Талвин Осколки странствий

Через час явился Антуан. Он молча подошёл к каталке, достал шприц с желтоватой жидкостью и сделал укол в левую руку — правая всё ещё была повреждена и туго забинтована. Учёный не произнёс ни слова, лишь бросил на Талвина короткий, изучающий взгляд, после чего развернулся и ушёл, оставив юношу в тревожном ожидании.

Следующий день тянулся мучительно медленно. Время словно застыло, превратившись в тягучую массу, которую приходилось проталкивать сквозь себя с каждым вздохом.

Наутро Талвин заметил странное: кожа на руке начала отслаиваться тонкими полупрозрачными чешуйками. Жгло, будто под ней кипела вода, но боль была терпимой, глуховатой, скорее напоминающей зуд, чем настоящую муку. Пристальней посмотрев на кожу, она казалась сухой и хрупкой, словно старая кора дерева.

Снова пришёл зверолюд. Он остановился у каталки, удивлённо взглянул на Талвина и покачал головой:

— Ты не кричишь. Крепкий оказался. Большинство вопят так, что уши закладывает. А ты — он задумчиво почесал затылок. — Любопытно.

Потом их всех собрали в общем зале везя на каталках. Потом койка перешла в вертикальное положение и можно было разглядеть других лучше. Кто-то кричал, срывая голос, кто-то лежал без сознания, а кто-то смотрел, безучастно уставившись в одну точку. Каждый выглядел так, словно над ним уже поработали — необратимо, безжалостно. На лицах, руках, телах виднелись следы изменений: у одних кожа покрылась чешуёй, у других начали расти когти, третьи дрожали, будто внутри них бушевала неведомая сила.

Антуан встал перед ними, сложил руки за спиной и окинул взглядом свою «коллекцию». Его глаза горели фанатичным восторгом.

— Я специально вас всех собрал, дабы вы увидели вашу новую эволюцию и порадовались вместе со мной, — провозгласил он. — Посмотрите друг на друга! Вы — первые шаги к совершенству. Вы — будущее, которое я создал!

Персонал вышел из зала, оставив десять подопытных человек наедине с ужасом осознания. В воздухе повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь стонами и всхлипами. Талвин сжал кулаки, чувствуя, как под отслаивающейся кожей что-то шевелится — что-то новое, чужое, но в то же время, становящееся частью его самого.

Воздух вдруг наполнился гулом — тихим, едва уловимым на слух, но при этом проникающим глубоко в кости, вызывающим мелкую дрожь и странное ощущение, будто сама реальность вокруг начала вибрировать в новом, чуждом ритме. Талвин невольно напрягся, прислушиваясь к этому звуку, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.

Вслед за гулом в воздухе появились крошечные светящиеся полуовалы — словно капли света, застывшие в пространстве. Они мерцали, пульсировали в такт гулу, медленно кружились, образуя причудливые узоры, будто танцующие созвездия в миниатюре. Их бледно голубой свет с золотистыми искрами мягко озарял лица пленников, придавая им призрачный, нереальный вид.

Талвин вдруг ощутил резкий жар в левой руке — не обжигающий, а глубокий, внутренний, словно внутри неё разгорался крошечный костёр. Он опустил взгляд — и замер, не в силах поверить своим глазам. Кожа на руке начала растворяться, словно её стирала невидимая рука: сначала исчез поверхностный слой, затем мышцы и плоть, обнажая белёсую кость. Превращение шло быстро, плавно, без крови, без боли — только лёгкое покалывание и ощущение, будто рука стала в несколько раз легче. Кость, освободившаяся от плоти, приобрела странный перламутровый оттенок и едва заметно мерцала в свете парящих огней.

Другие пленники менялись иначе — каждый по-своему, пугающе и непредсказуемо. Один из них с хриплым криком ругался, его тело начало стремительно расти, покрываясь густой шерстью из стальных нитей — он превращался в зверолюда медведя, чьи когти сверкали, как лезвия. Другой покрылся крупной чешуёй бронзового цвета, которая с треском разрасталась по коже, образуя жёсткий панцирь. Третий словно потерял форму: его тело растеклось, превращаясь в бесформенную массу, пульсирующую и колышущуюся, будто живой расплавленный воск.

Альберт не изменился — он стоял на месте, бледный как полотно, и кричал громче всех. Его голос срывался на хрип, глаза были расширены от ужаса, а руки судорожно сжимались и разжимались, будто он пытался ухватиться за что то, что могло бы остановить происходящее.

Антуан подошёл к Талвину. На его лице читалось явное недоумение — брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он внимательно осмотрел преображённую руку юноши, провёл рядом с ней прибором, напоминающим компас с дрожащей стрелкой, и пробормотал:

— Должно было быть больше Я рассчитывал на более масштабную трансформацию. Почему именно у него процесс остановился на этой стадии? Разговаривал он сам с собой.

Учёный обходил каждого пленника, внимательно осматривал, делал пометки в толстом кожаном дневнике, бормоча себе под нос какие-то формулы и расчёты. Внезапно он резко выпрямился и громко, почти яростно, воскликнул:

— Куда пропал один?! — его голос эхом отразился от стен. — Срочно найдите мне его! Нужно всё тут осмотреть, проверить датчики, перепроверить показатели!

Зверолюди и ассистенты бросились выполнять приказ: они обыскивали углы зала, заглядывали под платформы, проверяли вентиляционные шахты. Они долго его искали, но не могли найти — словно человек просто испарился, не оставив ни следа. Прошло пять минут, а поиски ни к чему не привели.

— Ладно, хватит! — резко оборвал поиски Антуан, хлопнув ладонью по дневнику. — Действуем дальше. План остаётся прежним.

В этот момент в зал вкатили массивный железный ящик на колёсиках — тяжёлый, с толстыми стенками и единственным прозрачным окошком в верхней части. Внутри, за стеклом, пульсировало чёрно красное вещество, будто живое: оно то сжималось в плотный комок, то растекалось по стенкам, выбрасывая тонкие щупальца, которые тут же втягивались обратно. От него исходило слабое красное свечение и едва уловимый неприятный запах несмотря на замкнутость.

Ящик подносили к каждому пленнику поочерёдно. Антуан внимательно наблюдал за реакцией вещества, склоняясь ближе к прозрачному окошку, и делал аккуратные пометки в своём кожаном дневнике — записывал время, интенсивность пульсации субстанции, малейшие изменения в её поведении. Его глаза горели фанатичным интересом, а пальцы нервно постукивали по обложке блокнота в ожидании новых данных.

Когда очередь дошла до Талвина, произошло нечто неожиданное. Ящик, стоявший на тяжёлой тележке, вдруг задрожал — сначала едва заметно, затем всё сильнее, словно внутри него завелся невидимый механизм, пытающийся вырваться наружу. Вещество внутри забилось в угол, словно пыталось отстраниться от юноши, сжаться в комок подальше от него. Оно пульсировало с удвоенной частотой, выбрасывая короткие щупальца к стеклу, будто в панике.

Несмотря на массивность конструкции, ящик начал подпрыгивать на тележке — ритмично, с глухим стуком. Цепи, которыми он был закреплён к платформе, натянулись до предела, заскрипели под нагрузкой. Внутри, на поверхности стен, образовались углубления — неровные, глубокие, будто вещество пыталось выгрызть себе путь наружу, пробиться сквозь крепкую защиту.

Антуан резко выпрямился. Лицо его на мгновение исказилось смесью удивления и раздражения. Он сделал знак персоналу, и те поспешно откатили ящик от Талвина. Учёный несколько секунд всматривался в беспокойную субстанцию, затем громко и властно отдал приказ:

— Остановить эксперимент! Зафиксировать аномалию. Переместить всех подопытных в изолированные камеры.

Их снова развели по комнатам — каждого в отдельную, холодную, с голыми каменными стенами. Талвин успел заметить, как зверолюди с хмурыми лицами сопровождают остальных пленников, как Альберт, всё ещё бледный и дрожащий, бросает на него короткий взгляд.

Через несколько минут в комнату вошёл один из ассистентов Антуана. Без слов он приблизился к Талвину и брызнул ему в лицо той же прозрачной жидкостью с резким запахом. Мир перед глазами поплыл, веки налились тяжестью, и юноша погрузился в глубокий, беспробудный сон. То же самое произошло и с остальными — вскоре во всех камерах воцарилась тишина.

Талвин лежал он только что проснулся, туго стянутый ремнями, и вдруг ощутил: что-то меняется. Ремни ослабевали — их кто-то резал, аккуратно и методично, словно невидимый нож скользил вдоль ремней. Он повертел головой, вглядываясь в полумрак комнаты, но никого не увидел. Тишина была абсолютной, лишь где-то вдалеке слышалось глухое гудение овальной сферы.

Когда последние ремни упали на пол с тихим шелестом, он попытался встать — и не смог. Кровь давно не поступала в конечности; теперь, возвращаясь, она жгла, колола, терзала тело тысячами крошечных игл. Руки и ноги пылали, будто их окунули в кипяток. Талвин стиснул зубы, переждал. Пять минут — словно вечность. Он считал про себя, стараясь сосредоточиться на цифрах, чтобы отвлечься от боли: один, два, три

Наконец боль утихла до терпимой, оставив после себя лишь глухое покалывание и слабость во всём теле. Он поднял руку — свою новую, костяную, — и замер в изумлении. Кость мерцала в полутьме мягким синим светом, переливаясь, словно внутри неё текла неведомая энергия. «Почему она не рассыпается? — подумал Талвин. — Что держит её воедино? И отчего слабо светится синим?» Он осторожно согнул пальцы — они двигались плавно, без скрипа, без ощущения хрупкости. Напротив, в них чувствовалась странная сила, будто каждая косточка была наполнена скрытой мощью.

В этот миг из его волос выпорхнул крошечный Левиан. Он всё время пряталось там, сжимаясь до очень маленького размера, чтобы остаться незамеченным. Левиан завис в воздухе перед лицом Талвина. Почему ты мне не помог раньше? Но тот ничего не ответил.

Оправившись от последствий пробуждения, Талвин медленно поднялся на ноги. В центре комнаты возвышалась загадочная сфера — полупрозрачная, с мерцающей поверхностью, напоминающей застывший туман. Внутри неё покоилась почти двухметровая палка. На её поверхности то проступали, то гасли странные письмена — угловатые, незнакомые символы, которые переливались призрачным голубоватым светом, будто живые. Они пульсировали в каком то неведомом ритме, то разгораясь ярче, то затухая почти до полной темноты. Странно, но раньше я не видел, что внутри подумал Талвин.

«Может, моя рука справится?» — подумал он, невольно сжимая и разжимая костяные пальцы. Их голубоватое свечение усилилось отражалось на стенах, напоминая ему о произошедших изменениях.

Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, осторожно приближаясь к сфере. Протянул костяные пальцы — поверхность сферы поддалась под их прикосновением, словно тягучее желе, слегка колеблясь и образуя воронку вокруг его руки. Талвин замер на мгновение, прислушиваясь к себе, а затем медленно, осторожно потянулся к палке. Его сердце забилось чаще, кровь застучала в висках. Вот уже почти схватил Мысль о том, что с таким оружием он одолеет любого противника, придала ему решимости.

Но палка будто вросла в сферу, не желая покидать своё место. Талвин напряг все силы, упёрся ногой в пол, вцепился в древко крепче. С каждым рывком вокруг его руки вспыхивали молнии — сначала слабые, едва заметные искры, затем всё ярче и ярче. Синие разряды плясали вокруг, шипя и потрескивая. Стало очень жарко, волосы встали дыбом от статического электричества.

— Осторожно! — почувствовал от Левиана мысли Талвин и тот бросился к нему на помощь. Крошечное существо приняло часть удара на себя: тело на мгновение окуталось голубым ореолом.

И вот с большим трудом — палка наконец поддалась и оказалась в руках Талвина. В тот же миг мощная молния хлестнула по его телу и по Левиану, отбросив назад обоих. Он отлетел, ударившись спиной об массивный деревянный стол, — удар вышиб воздух из лёгких, потемнело в глазах. На мгновение мир погрузился в гулкую тишину.

Талвин лежал, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Боль пронзила спину, и на миг он испугался, что сломал позвоночник. Но, осторожно пошевелив конечностями, понял — обошлось. Лишь сильный ушиб, который отдавался тупой пульсацией при каждом движении.

Он сжал древко крепче, разглядывая палку. Письмена на ней продолжали мерцать, пульсировать, словно напоминая о своей силе.

«Странное оружие», — подумал он, чувствуя, как по руке пробегает лёгкая вибрация, будто палка была живой.

Талвин стиснул древко палки обеими руками — костяные пальцы впились в поверхность, ощущая, как оружие пульсирует в его хватке, словно живое. Оно слегка вибрировало, передавая в ладони слабый, но отчётливый ритм. Он замахнулся — но палка двигалась странно, неуклюже, позволяя лишь рубящие удары сверху вниз. Каждая попытка горизонтального взмаха отзывалась острой болью в онемевших пальцах, будто невидимые цепи сковывали движения, не давая развернуться в полную силу.

Из тёмного коридора доносились звуки битвы — звон металла, звериный рык, крики боли и яростные возгласы. Где-то там сражались освобождённые пленники, и каждый звук пугал его, заставлял сердце сжиматься от тревоги. «Может, не ходить туда? Пересидеть, где-нибудь в укромном углу?» — метались мысли в голове. Он представил, что будет, если они проиграют: новые опыты, бесконечные мучения «Нет, — твёрдо решил он, сжимая древко крепче. — Нужно помочь. Я не могу прятаться, пока другие рискуют жизнью».

Внезапно в комнату ворвались двое: медведь, сцепился с Альфредом. Зверь взревел, его когти сверкнули в полумраке, оставляя глубокие борозды на стене почти попадая по противнику. Не раздумывая, Талвин бросился вперёд. Сверху вниз ударил палкой по голове медведя. Тот издал хриплый рык и с грохотом рухнул на пол.

Но победа была недолгой. Из тени выступили новые противники — два медведя, оскаленные, с горящими глазами, готовые к атаке. Их движения были быстры и смертоносны, и Талвин едва успевал отбивать удары, уворачиваться, парировать. Палка в его руках гудела, пульсировала сильнее, словно впитывала напряжение и удары.

Другие пленники тоже не сидели сложа руки. Кто-то использовал телекинез — предметы летали по комнате, ударяясь о стены. Другой создавал железные шипы, вырастающие прямо из пола, чтобы замедлить противников. Третий полагался на физическую силу — его массивные кулаки наносили сокрушительные удары. В воздухе летали искры и огненные шары, разбивалась мебель, рычали медведи, а запах гари смешивался с запахом пота и крови.

И тут пространство содрогнулось — не просто дрогнуло, а буквально исказилось, будто реальность треснула под чудовищным давлением. В дверном проёме возник Антуан. Его лицо искажала ярость, губы были искривлены в яростном оскале, а глаза сверкали холодным, безжалостным светом. Посох в его руках пульсировал тёмной энергией — чёрные и багровые всполохи пробегали вдоль древка.

Один удар посохом о пол — и время словно загустело, превратившись в вязкий кисель. Движения замедлились до невозможности: Талвин чувствовал, как будто продирается сквозь толщу воды, каждый шаг требовал неимоверных усилий. Даже Альфред, прежде быстрый как молния, теперь двигался очень медленно — его рука застыла на полпути к удару, мышцы напряглись в тщетной попытке преодолеть сопротивление воздуха.

Силы таяли с каждой секундой. Очередной удар Антуана отбросил Талвина к стене с такой силой, что затрещали камни кладки. Воздух выбило из лёгких, перед глазами заплясали тёмные пятна. Он чувствовал, как сознание начинает уплывать — мир расплывался, звуки отдалялись, а в ушах нарастал гул. Ещё немного, и его снова схватят, вернут в лапы Антуана, снова начнутся опыты, снова цепи, снова боль

Но в этот миг реальность взорвалась ослепительным, почти нестерпимым светом. И тут же, словно цунами, на него обрушились волны воспоминаний: хаотичные, противоречивые, они накатывали одна за другой, не давая передышки.

Он отчаянно пытался открыть глаза — но тщетно. Сознание металось в этой буре образов, не в силах определить, где граница между сном и явью: то ли он всё ещё погружён в глубокий, вязкий сон, то ли уже пробудился — но в какомто ином, искажённом мире.

Ощущение напоминало безумный океан, чьи волны швыряли его из крайности в крайность: в один миг сознание прояснялось, наполняясь знаниями и памятью, словно он постигал тайны вселенной; а в следующую секунду разум пустел, деградируя до состояния безвольного овоща. Он понимал: нужно взять себя в руки, вернуть контроль, стать прежним — и изо всех сил концентрировался, напрягал волю, пытался ухватиться за ниточки рассудка но всё было тщетно. Этот безумный, неуправляемый процесс уже начинал невыносимо раздражать.

То он — мудрец, владеющий всеми знаниями мира, то — беспомощное существо без единой связной мысли. И самое досадное — от него самого это совершенно не зависело, сколько бы усилий он ни прилагал. От осознания собственной беспомощности раздражение лишь нарастало, скапливаясь гдето в груди тяжёлым, давящим комком.

Вдруг перед внутренним взором возникла белая точка — крохотная, назойливая, она закружилась перед глазами, словно надоедливая муха, ещё сильнее распаляя раздражение. Постепенно к этому добавилось и физическое ощущение: во рту появился горький привкус — едкий, знакомый, напоминающий те самые лечебные зелья Кайшина, что когдато приходилось глотать.

И только тогда ему наконец удалось разлепить веки. Он снова лежал на жёсткой койке, туго привязанный ремнями, — значит, им так и не удалось победить. Над ним, склонившись, возвышался Антуан: сосредоточенно хмуря брови, он чтото аккуратно записывал в свой потрёпанный блокнот, аккуратно выводя буквы тонким пером.

— Наконец проснулся? И не надоело спать целый день? — с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой произнёс он. Сильно конечно тебе тогда досталось. Зато будешь знать как сопротивляться.

В этот самый момент в коридор с громогласным боевым кличем ворвалась группа воинов. Их доспехи сверкали в свете факелов, отбрасывая блики на каменные стены, а шаги гулко отдавались под сводами, нарушая гнетущую тишину этого места.

Впереди шёл Кайшин, а в руке он сжимал меч, окутанный серебристым сиянием. Битва вспыхнула с новой силой: звон стали, крики, вспышки магии заполнили пространство. Теперь шансы были равны — подкрепление переломило ход сражения.

Медведи были побеждены один за другим: их мощные тела, скованные магическими путами, падали на пол. Кто-то из бойцов набрасывал на них сети, другие обезвреживали оставшихся противников точными ударами. Вскоре все зверолюди были связаны и обезврежены. Антуан не стал сражаться, увидев всё это.

Кайшин подошёл к Талвину и протянул руку в латной перчатке — металл чуть блеснул в тусклом свете.

— Ты как? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя теплота.

Талвин слабо кивнул. Кайшин помог ему сесть.

Тем временем остальные воины освобождали пленников: лязг пряжек и скрип засовов нарушили тишину.

Кайшин слегка сжал плечо Талвина:

— Держись. «Всё позади», —произнёс он уверенно.

Они поднимались наверх по узкой винтовой лестнице, ступени которой были вырублены прямо в камне. С каждым шагом становилось светлее — факелы на стенах горели всё ярче, а воздух — свежее. Оказалось, лаборатория находилась глубоко под землёй, в системе древних катакомб, чьи своды хранили множество мрачных тайн.

Кайшин заговорил, не оборачиваясь:

— Я давно ищу Антуана. Он был моим лучшим другом детства. Мы росли вместе, делили мечты, планы Мы мечтали улучшать мир, совершенствоваться, стремиться к прекрасному. Хотели создать науку, которая поможет людям преодолеть слабости плоти, раскрыть потенциал разума. Но однажды опыт пошёл не по плану. Что-то случилось с его рассудком. Он стал одержим идеей эволюции — любыми методами, любой ценой.

Он сделал паузу, провёл рукой по влажному камню стены, словно вспоминая прошлое.

— Только сейчас мне удалось его остановить. А это длится уже больше пятисот лет. Всё это время он похищал людей, ставил опыты, искал сильных, чтобы сделать их ещё сильнее. Потом — на их примере улучшать себя. Он верил, что через это можно достичь высшей формы бытия.

Кайшин остановился, повернулся к Талвину и обнажил половину тела. Под одеждой не было брони. В тусклом свете факелов блеснули необычные кости — не просто человеческие, а с металлическим отливом, пронизанные тонкими светящимися линиями.

— Я тоже подвергал себя опытам, — добавил он. — Хотел понять, где границы возможного. У тебя так же, — кивнул он на костяную руку Талвина. — Видишь эти линии? Они проводят энергию, усиливают тело. Но цена оказалась высока.

— Прости, что впутал тебя, — продолжил Кайшин, глядя прямо в глаза Талвину. — Я поместил следящее устройство в твою одежду. Благодаря ему нашёл лабораторию. Из-за этих опытов я теперь привязан к этому месту. Пью из молочной реки, чтобы держаться, иначе тело начнёт разрушаться. А мечтал путешествовать по мирам, изучать новое

Он горько усмехнулся.

— Отчасти мечта сбылась: сюда попадают существа из разных пространств. Я могу совершенствоваться здесь, наблюдать, учиться. Но это не то, чего я хотел. Не свобода.

— Так ты знал, что так случится? — спросил Талвин.

— Не совсем, — ответил Кайшин. — Была большая вероятность этого из-за того, что в последнее время многие пропадали.

Талвин замер в раздумьях. Злиться? Обижаться? Ведь его использовали, манипулировали им, словно пешкой в чужой игре Но едва эта мысль проскользнула в сознании, он тут же отмахнулся от неё. Воспоминания нахлынули волной: как он лежал, обессиленный, едва способный пошевелиться после болезни, как Кайшин нашёл его, выходил, дал кров, пищу, помог обрести силы. Благодарность, глубокая и искренняя, перевесила всё остальное — обиду, недоверие, вопросы без ответов. Он улыбнулся Кайшину — просто, открыто

Спустя время они достигли огромного замка, который служил главным местом всего острова. Величественное сооружение из тёмно серого камня возвышалось над ландшафтом, словно древняя крепость богов. Его шпили пронзали небо, а от стен тянулись вверх лучи разных размеров — голубые, золотые, серебристые. Они изгибались, переплетались, пульсировали энергией, создавая иллюзию того, что замок пылает внутренним огнём, словно гигантский маяк, видимый за сотни миль.

Антуана заключили под стражу в одной из самых глубоких башен — её стены были выложены зачарованным камнем, блокирующим любую магию. Начались допросы: совет хранителей, освобождённые пленники — все хотели услышать правду о том, что творилось под землёй.

На следующий день Кайшин пришёл к Антуану лично. В руках он держал небольшой хрустальный флакон с мерцающей жидкостью — зельем, которое могло вернуть ясность ума, очистить сознание от наваждений и одержимости.

— Выпей, — тихо сказал Кайшин, протягивая флакон. — Это поможет тебе вспомнить, кем ты был. Вспомнить нас, наши мечты, то, ради чего мы начинали.

Антуан сперва отказывался. Он отворачивался, сжимал кулаки, бормотал что-то о «великой цели», о «жертвах ради эволюции». Его глаза оставались пустыми, горящими фанатичным огнём.

— Нет! — хрипло выкрикнул он. — Ты не понимаешь! Я на верном пути!

Но Кайшин не отступал. Он говорил долго — вспоминал детство, их общие мечты, показывал старые записи, где Антуан сам писал о гуманности и этике. И постепенно что-то дрогнуло в душе узника. Взгляд его стал менее ожесточённым, плечи опустились.

Наконец, после долгой паузы, Антуан протянул руку и взял флакон. Дрожащими пальцами он открыл пробку, вдохнул едва уловимый аромат трав и минералов — и сделал глоток.

На мгновение его лицо исказилось, будто от боли, но затем черты смягчились. Он поднял глаза на Кайшина — и в них впервые за долгие века отразилось узнавание.

— Кайшин?.. — прошептал он. — Что что я наделал?

Через день состояние Антуана заметно улучшилось. Сознание прояснилось, взгляд стал осмысленным, в нём больше не читалась фанатичная одержимость. Ему надели особые браслеты — изящные, с гравировкой древних рун. Они ограничивали его силу, блокируя доступ к магическому потенциалу, но не лишали свободы передвижения: он мог ходить по выделенным помещениям, общаться с людьми, размышлять. Решено было понаблюдать — как он будет вести себя дальше, сможет ли принять новую реальность.

В сущности, за всё время опытов он никого не убил. Напротив — многие испытуемые стали сильнее, обрели новые способности, развили скрытые резервы организма. Лишь один перешёл на иные колебания: теперь он существовал в другом измерении, а в этом мире мог появляться лишь в виде сферы — мерцающего, полупрозрачного шара, переливающегося всеми оттенками синего. Именно он, находясь в таком состоянии, и организовал освобождение пленников — используя свои новые способности для взлома защитных барьеров лаборатории.