Грязная брага теней

Я держал перстень. Жёлтая глина. Заречье. Червон. Герб Вышеславских. Опричники. Картина складывалась страшнее, чем хотелось видеть. И если эта печать уже убила одного ветерана, то нас она может убить всех – просто за то, что мы дышим рядом.

– Теперь мы все в одной лодке, – сказал я. – И эта лодка с дырками. Отдохнём и обсудим наш план.

Я посмотрел на каждого. Братила, мрачно кивнул и ударил кулаком по груди. Лис выдал жалкую гримасу за улыбку. Айка, не поднимая глаз, что-то прошептала. Я подумал: война научила меня – враг всегда приходит снаружи. Но предают только те, кому доверяешь. К счастью, я никому из них не доверял.

Я долго лежал, глядя в прогнившую крышу, где луна пробивалась белыми полосами. Братила уже храпел. Лис ворочался. Айка сидела у стены, не спала. Я достал перстень. Покрутил в пальцах. Змеи смотрели на меня холодными глазами. Кто-то уже умер за эту штуку. Кто-то ещё умрёт. Вопрос был только – кто из нас.

Где-то вдалеке каркнул ворон. Один раз. Второй. Третий. Три раза – примета очень плохая. Я закрыл глаза.

Глава 5. Воск и глина.

Молчание – крик, на который никто не прибежит.

Я открыл глаза и сел. Солнце пробивалось сквозь щели в стенах амбара, рисуя на полу узоры из пыли и света. Потянулся за флягой с водой, разлил по кружкам. Себе и Айке. Она спала, свернувшись калачиком. Её тёмные косички растрепались по лежанке из старого мешка. На запястье я заметил тонкий шрам. Интересно, как она его получила?

– Просыпайся, – сказал я, толкнув её сапогом. – Утро мудрым не помеха.

Она вздрогнула, села. Потянулась. В её глазах на секунду мелькнуло что-то дикое – инстинкт уличного зверька, которого разбудили раньше времени. Потом она увидела кружку и кивнула.

– Спасибо, – пробормотала, взяв воду. Её пальцы были холодными.

В амбаре пахло сыростью, перемешанной с ароматом прелого сена. Тишину резал только прерывистый храп Лиса, свернувшегося в углу. Я начал водить точильным камнем по лезвию ножа, снимая мерку взглядом. Братила – таран. Прямолинеен. Полезен, пока его «долг чести» совпадал с моим интересом. Лис – дрожащий комок инстинктов. Карман с монетами прикрывал даже во сне. Привычка мошенника. И Айка… Она смотрела сквозь меня. Словно видела того парня из Ржавца, которого Вечная война сточила в этот вот нож. Раздражающе.

Костерок почти погас. Холод пробирался под плащ, кусая за старые раны. Я чувствовал каждое сочленение костей – война оставила во мне слишком много отметин, которые напоминали о себе в сырые рассветы. Верея просыпалась неохотно, выплевывая в небо серый, вонючий дым из печных труб.

Братила потянулся и сел на корточки у костра. Его движения были методичными, почти ритуальными. Сначала мелкие щепки, потом побольше, потом поленья.

– Холод костей не уважает, – буркнул он.

– Хватит скрежетать, – прохрипел Лис, не открывая глаз. – У меня в башке и так кузнецы наковальню делят.

Он сел, кутаясь в свой нелепый кафтан, увешанный амулетами. Его пальцы, желтые от табака, судорожно проверяли кошель на поясе. Даже в этом сарае, среди своих, он боялся остаться нищим больше, чем мертвым.

Я взял котелок. Вода из бурдюка была тёплой и пахла кожей, но это всё равно была вода. Поставил котелок на угли, подождал, пока по краям не пошли маленькие пузырьки. Бросил щепоть соли.

Айка вывалила из мешка запасы, купленные после продажи перстня: сушёное мясо, крупу, несколько луковиц, увесистый ломоть чёрного хлеба, горсть грибов, пару крупных картофелин. Я подошёл к кадке во дворе и снова наполнил бурдюк дождевой водой.

Вернувшись, увидел, что Айка уже нарезает лук на плоском камне – быстро, короткими движениями. Лис, вдохнув, закашлялся.

– Дыши ртом, – сухо сказала она.

Лук ушёл в котелок, за ним – грибы, сушёное мясо, крупа. Вода потемнела, стала густеть.

Братила, хоть и делал вид, что ему всё равно, достал из мешка кусок баранины, посыпанный солью и красным кузарским перцем. Оторвал кусок жира и бросил на лист железа, заменяющий сковороду. Сало зашипело, вытопилось, пошёл дымок. Амбар на минуту стал похож на дом, а не на убежище.

– Вот это правильно, – сказал Лис с уважением, будто речь шла о стратегии войны. – А то ведь справедливость на пустой желудок, это же истинная злоба.

Братила молча перевернул шкварки ножом. Я поморщился, глядя на его лезвие – всё в зазубринах. Остальные куски баранины он нанизал на железный прут и стал держать над огнём. Жир капал в угли, шипел, вспыхивал. Запах ударил в нос – слюна потекла. Картофелины Лис зарыл в золу у края костра.

Когда похлёбка дошла, Айка сняла котелок с огня, добавила в него щепотку сухих трав. Размяла хлеб, смешала с травами – мята, дикий чеснок. Брага из фляги Лиса пошла по кругу – обжигая горло и разгоняя кровь.

Лис принял свою долю баранины, обжигая пальцы и дуя на сочащееся соком мясо. Он откусил кусок, зажмурился от удовольствия. Вдруг хихикнул, глядя на розоватый мясной сок, капающий на пол.

– А ведь Червон сейчас тоже остывает, – выдал он, причмокивая. – Только без специй, ясное дело. Лежит себе на ледяном столе, синий, как слива.

Айка замерла с куском хлеба у рта. В амбаре стало тихо – слышно было, как трещит уголь.

Братила медленно опустил свой прут с мясом. Его лицо, налитое тяжелой, свинцовой яростью, подалось вперед. Он не закричал. Морочи редко кричат перед тем, как сломать тебе шею.

– Ты… падаль тыловая, – пророкотал он, и голос его вибрировал, как натянутая струна баллисты. – Червон кровь лил, пока ты по щелям ногаты тырил. Он солдат был. Честь имел.

– Да брось, Братилушка, какая честь у покойника? – Лис попытался вжать голову в плечи, но язык его, подстегнутый брагой, не унимался. – Мертвецу всё равно, в гробу он или в канаве. Справедливость – она для тех, кто жует. А он уже…

БАХ!

Удар кулака Братилы обрушился на край стола. Доски жалобно крякнули, кружка Лиса подлетела в воздух, обдав его липкой сивухой. Громила встал, возвышаясь над гривцом, как осадная башня.

– Ещё раз… – Братила вытянул палец, толщиной с хорошую колбасу, и ткнул Лису в грудь. – Ещё раз пасть откроешь про мёртвых братьев – разделаю. Без специй. Сечёшь?

Лис сглотнул, давясь непрожёванной бараниной. Весь его боевой задор испарился, оставив только липкий страх.

– Секу… Секу, Братила. Шутка же… Ясное дело, неудачная…

Я смотрел на них, не отрываясь от своей похлёбки. Разница между ними была проста: для Лиса смерть была анекдотом, для Братилы – религией. А для меня?

Когда с едой было покончено, наступило время, которое на войне называют «часом живых». Я проверил свою сумку: бинты, иглы, нож, огниво, оселок. Основное на месте. Не помешали бы парочка дымовых шаров, но ингредиентов для них сейчас нет.

Расстелил на столе тряпку, выложил ножи. Первым делом я протёр лезвия маслом, снял кровь и ржавчину. Взял оселок и начал водить им по клинку, создавая идеальную режущую кромку. Звук был успокаивающим, гипнотическим. Война научила меня, что чистое оружие – залог жизни. Не только физически, но и морально. Грязное оружие напоминает о смерти.

Лис наблюдал за мной, жуя кусок хлеба.

– Хе-хе, настоящий мастер! – он говорил и жевал одновременно. – Я как-то видел, как один солдат точил саблю перед боем. Говорил: «Хочу, чтоб враг умер от хорошего клинка». Ясное дело, его убили из лука, пока он точил.

Братила достал свой тесак и камень, но точил не так, как я – грубо, с нажимом, будто срезал с клинка не заусенцы, а слои. Потом разобрал ремень, проверил застёжки, подтянул пряжки. Перевязал шнур на ножнах.

Айка проверила свои карманы. Достала набор отмычек и ласково протёрла их тряпкой. Перебрала травы: что осталось, что потратила, что надо добыть. Один мешочек был пуст – она на секунду задержала на нём взгляд. Села на пол и стала перешнуровывать свои высокие сапоги.

Я подошёл и протянул ей отобранный в таверне стилет. Она посмотрела на меня снизу вверх, улыбнулась и достала из второго рукава точно такой же. Айка не точила их, просто протирала мягким лоскутом кожи до зеркального блеска, глядя на свое отражение с нежным обожанием. Встала, развязала свой потрёпанный мешок, достала оттуда небольшой набор: склянку маслянистой жидкости, связку трав и кусок чистой ткани. Подошла к Братиле, который сидел у костра с разорванной на плече рубахой.

– Дай посмотрю рану, – сказала она тихо. – Не хочу, чтоб ты сдох от заразы, пока твои кулаки нам нужны.

Братила нехотя отвернулся от огня, обнажая глубокую царапину на плече. Айка аккуратно промыла рану водой из фляги, смешанной с какой-то горькой настойкой. Братила даже не дрогнул, но я видел, как его челюсти сжались. Она обработала рану, смазала зелёной мазью из своей склянки и перевязала чистой тканью. Братила кивнул, почти уважительно.

Лис возился с самострелом. Разобрал, протёр, проверил тетиву. Бормотал: «Не подведи, малыш».

Я спросил, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно.

– Итак. Что дальше?

Братила поднял тяжёлый взгляд.

– Искать того, кто Червону перстень сунул. Найти – кости раскрошить.

– А как искать-то, хе-хе? – голос Лиса был хриплым от недосыпа. – По всему городу пойдём, с перстнем в кармане? Нас опричники в клочья порвут, как ту падаль… Эй! Люди! Никто перстенёк не обронил?!

– Айка? – Я продолжил водить оселком по лезвию. – Ты что думаешь?

Айка, сидевшая у стены и обнявшая колени, поджала губы. Её взгляд уставился в потолок.

– Можно поискать следы Червона. Откуда он пришёл в таверну. С кем был конфликт, раз его отравили. – Пауза, взгляд в сторону. – Ещё можно прибегнуть к помощи говорящих с Духами и Зорей. Они шепчут загадками, но иногда это помогает.

Я кивнул. Она мыслит, как следопыт. Цепляется за ниточку. Видит несколько возможностей. Лис фыркнул.

– Ну да, ну да, спросим у первого встречного: «Извините, а где тут у вас фанатики, травящие ветеранов, собираются?» Хе-хе. Мне кажется, единственный яд, который мы найдём, будет в чашке, что Горисвет нам лично поднесёт.

Он, по-своему прав. Толпой мы – мишень. А поодиночке – приманка. Пусть болото и городская старуха проверят, на что клюнет невидимый противник.

Я вложил нож в ножны за поясом и поднялся. Лиса одного не оставить – сбежит. С Айкой тоже рискованно – узнают её, он не защитит. Пусть бугай присмотрит за хмырем.

– Толпой мы привлечём лишнее внимание. Разделимся. Надо поискать в Заречье.

Братила перестал возиться с ремнём, Лис встревоженно привстал на локте, а Айка наконец оторвала взгляд от потолка, уставившись на меня.

– Братила, ты с Лисом, – я ткнул пальцем в сторону гривца. – Присмотри за его языком. Он нам ещё может понадобиться.

Пусть бугай с хмырём потревожат болото – может, всплывёт что. А мы с полукровкой проверим городские слухи. Две приманки, два крючка. Морочь хмыкнул, сжав кулак. Лис побледнел и сгорбился, будто от удара.

– А мы? – тихо спросила Айка.

– Ты со мной, – её идея прибегнуть к помощи городской сумасшедшей была сомнительна, но любопытна. – Наведаемся к Вешке Травнице.

– А мы куда, я вас не слушал? – просипел Лис, целясь в крысу из самострела.

– В Заречье. По следам той жёлтой глины. Узнайте, что там делал Червон.

Я надел плащ, проверил ножи. Хороший нож – лучший друг в любом путешествии. Айка завязала свои косы в хвост, спрятала под куртку амулет. Видел, как она нервно кусает губу – привычка, когда волнуется.

Братила подтянул ремень, на который был подвешен массивный молоток – не оружие, а инструмент кузнеца. Но в его руках любой инструмент становился оружием.

Солнце, наконец-то, опомнилось и начало греть, когда мы дошли до реки. Переправа через Змеевицу заняла вечность. Река в этот час была похожа на густой дёготь. Вокруг плавали остатки нечистот и клочья тумана. Лодка старого перевозчика скрипела под весом Братилы так, словно собиралась сдаться и упокоить нас всех на илистом дне. Заречье встретило нас чавканьем грязи и запахом мокрой глины. Это был район тех, кто не поместился в Ржавце: гончаров, кожевников и тех, кто прятался от света. Дома здесь стояли на высоких сваях, вбитых прямо в зыбкую почву. Казалось, что они вот-вот пустятся в пляс на своих тонких куриных ножках.

– Не люблю я это место, – прошептала Айка, плотнее запахивая плащ. – Здесь земля живая. Она помнит тех, кого в ней прикопали.

– Глина ничего не помнит, – отозвался я, чувствуя, как желтая жижа налипает на сапоги, утяжеляя каждый шаг. – Она просто фиксирует факты. Мы ищем ту самую глину, что была на сапогах Червона. Он здесь был и нам нужно к тем, кто мог его видеть.

Утренний туман стелился по воде, скрывая гнилые сваи и покосившиеся лачуги на том берегу. Доски, брошенные кем-то поперёк жижи, выглядели как путь. Путь всегда выглядит так, будто его оставили специально для тебя. Мы шли то по доскам, то по кочкам. Каждая кочка казалась одинаковой, пока не наступишь. Одна держит, другая вздыхает, третья уходит вниз с тихим «чпок», будто целует.

Мы оставили Лиса и Братилу в переулке у старой обжёговой печи. Громила прислонился к стене, его взгляд постоянно метался по теням – день только начинался, но для него сумерки ещё дышали за каждым углом. Лис присел на корточки, выуживая из кармана обломок зеркальца, и начал старательно в него всматриваться, поправляя бороду.

– Слушай, шнырь, – Братила уставился на Лиса, стоящего перед ним как провинившийся щенок. – В болоте шаг в сторону – и хлюпь под ногой. Бди.

– Ой, хлюпь! – передразнил его Лис, но голос его предательски дрогнул. – А я слышал, там девки-лягушки водятся. Мокренькие, зелёненькие… Говорят, если поймать – исполняют одно желание. Только потом чешешься, ясное дело.

– Второе, – проигнорировал его Братила, будто разговаривая с пустотой. – Не пить воду. Кишки сгниют. Только брага или кипячёное.

– Ага, а грибы не есть, а на пенёк не садиться, а от большой тени бежать… Я знаю, знаю! Целый список! «Как не сдохнуть, гуляя с другом в болотах», хе-хе! – Лис захихикал, но смех его был нервным и липким.

– Третье. Палка длиннее страха: прощупывай перед собой, не под собой, – буркнул Братила.

– А если страха по шею – палка должна быть до неба? – пискнул Лис.

– Четвёртое. Не геройствуй – герои тонут строем, – сказал Братила, не оборачиваясь.

– Отлично! Я как раз не герой. Для тонущих – индивидуальные услуги, – закивал Лис.

– Пятое. Дыши через зубы. Страх любит открытый рот, – закончил Братила.

– А улыбка экономит воздух? Щёлк-щёлк – вдохнул, и вроде как живой… – не унимался Лис.

Братила лишь мрачно хмыкнул, разворачиваясь к узкой, едва заметной тропе, уходящей в туман. Лис, бросив последний жалобный взгляд на нас с Айкой, поплелся за ним, бормоча себе под нос: «Иду на верную смерть с говорящим валуном. Прекрасный день. Просто прекрасный».

Не успели они сделать и десяти шагов по зыбкой почве, как из зарослей болотницы, с едва слышным шелестом, выползла толстая иссиня-чёрная гадюка, преградив путь Лису. Тот замер, глаза его стали круглыми, как монеты. Из горла вырвался тонкий, задушенный писк. Братила, не меняя выражения лица, молча выхватил из-за пояса заточку и метнул её одним резким движением. Клинок со свистом пронзил змеиную голову, пригвоздив её к земле. Хвост ещё несколько секунд бился в предсмертной агонии.

Лис отшатнулся, поскользнулся на кочке и с громким хлюпающим звуком шлёпнулся в жижу по пояс, с ужасом глядя на дёргающуюся змею. Братила, не удостоив его взглядом, вытащил нож, стряхнул кровь и брезгливо протёр лезвие о мох.

– Шестое, кабы нет, – бросил он через плечо, продолжая путь. – Болото шевелится. Ты шевелись быстрее.

– Эй, Братила! Если я утону, скажи моей сестре… – Лис вылез из трясины, отряхиваясь от жёлтой глины, – что я думаю о ней каждый день.

Болото дышало. Каждый шаг выдавливал из него стоны, как из умирающего. Лис посмотрел вниз и увидел свое отражение – но лицо было не его. Оно улыбалось зубами Братилы.

– Шевелись, – повторил морочь. – Иначе оно тебя съест.

Они брели по пояс в жиже, пытаясь отыскать хоть что-то, что связывало бы эту вонючую топь со смертью Червона. Я проводил их взглядом, пока силуэты не растворились в серой пелене. «Найдут ли что? Или станут приманкой, на которую клюнет настоящий хищник?»

– Ты их отправил на убой? – тихо спросила Айка, не глядя на меня.

– На разведку. Разница – в результате, – ответил я, отталкивая лодку от берега. – Садись.

Она села, и её спина передо мной была прямая и напряжённая, как тетива. Я понял, что она задала этот вопрос не о них.

Я повёл Айку в старую, вымирающую часть города, где древние каменные дома кренились друг к другу, словно пьяные великаны, готовые рухнуть. Айка шла сзади, её плечи были напряжены, а шаг коротким и крадущимся. Чувствовал её взгляд, впившийся в мою спину. Она озиралась. Мы шли к Вешке Травнице. Я всегда относился к бреду старухи со скепсисом, но для суеверной полукровки, возможно, в нём есть смысл. Проверим.

Наконец я остановился у низкой, покосившейся двери, с которой крупными лохмотьями свисала облупившаяся краска. Пахло здесь особым образом – густым, удушающим ароматом сушёных трав, кореньев и чего-то горького, щекочущего ноздри. Я толкнул дверь, она со скрипом поддалась.

Внутри, в полумраке, едва рассеиваемом коптящей масляной лампой, за столом, уставленным причудливыми склянками с мутными жидкостями и засушенными насекомыми, сидела худая, обтянутый кожей, женщина. Среди этого хаоса, рядом с пучком засушенного болиголова, валялся медный медальон с треснувшим пополам глазом – символ артели «Молот и Трещина». Значит, кузари и сюда захаживали. Или она к ним. Её лицо было изрезано морщинами, словно пересохшая земля. Глаза – слишком яркие, почти горящие в темноте. Это и была Вешка Травница.

Она медленно подняла взгляд. Прямо на Айку, словно меня не было.

– Привёл щепку от сломанного древа, следопыт, – её голос был шелестом сухих листьев. – Дочь потерянной крови. Нечистая примесь.

Айка застыла на пороге, будто её ударили обухом по голове. Глаза её расширились, дыхание сбилось – я видел, как грудь вздымается чаще, пальцы впиваются в амулет. Полукровка – всегда на грани: «скверна» для людей, «примесь» для вирьев. Это жгло её, как клеймо.

– Что ты… несёшь, старуха? – вырвалось у неё, но даже в этом вызове слышалась неуверенность.

– Твоя кровь помнит то, чего ты сама не знаешь, дитятко, – Вешка не моргала, её горящий взгляд будто прожигал Айку насквозь. – В ней поют чужие леса. Плачут чужие реки. А ты глуха.

Вешка протянула костлявую руку и провела пальцем по пыльной поверхности стола, оставляя след ногтём. Взяла сухой пучок трав и бросила в жаровню. Дым поднялся густой, серый, с горечью, что вцепилась в горло. Старуха швырнула в огонь что-то темное и склизкое. Дым стал таким густым, что стены каморки растворились. Я почувствовал, как в висках застучало – старая ведьма явно баловалась вытяжкой из спорыньи или чем-то потяжелее. Первоклассный спектакль.

– Знаю, зачем пришли. Вепрь с одним клыком ищет медного ворона, – проскрежетала она, глядя в пустоту. – Воск податлив. Воск плачет!

Я едва удержался от усмешки. «Воск плачет» – дешёвая метафора для свечей в покоях какого-нибудь писаря.

– Чужая кровь кипит. Ты ищешь выход, но найдешь только разлом. – Старуха завыла. Тонко, на одной ноте.

Этот звук ввинчивался в мозг не хуже сверла. Я поморщился, прикрывая нос рукавом. Для меня это был просто вонючий дым и бред выжившей из ума бабки. Но Айка… она замерла. Её зрачки расширились, отражая искры жаровни. Она не просто слушала – она впитывала, как сухая земля воду. Каждое слово, каждую интонацию. Для неё это был не театр, а откровение.

– Ты видел? – выдохнула она, хватая меня за локоть. – Горша, там был ворон!

– Там была гарь и плохая вентиляция, – отрезал я, отпихивая её руку. – Идем. Мы теряем время.

Я зажмурился и сжал переносицу. Ну и бред городит старая. Айка замерла как та бабочка, нанизанная на булавку. Я посмотрел на неё с усмешкой, неужто «чужая кровь» уже закипела. Она снова впилась ногтями в мой локоть. Я видел, как дрожит её подбородок, как напряглись мышцы на шее.

– Замолчи, карга! – выдохнула она, но в её голосе не было силы. Она облизнула губы.

– Боишься услышать? Или боишься, что он услышит? – старуха медленно повернула голову ко мне и показала жёлтым осколком улыбки, лишённой всякой теплоты.

Я молча наблюдал, прислонившись к косяку двери. Эксперимент вышел забавный. Маска дерзкой, уличной воровки трескалась и осыпалась, обнажая запуганную суеверную девчонку. И это знание, этот её незащищённый, животный страх, были куда ценнее любой информации. Потому что тот, кто боится, ищет защиты. И, кажется, я понял, чего она боится. Не смерти – быть чужой и у людей, и у вирьев. Мы вышли не попрощавшись. Надо было смочить горло. Холодный воздух Заречья показался мне целебным эликсиром.

После выхода из хижины Айка долго молчала. Я видел, как она кусает губу, как сжимает кулаки. Наконец она выдохнула.

– Чужая кровь… Она назвала меня «примесью».

Я не ответил.

– Ты слышал? – она схватила меня за рукав.

– Она старая карга, которая нюхает дурман, – я не стал отпихивать её руку. – Половина Вереи – полукровки. Она просто угадала.

– Нет, – Айка покачала головой. – Она видела. Моя мать… я не помню её. Но иногда мне снятся леса. Чужие. Не здешние.

Я остановился, посмотрел на неё.

– И что?

Она молчала ещё пару улиц.

– Ты зря смеешься, – Айка едва поспевала за моим широким шагом. – Говорящие с Духами и Зорёй видят то, что скрыто.

– Допустим, – я не замедлялся. – И к чему были эти её зверушки? Вепрь, ворон?

– Вепрь… это же шлем Червона, на нём был вепрь… – она бормотала, водя пальцем по воздуху. – А ворон… ворон… Боги, да ведь это же флюгер! На Каменном холме! Червон что-то искал в доме князя! И воск! Он искал при свечах!

– Воск – это медовуха, – рявкнул я. – Бабка спятила ещё до твоего рождения, а ты уши развесила. «Вепрь», «ворон» … В Верее на каждом втором столбе нарисована какая-нибудь скотина. Молчи, пока я не исполню пророчество и не выпью медовухи.

Я шёл, а в голове, словно наковальня, стучало: «Вепрь с одним клыком». Червон. «Медный ворон». Вышеславский. Старуха нарисовала прямую линию между трупом в кабаке и княжеским особняком. Не люблю прямые линии. Они не встречаются в природе. Их всегда кто-то проводит.