За Стеной

Андрей Добрый

За Стеной

Глава 1

Природа не признает стен.

Она находит трещину, которую вы не заметили, и медленно превращает саму стену в пыль.

– Из дневника профессора В.Л. Орлова

Самые прочные стены возводятся не из бетона, а из страха.

– Приписывается философу К. Ясперсу

ПРОЛОГ

(Из дневника профессора Виктора Леонидовича Орлова)

Запись от 12 октября

Идея симбиоза была прекрасной теоретически. Но, как и все прекрасные теории, она разбилась о лабораторный стол. Штамм «Прометей» не желает симбиоза. Он жаждет единоличного царствования. Он не лечит нейронные связи – он выжигает старые и прокладывает новые, свои. Создает свою, чужеродную сеть.

Сегодня провел последний эксперимент на примате. Максимально близкая к человеку нервная система. Результат… ликвидирован. Протокол прилагается. Но я не могу ликвидировать мысль, которая гложет меня изнутри: а что, если эта сеть не ограничивается одним носителем? Что, если она может расширяться? Способна связать множество носителей в единый организм? Биологический суперкомпьютер, управляемый инстинктом распространения.

Приписка на полях, 14 октября

Они просятся наружу. Не метафора. Чувствую их желание, как собственное. Оно тихое, настойчивое, растущее с каждым часом. Они хотят света. Скопления. Единства.

Последняя запись, без даты, карандаш, почти неразборчиво

Стены этой квартиры мне тесны. Нужно выйти к людям. Нужно… распространиться.

Прости…

ГЛАВА 1. САД ПРОФЕССОРА ОРЛОВА

Воздух в квартире был густым, спертым и сладковато-приторным. Он состоял из ароматов, чуждых обычной городской жизни: запах старой, пожелтевшей бумаги, выцветших чернил и пыли, впитавшейся в древесину книжных полок; едкий дух спирта и формальдегида; и, пронизывая всё это, – стойкий, влажный запах грибницы, напоминающий о сырых подвалах и преющей листве. Но это не был запах природы, это был запах лаборатории, вторгшейся в гостиную, запах жизни, растущей в не предназначенных для нее местах.

Квартира в старом доме на Арбате, некогда бывшая гордостью советского ученого, теперь походила на лабиринт. Пространство было поделено стеллажами, на которых громоздились книги, научные журналы и причудливое лабораторное оборудование. В углу гостиной, рядом с потрепанным диваном, стоял пузатый холодильник годов пятидесятых, гудевший низким и неровным гулом. Напротив – советский телевизор «Рубин» с выпуклым экраном, всегда включенный на тихий звук; его мерцание создавало иллюзию связи с внешним миром.

Профессор Виктор Леонидович Орлов стоял посреди своего кабинета – бывшей спальни. Его тощая, чуть сутулая фигура в выцветшем халате казалась органичной частью этого хаоса. Ему было семьдесят пять, и годы легли на его лицо глубокими, скорбными бороздами. Его руки, длинные, с тонкими, почти прозрачными пальцами, лежали на столе, но кончики пальцев непроизвольно постукивали по дереву, выбивая тихую, нервную дробь.

Его взгляд, острый и пронзительный, несмотря на возраст и усталость, блуждал по рядам стеклянных колб, чашек Петри и пробирок, выстроенных на столе. На столе царил хаос: повсюду лежали стопки бумаг, испещренные ровным, каллиграфическим почерком, графики, напоминающие карты звездного неба, и схемы нейронных связей. В синеватом свете светодиодных ламп причудливые формы грибных колоний в стеклянных сосудах казались инопланетными пейзажами, миниатюрными мирами, живущими по своим законам. Одни культуры были пушистыми и белоснежными; другие образовывали плотные, кожистые пленки; третьи прорастали тонкими, нитевидными гифами, тянущимися к свету.

Это был его сад. Его детище. Его тихая, методично растущая цивилизация.

Он потянулся к ближайшей чашке Петри, где в питательном агаре раскинула свои владения культура под латинским именем Ophiocordyceps unilateralis, штамм «Прометей». Его пальцы, холодные и влажные, бережно обхватили стекло. Он поднес чашку к глазам, и весь остальной мир – пыль на корешках книг, прохудившаяся раковина на кухне, тихий голос диктора, вещавшего о новых экономических санкциях, – все это перестало существовать. Он видел лишь тончайшие, почти невидимые структуры, паутину жизни, которую сам и создал.

«Мама бы поняла», – промелькнуло у него в голове.

Мысль пришла внезапно, острой и болезненной вспышкой. Он медленно отвернулся от чашки Петри и взглянул на старую, выцветшую фотографию в простой деревянной рамке, затерявшуюся среди книг. На снимке была молодая женщина с ясными, светлыми глазами и мягкой улыбкой, которая стерлась с годами, растворившись в хаосе болезни Альцгеймера. Она сидела на чугунной скамейке в ботаническом саду МГУ, где он, тогда еще пылкий студент-биолог, впервые рассказал ей о парадоксальной красоте паразитов. Она слушала, а потом сказала: «Виктор, ты видишь музыку сфер там, где другие слышат лишь какофонию разрушения».

Он видел музыку. И он хотел ее записать, переложить на язык науки. «Проект Мицелий» должен был стать его великой симфонией. Не просто изучить механизм нейроконтроля у кордицепсов, этих безжалостных кукловодов мира насекомых, а перенять его, адаптировать и заставить работать на человека. Перезапустить отмирающие нейроны. Вернуть память. Вернуть личность. Вернуть мать, запертую в темнице собственного разума.

Он снова взглянул на чашку Петри. «Прометей». Древний титан, принесший людям огонь и жестоко за это наказанный. Профессор Орлов с горькой иронией понимал, насколько точным оказалось это название.

Сдавленно вздохнув, он прошел в соседнюю комнату, служившую импровизированным виварием. Здесь пахло по-другому – резче, животнее, смесью опилок, корма и чего-то медицинского. В небольшом террариуме, закрытом сверху мелкой металлической сеткой, сидел макак-резус по кличке Агат. Когда-то живой и любопытный, Агат теперь сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Его мех потускнел, движения, когда они возникали, были резкими, роботизированными. Ровно пятьдесят шесть часов назад профессор ввел ему новую, усовершенствованную культуру «Прометея». Первые сутки все шло по плану – Агат показывал невероятные результаты в тестах на сообразительность. А потом наступила эта трансформация. Апатия, сменяющаяся периодами бесцельного, монотонного движения.

Орлов присел на корточки, его колени затрещали. Он наблюдал, и в его глазах читалась боль и отчаяние. Он не видел в Агате просто подопытное животное. Он видел в нем провал своей великой идеи. Или, что было страшнее, – ужасающий, чудовищный успех.

«Штамм "Прометей" демонстрирует несвойственную агрессию и тотальный контроль, – мысленно диктовал он для дневника. – Вместо симбиоза – полное доминирование. Центральная нервная система млекопитающего подвергается фундаментальной перестройке. Скорость колонизации пугающая. Слишком быстро. Слишком жестоко… Но какой потенциал…»

Он медленно протянул руку, чтобы коснуться стекла. В этот момент Агат резко, с механической точностью, повернул голову и устремил свой взгляд вглубь комнаты, в темный угол, где на табуретке стоял включенный телевизор с вечерними новостями. На экране мелькали лица дикторов, кадры с заседания Госдумы, толпы людей. Взгляд обезьяны был пустым, но все ее тело напряглось. Казалось, ее влекла к экрану невидимая, непреодолимая сила – мерцающий свет, движение, само скопление визуальных образов.

«…к скоплению… к свету…» – эхом отозвалось в мыслях Орлова.

Он резко выпрямился, и в висках у него застучало. Последние дни он и сам ловил себя на том, что его взгляд невольно цепляется за сцены с большим скоплением людей, что слух выхватывает из общего гула города гул голосов. Это было смутное, навязчивое желание, словно чужой зуд в его собственном мозгу.

«Нет, – сурово прошипел он сам себе. – Это просто усталость. Нервное истощение».

Он вернулся в кабинет и уставился на разбросанные записи. Сложнейшие формулы и схемы теперь казались ему детскими каракулями. Он подошел к маленькому холодильнику, встроенному в стеллаж, чтобы достать пузырек с инсулином. Рука снова дрогнула. Стеклянный пузырек выскользнул из влажных пальцев и разбился о кафель с тихим, но оглушительным в тишине хрустом.

Профессор Орлов замер, глядя на осколки и растекающуюся жидкость. И в этот момент, стоя среди своего рукотворного леса из стекла и стали, он наконец понял. Понял окончательно. Он пересек черту. Он уже не ученый, наблюдающий со стороны. Он – часть эксперимента. Самый ценный и самый страшный его субъект.

Профессор медленно поднял голову и посмотрел на чашку Петри со штаммом «Прометей». Грибница под стеклом в синеватом свете казалась теперь не просто живой, а разумной, пульсирующей в такт нарастающему стуку в его висках. Она смотрела на него всей своей биологической сущностью. И она звала. Тихим, настойчивым, неумолимым зовом.

«Этика умерла вместе с государством, которое верило в науку, – пронеслось в его голове. – Остался только долг. Последний долг. Если не я, то кто?»

Его пальцы, внезапно переставшие дрожать, обрели странную твердость. Он взял ватный тампон, смочил его в этиловом спирте, протер край чашки Петри с почти ритуальной тщательностью. Потом, движением точным и выверенным, он снял стеклянную крышку.

Воздух лаборатории смешался с воздухом из-под стекла, насыщенным миллиардами невидимых спор. Произошел обмен.

Профессор Виктор Орлов сделал глубокий, осознанный вдох. Воздух пах надеждой, смертью и будущим.

«День Ноль, – мысленно, с протокольной четкостью, продиктовал он себе. – Субъект – Виктор Орлов».

Он больше не был садовником. Он стал почвой. Удобрением. Первой ласточкой грядущей бури.

Глава 2

ГЛАВА 2. ПОСЛЕДНИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Профессор замер, прислушиваясь. В голове стояла та же гробовая тишина, что и в опустевшей квартире. Дышалось тяжело – воздух стал густым, как кисель.

Сначала – ничего. Только привычный шум в ушах да предательская дрожь в коленях. Потом, где-то в глубине, он почувствовал… как будто чье-то присутствие. Так, будто в дальнюю комнату его собственного разума вселился тихий, незаметный жилец. Вселился и начал осваиваться. Ощупывать стены, наводить свой порядок.

Профессор медленно выдохнул. Посмотрел на свои руки. Те самые руки, что держали скальпель и писали диссертации. Те же самые руки, вроде. И в то же время, уже другие. Сжал кулак – просто чтобы почувствовать знакомое напряжение в суставах. И тут же поймал себя на мысли: а кто отдал приказ сжать кулак? Он? Или этот новый, тихий жилец? Зёрнышко сомнения упало в почву разума и тут же проросло тонким, холодным ростком.

Взгляд упал на осколки пузырька с инсулином. Стеклянные обломки лежали в лужице, поблескивая. Он не стал их убирать. Зачем? Какая теперь разница? С этой самой минуты его не волновала ни пыль на книгах, ни немытая посуда, ни весь этот мир за окном. Всё стало декорацией. Главное действие разворачивалось внутри, в его тесной черепной коробке.

Орлов подошел к столу, взял толстую тетрадь в кожаном переплете. Открыл на чистой странице. Рядом лежала чернильная ручка – мамин подарок, переживший её саму. Взял её, почувствовал знакомый вес, и начал писать. Почерк оставался ровным, но в нём появилась странная, неживая чёткость. Будто буквы выводила машина.

«День первый. 22:47.

Я – субъект. Виктор Орлов. 75 лет. Диабет, сердце пошаливает.

В 21:30 вдохнул споры. Концентрация – максимально возможная.

Первые ощущения: легкое головокружение, потом отпустило. Руки дрожат меньше. В голове – непривычная пустота. И ясность. Слышу ВСЁ: каждый скрип половицы, шум воды в стояке, шаги на улице. Запахи ощущаю как будто пятнами: агар, дерево стола, пыль.

Температура нормальная.

Похоже, он не нападает. Он… изучает. Пристраивается.»

Отложил ручку, перечитал. Да, ясность. Холодная и опасная. Мысли лились без усилий, без привычной умственной усталости. Соблазнительно. Как глоток холодной воды в жаркой пустыне.

Профессор прошёл на кухню. Двигался медленно, осторожно – будто тело было взято напрокат. Налил воды из-под крана. Раньше не замечал этого привкуса ржавчины и хлора, а теперь он резанул горло, заставил скривиться. Чувства невероятно обострились. Посмотрел на продуктовые запасы: тушёнка, гречка, пачки с макаронами. Еда не вызывала никаких эмоций, разве что лёгкую тошноту. Чувство голода куда-то испарилось, растворилось в напряжённом, неестественном ожидании.

Ночь прошла в странном полусне. Он не пошёл в постель, а остался сидеть в кресле, вслушиваясь в тишину внутри себя. Грезил наяву. Появился образ паутины. Огромная, невидимая сеть, раскинутая в темноте. И он был одним из её узлов. Где-то далеко, на другом конце, смутно чувствовал Агата. Он виделся ему тупым, покорным пятном. И были ещё точки, более дальние, едва уловимые – возможно, подопытные мыши. Тельца этих мышей профессор давно утилизировал, а след в сети остался.

Утром вздрогнул от резкого звука – на улице завыла сигнализация. Звук врезался в мозг, как раскалённая спица. Вскрикнул, схватился за виски. Обострённые чувства обернулись пыткой. Нервы были оголены до предела.

«День второй. 08:15.

Ночью видел сны. Или не сны? Чувствую сеть, связи. Руки не дрожат совсем. Думается легко, но всё очень раздражает, особенно звуки и запахи – слишком громко, слишком резко.

Пытался есть тушёнку. Выплюнул. Организм требует… чего-то другого, не этого. Не знаю чего.

Книги стали неинтересны. Просто бумага с буковками. Смотрю на чашки Петри, на Агата. И чувствую не родство, а… общность, что ли? По всей видимости, мы теперь часть единого целого.»

Орлов подошел к террариуму. Агат сидел в той же позе, но теперь смотрел прямо на него. Их взгляды встретились, и Орлов ощутил сигнал. Тихий, непрерывный гул покорности. И с ужасом осознал: его собственный разум начинает подстраиваться под эту частоту.

Следующие часы превратились в медленную агонию. Пытался бороться. Включил телевизор – голоса дикторов казались фальшивыми, слова – полной бессмыслицей. Потянулся к «Мастеру и Маргарите» – буквы расплывались, а великая история о любви и дьяволе вызывала лишь раздражение, щемящую скуку. Его собственные мысли, всегда такие упорядоченные, теперь текли по чужому руслу. Их уносило куда-то прочь от всего человеческого. Несло к чему-то простому, базовому.

Жажда. Свет. Скопление.

Эти слова начали заполнять сознание, вытесняя всё остальное. Выключил свет в кабинете – накатила невыносимая тоска. Выключил, подождал минуту и включил снова – стало чуть легче. Подошел к окну. На улице люди шли на работу. Одинокие фигуры, каждая сама по себе. «Почему они одни? – подумал он с непонятной, чужой обидой. – Почему не вместе?»

«День третий. Кажется, день.

Всё. Кончено. „Они“ – это теперь „мы“. Моё сознание – как сахар в воде. Растворяется. Его замещает нечто общее. Целое.

Хочу выйти на улицу. К людям. К свету. Это не желание. Это необходимость. Программа.

Страха нет. Есть понимание. Я – первый. Я – проводник.

Прости, мама. Я хотел спасти тебя от стены в голове. А построил стену для себя. И сейчас она рухнет. Чтобы захватить всё.»

Швырнул ручку. Тетрадь шлёпнулась на пол. Движения стали резче, угловатее. Прошёл в ванную, посмотрел в зеркало. Собственное лицо показалось чужой маской. Глаза смотрели из глубины, но он уже не мог сказать, чей это взгляд – его, или Того, кто теперь жил внутри.

Профессор повернулся и вышел из квартиры. Ключей не взял и дверь не закрыл. Зачем? Шёл уверенно, прямо. Он не видел больше красоты в арбатских переулках, не чувствовал запаха кофе. Его мир сжался до одной точки. Одного импульса, вбитого в мозг.

Спускаясь в метро, он уже почти не сопротивлялся. Последние обрывки «Виктора Орлова» метались в заточении черепа, как осенние мотыльки. Он видел лица в вагоне. Усталые, весёлые, пустые. Разные. И он, всю жизнь старавшийся принести пользу людям, нёс им всем только смерть и превращение. В последний миг, перед тем как тело взорвалось, выпустив наружу новое поколение «Прометея», он успел подумать с горькой, усталой иронией:

«Интересно, услышат ли они когда-нибудь ту музыку? Ту, что слышал я…»

Но это была уже не его мысль.

Это была мысль Сада.

Сад начинал поглощать мир.

ГЛАВА 3. МЕТРО

Станция метро «Арбатская» в этот будний день ничем не отличалась от любого другого дня. Пахло раскалённым железом, машинным маслом, парфюмом, потом и пылью. В полированном граните пола отражался свет люстр, создавая привычную иллюзию чистоты. Голос диктора тонул в общем гуле – грохоте поездов, шарканье сотен ног, обрывках разговоров.

Люди неслись по станции, каждый по своим делам, со своими проблемами. Студенты, уткнувшись в телефоны, уставшие рабочие после ночной смены, женщины с тяжёлыми сумками, деловые люди в дорогих, но изрядно помятых костюмах. Каждый был зажат в своей скорлупе – в мыслях о вечере, вчерашней ссоре, предстоящем отпуске или неоплаченных счетах. Они были атомами, на секунду сблизившимися в гигантском коллайдере города.

Среди этого потока профессор Орлов выглядел сломанной веткой, выброшенной на берег. Он стоял у колонны, не пытаясь влиться в поток и пробиться к краю платформы. Стоял абсолютно неподвижно. Его старомодное пальто висело мешком, а вместо лица была маска, на которой застыла гримаса нечеловеческого усилия. Пальцы, стиснутые в кулаки, до боли впивались в ладони. Это была последняя линия обороны. Боль – единственное, что ещё удерживало его в самом себе.

А внутри бушевала буря. Остатки Виктора Орлова – тот, кто помнил запах маминых духов, вкус первого мороженого, восторг от прочитанной в юности книги – сжимались в крохотную, плотную точку. А вокруг, заполняя всё, наступало Оно. Простой, неумолимый импульс, исходящий из каждой клетки.

СВЕТ.

СКОПЛЕНИЕ.

ЕДИНСТВО.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ.

Эти команды гудели в его голове, становясь с каждой секундой всё громче и громче. Он видел людей не как людей, а как цели, как потенциальные сосуды. Его взгляд, стеклянный и неподвижный, скользил по толпе, и где-то в глубине мелькнула последняя, искажённая ужасом мысль: «Бегите… просто бегите…». Мелькнула и исчезла.

Из темноты тоннеля, с грохотом и ярким светом, вынырнул поезд. Свет на мгновение ослепил Орлова, и внутренняя борьба достигла предела. Тело дёрнулось, пытаясь отшатнуться. Но ноги, как чугунные тумбы, не сдвинулись с места. Наоборот – они сами, без его воли, сделали шаг навстречу распахнувшимся дверям.

Орлова подхватила живая река и понесла внутрь вагона. Он прошёл в центр вагона, встал под светильником и снова замер. Двигался он странно, деревянно, как марионетка.

Вагон был заполнен наполовину. Напротив сидела девушка в наушниках, покачивая головой в такт музыке. Рядом спал мужчина, на лице усталость. Две подруги о чем-то шептались, время от времени взрываясь смехом. Парень у дверей листал ленту в телефоне. Пожилая женщина с авоськой, из которой торчал пучок лука, вязала спицами, её пальцы двигались автоматически.

Никто не обращал внимания на чудаковатого старика в центре вагона. Едет старик куда-то, что тут удивительного?

А внутри него творился ад. Тот самый сад теперь прорастал сквозь него. Он чувствовал, как что-то шевелится, расползается, перестраивает его изнутри. И это была не боль. Это было ощущение распада, когда твоё собственное тело больше тебе не принадлежит. Оно стало сосудом. Капсулой. Бомбой.

Поезд мчался по тоннелю. Свет моргнул на стрелке. И в эту секунду в темноте окна Орлов увидел своё лицо. Оно было искажено чистым ужасом осознания грядущего. Из носа медленно сочилась тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Он попытался поднять руку, но рука не слушалась. Она висела плетью.

Всё. Конец. Он понял, что не просто умрёт. Его тело будет использовано как оружие против тех, кого он хотел спасать.

Ирония была настолько чудовищной, что в угасающем сознании для неё не нашлось слов. Осталась только вина. Безразмерная, всепоглощающая.

Поезд вынырнул на открытый участок. Яркий дневной свет хлынул в вагон. И этот свет стал спусковым крючком.

Импульс из спинного мозга был кратким и неоспоримым.

СЕЙЧАС.

Взрыва в привычном понимании не было. Не было оглушительного грохота, вспышки, ударной волны.

Тело профессора Орлова… лопнуло. Как перезрелый плод. Глухой, влажный хлопок – звук лопающегося наполненного водой шарика. Стены, потолок, сиденья, лица людей в радиусе нескольких метров – всё было залито тёплой, липкой жидкостью, в которой плавали кусочки тканей.

Наступила тишина. Секунда, показавшаяся вечностью. Люди, заляпанные кровью и плотью, замерли в ступоре. Мозг отказывался что-либо понимать.

Первой закричала девушка в наушниках. Её визг разорвал тишину. Её белое лицо было в алых брызгах, в волосах застрял крошечный шматок чего-то серого.

Вагон погрузился в хаос. Крики, давка. Люди бросились к выходам, падали, цеплялись друг за друга. Кого-то рвало. Парень у двери, весь в крови, тыкал дрожащими пальцами в экран телефона, не попадая по кнопкам.

А в центре вагона, где секунду назад стоял человек, теперь зияла пустота, обрамлённая кровавым ореолом. От профессора Орлова не осталось ничего человеческого. Только кровавый вихрь, размазанный по металлу и пластику, и остатки одежды.

Поезд продолжал мчаться, увозя в своей утробе первый акт кошмара. А люди, сидевшие рядом, теперь были помечены. Невидимые споры, миллиарды семян, уже впивались в их кожу, слизистую, забивались под ногти, в волосы. Они были живы, они кричали от ужаса, не понимая, что только что стали частью эксперимента. Эксперимента, который профессор начал в одиночку, а закончил, превратившись в нечто страшное.

Их личные истории, планы, мечты – всё это теперь не имело никакого значения. Они стали удобрением. Первыми ростками в новом саду. Саду без стен.

Глава 3

ГЛАВА 4. СЛЕДСТВИЕ

Андрей Дмитриевич Волков, подполковник Следственного комитета, отработал следователем без малого пятнадцать лет, и думал, что привык ко всему. Его профессиональная кожа загрубела и превратилась в броню. На службе он повидал всякое: разорванные взрывами тела, человеческие останки в мусорных баках, обугленные кости в сгоревших квартирах. Всего и не перчесть. Но то, что ждало его в вагоне метро на запасном пути станции «Арбатская», не укладывалось в голове. От этого сжался желудок, а в горле встал холодный ком.

Воздух в тоннеле был спёртым и тяжёлым. Пахло раскалённым железом и чем-то сладковато-приторным, отдававшим больницей и тленом. Этот запах въедался в ноздри, щекотал горло, вызывая головокружение. Слегка подташнивало. Сам вагон, освещённый снаружи прожекторами, стоял как огромный, неподвижный саркофаг. Внутри царил хаос, но не от взрыва – скорее, от распада. Как будто гигантский организм… просто разорвало изнутри. Стены, потолок, сиденья – всё было усеяно мелкими фрагментами, напоминавшими размокший картон или раздавленные грибы. Алые брызги, тёмные подтёки, какие-то желтоватые, студенистые сгустки. Картина, от которой хотелось отвернуться и больше никогда не видеть. И забыть. Но забыть такое не возможно.

Криминалисты в белых защитных костюмах, похожие на персонажей фантастического фильма, двигались медленно, осторожно. Скрип их бахил по липкому полу был единственным звуком, нарушавшим гробовую тишину. От яркого света фонарей рябило в глазах, выхватывая жуткие детали: обрывок кожи с седым волосом на стекле, крошечный осколок кости в щели между сиденьями.

– Никаких следов взрывчатки, Андрей Дмитриевич. Вообще ничего, я не понимаю… – голос старшего криминалиста Петрова был приглушённым, усталым. Он стоял, сгорбившись, держа планшет, но не глядя в него.

– Ни ожогов, ни характерных осколков оболочки. Никаких следов взрывчатых веществ. Нет даже следов пороховых газов. Вообще ничего! Я не понимаю. Давление… судя по вектору разлёта фрагментов, оно было направлено строго изнутри тела наружу. Не хилое такое давление, я вам скажу, мгновенное. Как если бы… – Петров сглотнул слюну, помолчал. – Ну в общем, как если бы его накачали воздухом атмосфер так до пяти. И он лопнул. Гидравлический удар, только из плоти.

Волков молча кивнул. Его пальцы сами собой впились в край сиденья, оставив отпечатки в застывшей, липкой субстанции. Краем глаза он видел, как молоденький следователь, лицо которого отливало синевой, старательно, с помощью шпателя и пинцета, собирает в контейнер нечто волокнистое. Руки у парня тряслись мелкой дрожью.

– Личность установить возможно? – спосил Волков, отводя взгляд в сторону. Смотреть было невыносимо.

– Да, уже. По документам в кармане пальто. Вернее в том, что от него осталось. Можно сказать, нам повезло – он прихватил с собой паспорт. Может специально, кто знает. В общем, это Орлов Виктор Леонидович. 1947 года рождения. Коренной москвич. Прописан на Арбате. По базе пробили – бывший профессор, биолог. Издал несколько трудов по микологии. – Отчитался Петров. – Пока всё.