

И не трогайте ничего до прибытия специалистов, особенно баночки и колбочки.

Именно в этот момент его взгляд упал на стол, где среди хлама лежала толстая кожаная тетрадь. Он натянул перчатки и осторожно открыл её. Страницы заполнял ровный, каллиграфический почерк. Волков начал читать, и с каждой строчкой внутри нарастала ледяная тяжесть. «Штамм "Прометей"… нейроконтроль… симбиоз… перестройка связей… Обезьяна проявляет признаки полного подчинения… Агрессия паразита…»

– А, господа чекисты пожаловали. Вы вовремя, у нас тут весело. Вот, похоже это дневники профессора! – сообщил Волков сотруднику ФСБ, который только что вошёл, и оглядывался с каменным выражением лица. – По всей видимости, тут всё. Все его эксперименты, все опыты. Он на обезьяне этот… штамм испытывал. Нужен срочно биолог, который в этом чёртовом огороде разберётся. И чем быстрее, тем лучше!

-Занимайтесь, подполковник. -Как будто прокашлял сотрудник в штатском. – Не обращайте на меня внимания. А биолог будет. Лучший в своём деле.

***

Этим специалистом оказался Илья Горячев. Когда его, в срочном порядке, ничего толком не объяснив, доставили в квартиру, первым делом, что он сделал, это медленно и глубоко вдохнул воздух квартиры. Его лицо, вначале выражавшее лишь строгое любопытство, вдруг застыло.

– Кордицепс, – выдохнул он, ещё не осмотревшись в квартире и не видя дневников. – Но…похоже, модифицированный. Либо гибрид, чем-то усиленный.

Волков подошёл, представился и протянул тетрадь. – Начните сразу с этого, всё остальное потом. -Можно на ты, подполковник. -Илья взял тетрадь, ощутив не только её вес, но и странную, давящую, почти мистическую, тяжесть. Он начал читать. Сначала бегло, скользя по терминам, затем всё медленнее, вчитываясь в каждую букву. Краска медленно сходила с его лица, оставляя мертвенно-бледный, сероватый оттенок. Пальцы, державшие тетрадь, сжали переплёт так, что суставы побелели.

Он дочитал до конца, до последней, почти неразборчивой записи: «Стены этой квартиры мне тесны. Нужно выйти к людям. Нужно… распространиться. Прости…»

Илья Горячев медленно поднял глаза на Волкова. В его взгляде читался не просто испуг. Это был глубокий, всепоглощающий ужас учёного, который только что заглянул в бездну и увидел там собственное отражение.

– Что это? – тихо, но настойчиво спросил Волков, впиваясь в него взглядом. – Бомба? Химия? Биологическая атака?

Горячев медленно, будто сквозь силу, покачал головой. Он смотрел куда-то внутрь себя, в те кошмарные перспективы, которые открыл ему дневник.

– Это… не оружие, Андрей Дмитриевич, – его голос был хриплым шёпотом, будто он простудил горло. – Оружие создают, чтобы убивать, разрушать. А это… нечто другое. Это новая экологическая ниша. Паразит, который не просто убивает хозяина… он его… переделывает. Переписывает его нейронный код, подчиняет одной-единственной цели.

Он отложил тетрадь, будто она тоже могла взорваться, и жестом, полным глухого отчаяния, показал на чашки Петри, на всю эту жутковатую лабораторию, на мёртвую обезьяну.

– Вы смотрите на это и видите бардак, хаос. А он… – Илья кивнул на дневник, – он видел идеальную систему. Он пытался создать инструмент. Скальпель для самых страшных болезней мозга. Но скальпель… ожил. И у него появилась своя цель. Единственная цель этого штамма – расползтись, распространиться. Как можно дальше, как можно эффективнее. Всё.

Волков, всё ещё цепляясь за привычные, понятные категории – диверсия, теракт, халатность, – смотрел на него с нарастающим раздражением и непониманием.

– Какой инструмент? Какой паразит? Объясните, наконец, человеческим языком, чёрт возьми!

– Человеческим языком? – Горячев горько усмехнулся, и уголки его глаз влажно блеснули. – Орлов вдохнул споры этого гибрида. Они поселились в нём. Колонизировали тело, перестроили нервную систему. Он стал… узлом в сети. А в метро… в метро этот узел выполнил свою главную функцию. Он не взорвался. Он… расцвёл. Как грибница выпускает споры в идеальный момент. Его тело было контейнером. И контейнер этот уничтожили, чтобы выпустить заразу туда, где людей больше всего. Но это всё пока домыслы. Нужно всё это кропотливо изучать. Каждую бумажку. Каждую склянку. И не здесь.

– Да, ясно, – перебил Волков. – Всё здесь опишете, всё запротоколируйте. Каждую банку, каждую склянку.

Волков замер. Картина, которую рисовал учёный, была настолько чудовищной, что мозг отказывался в это верить. Волков посмотрел на мёртвую обезьяну, на брызги на стекле её клетки, и его пронзила догадка, от которой похолодела спина.

– Обезьяна… она тоже?..

– Скорее всего, она погибла от того же штамма, – предположил Горячев, не глядя на клетку. – Но, возможно, на более ранней стадии. Организм не выдержал перегрузки. А люди в вагоне… – он наконец посмотрел на Волкова, и в его взгляде было странное сострадание, – они не просто свидетели. Они – заражённые. Ходячие инкубаторы. И если расчёты профессора верны, то через три дня… они станут такими же, как он. Новыми источниками.

В квартире воцарилась тишина, которую нарушал лишь гул машин за окном. Даже комитетчик, всегда непроницаемый, выглядел так, будто его слегка ударили по голове.

– Три дня… – прошептал Волков. Он машинально глянул на часы. С момента инцидента прошло почти восемнадцать часов. Потерянное время тикало у него в висках. – Мы должны их найти! Всех! Немедленно! Найти и изолировать!

– Изолировать? – Горячев снова усмехнулся, и в этот раз в звуке послышались срывающиеся, истеричные нотки. – Андрей Дмитриевич, вы что, не слышите? Это не грипп! Это биологический агент с неизвестным инкубационным периодом! Эти люди… они уже, возможно, разносят заразу дальше. Они в метро, в автобусах, в своих конторах! Они – ходячие биологические бомбы замедленного действия, и таймер у каждой тикает по-своему!

Волков вдруг почувствовал, как подкашиваются ноги. Он был следователем. Он раскладывал преступления по полочкам, искал виноватых, строил цепочки. А здесь… виноватых не было. Был мёртвый гений и его мёртвое детище, которое уже вырвалось на волю. И была невидимая, расползающаяся по городу угроза, против которой не было ни протоколов, ни инструкций, ни даже нормального человеческого понимания.

– Что же нам делать? – тихо, почти беззвучно, спросил он, уставившись куда-то в пустоту. Вопрос прозвучал как молитва или как последний выдох.

Горячев посмотрел на него, и в его глазах читалась вся тяжесть неизбежного. Тяжесть знания, которое стало проклятием.

– Готовиться, – сказал он, и его голос вдруг обрёл леденящее, пугающее спокойствие. – Готовиться к худшему. Потому что если «Прометей» такой, каким его описал Орлов, то мы имеем дело не с диверсией. Мы стоим у истока новой формы жизни. И она не злобная. Она – целеустремлённая. Её цель – стать всем. А для этого нужно лишь одно – стереть границы. И все наши стены, – он обвёл рукой комнату, будто показывая на весь город за окном, – для него просто пыль. Временное неудобство.

В этот самый момент, будто в подтверждение его слов, зазвонил телефон Волкова. Трезвон пробился сквозь тишину, заставив всех вздрогнуть. Волков взял трубку, поднёс к уху. Слушал несколько секунд, не говоря ни слова. Потом его лицо, и без того уставшее, исказилось новой гримасой – чистого, неприкрытого ужаса. Он медленно опустил руку с телефоном.

– Ещё один, – выдохнул он, глядя прямо на Горячева, но не видя его. – Взрыв. В торговом центре на юго-западе. Та же… картина. Биоматериал по всему атриуму. Сотни свидетелей. Десятки… потенциальных носителей.

Илья Горячев просто закрыл глаза. Лавина. Она началась с одного вагона в метро, а теперь набирала скорость и массу, грозя смести всё на своём пути. И он, как и профессор Орлов, был теперь лишь песчинкой в этом движении. Но в отличие от профессора, он пока ещё мог попытаться крикнуть. Предупредить. Или хотя бы попытаться создать хоть какую-то преграду. Стену из страха, непонимания и отчаяния, которая, как он уже с холодной ясностью понимал, окажется такой же хрупкой, как человеческая плоть. И такой же проницаемой, как воздух, которым они все ещё дышали.

ГЛАВА 5: СВОЯ ВОЙНА

Десять утра. Осеннее солнце пыталось пробиться в квартиру сквозь грязное окно и пыль, висящую в воздухе. Безуспешно.

Глеб лежал на кровати, не в силах открыть глаза. Веки будто налили свинцом. В висках глухо и тяжело стучало – эхо вчерашней попойки, а во рту стоял вкус пепельницы. Паленая водка и стыд – вот из чего состояло его утро.

Он потянулся к тумбочке, нащупал прохладное стекло и одним жадным, похмельным глотком допил остатки. Жидкость обожгла пищевод, но принесла необходимое облегчение: дрожь в пальцах утихла, сосущая пустота под рёбрами начала заполняться привычным туманом. Единственным лекарством, которое он себе прописал, была выпивка.

– Как же плохо…– пробормотал он. – Как там: "Подобное лечи подобным"? Ладно, еще пару дней, и всё, в завязку.

Он говорил это не в первый раз.

Глеб попытался встать, и комната качнулась. На полу валялись пустые бутылки, из угла смотрел покрытый пылью экран телевизора. В кресле – гора грязной одежды. Это была не квартира, а склеп. Склеп для него и для призраков, живущих здесь вместе с ним.

Он подошёл к окну, раздвинул занавеску. Двор внизу жил своей жизнью: мамаши с колясками, старики, пережевывающие на лавочках своё бесконечное «вот-в-наше-время». Обычный день. Это бесило. Дальнейшая процедура была отработана: натянуть старый спортивный костюм, не глядя в зеркало сунуть в карман смятые купюры, выйти за дверь. Дойти до магазина, стараясь не встретить соседей.

В магазине он молча, на автомате, взял с полки четыре бутылки самого дешёвого портвейна – красно-белая этикетка, обещающая рай за семьдесят рублей. Швырнул деньги на прилавок. Продавщица Людмила, женщина с вечно усталым лицом, посмотрела на него с привычной смесью брезгливости и жалости.

– Всё продолжаешь, Глеб Иваныч? – протянула она, отсчитывая мелочь. – Хоть бы водку взял. Водка она хоть водка. А это ж… отрава чистой воды. Кишки выворачивает.

– Меня и отрава устраивает, – буркнул он, хватая пакет. – Так дешевле.

– Ты слышал, что в центре творится? – Людмила понизила голос, будто делилась государственной тайной. – Мой звонил. Говорит, на «Охотном Ряду» что-то бабахнуло. Люди из метро бегут, кричат… А по телевизору – тишина.

Глеб стоял, уже повернувшись к выходу, дёргая дверную ручку.

– Ну и хрен с ними. У меня своих проблем хватает.

– Да не в том дело! – её голос сорвался. – Говорят же, не бомба, а… люди. Взрываются. Сами по себе. Глеб Иваныч, страшно…

Он наконец распахнул дверь, обернулся на пороге.

– Ты, Людмила, тоже что ли этот портвейн пьёшь? Завязывай, – ухмыльнулся он. – А то бредишь уже. Люди у неё взрываются сами по себе! Люди сами по себе не взрываются.

Он вышел, хлопнув дверью.

Шёл обратно, чувствуя, как пакет оттягивает руку, впивается в пальцы. В голове, сквозь спиртовую муть, всплывали обрывки. Далёкий гул самолётов. Звонок из аэропорта. Смех в трубке, звонкий, весёлый:

«Пап, мы приземлились! Скоро будем дома. Может, встретишь нас?»

Он не встретил.

А потом была тишина – такая, что даже водка не могла её заполнить.

Он своё отвоевал. В другой жизни. Заплатил за чужой мир свою цену. А мир, в ответ, забрал у него всё. Без лишних слов. Теперь он был должен только себе. И платил вот этим звякающим пакетом.

Во дворе его окликнули.

– Глеб Иванович! Подождите, Глеб Иванович!

Он обернулся, поморщившись. К нему подбегал сосед Марк – студент, вечно с ноутбуком. Сейчас он был в одной футболке, хотя на улице было прохладно. Лицо бледное, глаза бегают.

– Вы слышали? – Марк запыхался. – В метро! Я с Комсомольской еле выбрался! Там… люди…

– Дыши глубже, парень, – оборвал его Глеб. – Сначала дыши, а потом говори.

– Вы не понимаете! – Марк вцепился в его рукав, пальцы судорожно сжали ткань. – Это не теракт! Я слышал, там говорили… у одного мужика, в общем… он шёл, а потом у него… голова… Бах! И всё вокруг в этой… в слизи какой-то. Красной и чёрной. И он не один! Их несколько было! Они просто… взрывались!

Глеб медленно, с явным, преувеличенным усилием, освободил рукав.

– Ты накуренный, что ли? Или по интернету своему всякой херни насмотрелся? Про зомби апокалипсис?

– Да какой накуренный, я в завязке давно. И при чём тут зомби?! – Марк почти взвизгнул. – Я же говорю! Я сам видел, как бежали! А власти ничего не говорят! Интернет тоже тупит! Может, это… химоружие? Или вирус какой? Нужно же что-то делать! Готовиться!

Глеб тяжело вздохнул. Он поднял пакет с бутылками, звякнул ими прямо перед самым лицом Марка.

– Видишь это? – спросил он тихо. – Вот это – моё дело. А твоё – иди домой, запрись на все замки и жди. Жди, пока по телевизору не объявят, что всё просрали. Или всех победили. Какая, в общем, разница? Никакой. Или сам воюй иди. Помнишь, как Витя пел: "Война – дело молодых". А мои войны закончились.

Он повернулся и пошёл к подъезду. Слышал, как Марк что-то кричал ему вслед, но слова тонули в нарастающем гуле в ушах. Ему было всё равно. До лампочки. Пусть горит всё синим пламенем. Он уже пережил свой апокалипсис. Личный. Пережил и сгорел в нём дотла. От него осталась только оболочка. И эту оболочку нужно было постоянно смачивать, чтобы она не потрескалась, не рассыпалась в прах.

В квартире он захлопнул дверь, повернул. Щёлк-щёлк. Тишина. Он свернул пробку с первой бутылки, и залпом выпил добрую треть. Жжение в желудке было единственным, что убеждало его – он ещё жив. Пока жив.

Он подошёл к окну, посмотрел на двор. Двор был спокоен. Где-то там, в центре, возможно, и происходило что-то, что заставляло паниковать таких, как Марк. Но здесь, в его личной крепости-склепе, было тихо. Он взял со стола помятую пачку «Беломора», прикурил от одноразовой зажигалки. Руки больше не дрожали. Спирт сделал своё дело. Ну и хорошо.

«Их война, – подумал он, выпуская дым в приоткрытую форточку. – Уж точно не моя».

Он не знал тогда, что стена между его миром и новым, зарождающимся адом, была стеклянной. Хрупкой. И что очень скоро по этой прозрачной стене пойдут первые, тонкие трещины.

Глава 4

ГЛАВА 6. ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

Сцена 1: Анна. Остановка.

Анна проснулась ровно в шесть утра. Дребезжащий, противный звук будильника на старом телефоне выдернул её из сна. Этот чёртов будильник. Эта чёртова работа. Тридцать лет работы бухгалтером в одной конторе. И что в итоге? Ни денег, ни радости. Одна сплошная рутина, выедающая изнутри.

Анна лежала, уставившись в потолок. Жёлтые разводы от старой протечки складывались в странные фигуры – то ли морда какая, то ли чьё-то лицо. Фантазия просыпалась раньше неё. Вставать не хотелось совсем. Продавленный матрас будто тянул вниз, не отпускал, как трясина.

Ничего особенного она не чувствовала. Ну, кроме привычной усталости, въевшейся в кости. И ещё – тревоги. Тихой, фоновой, как писк комара в темноте. Последние три дня тревога только нарастала, гудела где-то на задворках сознания. Будто она что-то забыла. Что-то важное. Но что именно – вспомнить не могла.

Анна умылась, как всегда холодной водой. На автомате сварила яйцо, залила кипятком чайный пакетик. Ела, не чувствуя вкуса. Потом оделась в свой неизменный серый костюм и вышла из квартиры. В подъезде, как всегда, тянуло затхлостью и кошачьей мочой. Она давно перестала это замечать.

Утро было по осеннему прохладным.

Солнце только поднималось над серыми многоэтажками её спального района. Она направилась к остановке, где уже собиралась небольшая толпа – такие же, как она, служащие, студенты, курьеры.

Все они стояли, уткнувшись в телефоны, или смотрели в пустоту сонными глазами. Анна влилась в толпу и замерла. Глаза её скользнули мимо домов, мимо машин – куда-то выше, в серое небо.

И внутри что-то щёлкнуло.

Тревога исчезла. Просто – раз, и полное спокойствие. Холодное, ясное спокойствие. Она больше не была Анной, бухгалтером, одинокой женщиной с ипотекой и вечным страхом за будущее. Она была сосудом. А сосуд должен опустошиться.

Она не услышала подъезжающий автобус. Не увидела, как он, пыхтя, раскрыл двери. Она видела только их. Тёплую, плотную массу человеческих тел. Точку максимальной эффективность.

Её тело разорвалось в тот самый миг, когда первая очередь пассажиров стала заходить в салон.

Не было ни крика, ни стона. Лишь глухой, влажный хлопок – будто лопнул перезрелый плод, и пространство вокруг Анны превратилось в кровавый туман.

Студенту, стоявшему рядом, брызги попали прямо в лицо, и он, не понимая, что произошло, начал с остервенением вытирать глаза, залитые тёплой, липкой жидкостью. Женщина с коляской застыла, уставившись на свою белую кофту, мгновенно ставшую багровой.

Водитель, мелбком глянув в зеркало, резко дёрнулся и заглушил двигатель, его руки тряслись так, что он не мог достать телефон.

Анны не стало.

На её месте повисла тишина – на секунду, не больше.

А потом тишину разорвал первый, пронзительный крик.

Сцена 2: Сергей. Магазин «У дома».

– Серёжа! Вставай! Проспишь! Опозоришься перед новым начальством!

Сергей застонал, нащупывая на тумбочке очки. В голове гудело с похмелья. Вчера он отметил своё сорокалетие. Не то чтобы он был алкоголиком, но последние годы жизнь казалась ему бесконечным днём сурка: работа, дом, редкие вылазки с друзьями, которые всё чаще сводились к пьяным посиделкам. Он чувствовал, как жизнь проходит мимо, а он ничего не может с этим поделать.

На кухне пахло кофе и яичницей. Его сын-подросток, Артём, что-то увлеченно строчил в телефоне, жуя бутерброд. Жена, Ольга, суетилась у плиты. Картинка – хоть на рекламу. А внутри у Сергея – глухое раздражение. Он был заперт в этой клетке из обязанностей и бесполезных ожиданий.

– Серёж, ты не заболел?, – бросила Ольга, ставя перед ним тарелку. – Весь какой-то бледный.

– Ничего не бледный, – буркнул он. – Голова болит.

И это была правда. Но не от вчерашней водки. Боль была другой – давящей, распирающей. Словно в череп медленно наполняли горячим песком. Последние три дня он списывал это на стресс и недосып. А сегодня… сегодня боль затмила всё остальное. Раздражение, усталость, даже страх – всё растворилось в монотонном, нарастающем гуле.

Он молча оделся и вышел, хлопнув дверью. Ольга что-то крикнула ему вслед, но он не разобрал. Ноги сами несли его вниз, в магазинчик на первом этаже. За энергетиком и сигаретами. Как всегда.

В магазине, не смотря на утро, было полно народу. Соседи – такие же невыспавшиеся, хмурые – толпились у кассы, покупая кофе 3 в 1, булочки, сигареты. Кто-то уже запасался пивом. Сергей встал в очередь. Он не видел их лиц. Он видел мишени. Тёплые, плотно сбитые мишени.

Гул в голове вдруг стих, превратившись в чистую, звенящую ноту.

Цель.

Миссия.

Боли больше не было. Было освобождение. От гула, от скуки, от ипотеки, от вечных упрёков. От самого себя. Его тело разлетелось на атомы.

Очередь у кассы превратилась в ад. Стеклянная витрина с сигаретами стала багровой. Кассирша – шестнадцатилетняя девчонка на подработке – смотрела на свои руки, залитые кровью и чем-то серым, и беззвучно шевелила губами. Мужик сбоку отшатнулся, ударился виском о стеллаж с водкой и рухнул, даже не поняв, что произошло.

Сергея не стало.

А по тесному магазину поползли первые, сдавленные всхлипы.

Сцена 3: Антон. Музей.

Антон жил один. Жена ушла пять лет назад, обозвав его « муравьём» и «неудачником». В чём-то она была права. Он и был муравьём – охранником в музее декоративно-прикладного искусства. Его мир умещался в несколько слов: смена, дом, сериал, сон. Пустота? Бывало. Он к ней привык, как к фоновому шуму.

Но последние три дня этот шум усилился. Его не отпускало чувство, будто он что-то упускает. Будто за привычной жизнью прячется нечто большее. Тёмное. Манящее. По ночам ему снилось, что он – часть огромного целого. Где у каждого есть место и цель. Было страшно, но в этих снах не было одиночества. Совсем.

Утром он, как всегда, пришёл на смену. Переоделся – отглаженные брюки, рубашка с нашивкой. Кивнул коллегам: старому Вадиму и молодому Игорю. Те шутили, что-то рассказывали. Слова долетали как сквозь вату. Антон кивал, улыбался – автоматически.

Его пост был в главном зале, у фарфора. Сегодня ждали школьников на экскурсию. Он встал у стены, вытянулся и замер.

Внутри росло напряжение. Как зуд во всём теле, который невозможно почесать. Он смотрел на белоснежных фарфоровых пастушков за стеклом. Чужие. Мёртвые. Ненужные.

И вот они пришли дети. Шум, смех, юная энергия. Учительница пыталась навести порядок. Зал ожил, загудел.

В этот момент зуд внутри достиг максимального предела и исчез. Его сменила ледяная, кристальная ясность. Перед ним была идеальная среда. Скопление. Молодость. Энергия.

Антон медленно, почти церемонно, отошёл от стены и сделал несколько шагов вперёд. Дети притихли, уставившись на странного человека в форме. Учительница нахмурилась.

– Мужчина, вы что делаете? Куда вы? – резко спросила она.

Антон уже не слышал. Его лицо стало пустой маской. Взгляд – в никуда. Солдат, выполняющий приказ.

Взрыв разорвал тишину зала. Фарфоровые фигурки треснули с тонким звоном. Стекло, окрашенное в алый, градом посыпалось на паркет. Детские визги, звон люстры… Учительница, вся в крови и осколках, пыталась закрыть собой ближайших детей. На её лице застыло яростное, материнское непонимание.

Антон, тихий муравей, совершил единственный значимый поступок в своей жизни.

Он стал частью чего-то большего.

И принёс смерть в этот тихий, пахнущий пылью и красотой мир.

Сцена 4: Ольга. Спортзал.

Ольга ненавидела своё тело. В сорок пять лет оно начало изменять ей: появились складки на животе, целлюлит на бёдрах, морщины у глаз. Каждое утро она начинала с битвы. С походом в спортзал, где под присмотром тренера она истязала себя на тренажёрах, пытаясь отвоевать у времени хоть кусочек былой стройности.

Утром она почувствовала странную слабость. Решила, что это последствия стресса – она же была в том самом вагоне, видела этого странного старика, потом эти новости… Её даже слегка тошнило. Но пропускать тренировку она не могла. Дисциплина была её единственным оружием.

В спортзале пахло потом, хлоркой и навязчивым «морским бризом» из кондиционера. Музыка глушила всё. Ольга прошла в раздевалку. Там было несколько женщин: молодая, подтянутая спортсменка спокойно переодевалась; вторая – её ровесница – с трудом застёгивала топ перед зеркалом.