Грязная брага теней

Она снова сменила тактику – в третий раз за минуту: притворная откровенность. Плечи опустились, голос стал тише. Чуть склонила голову, позволяя пряди волос упасть на лицо, и посмотрела на меня снизу вверх – старый как мир трюк, призыв к защите.

– Одно маленькое обещание, – прошептала Айка, глядя в пол. – Вы не отдадите меня в Дом Камня. Тогда я скажу, кто пил с солдатом.

Я промолчал. Молчание – тоже обещание, если его вовремя проглотить. Её улыбка исчезла, сменившись гримасой презрения. В глазах мелькнула паника. Настоящая. Она судорожно сглотнула, её взгляд на долю секунды метнулся к щели между половицами, потом к окну под потолком. Лгала. Но о чём?

Внезапно снизу донёсся грохот, крики и тяжёлые, мерные шаги. Несколько пар сапог. Опричники. Потом – новый гвалт, и чей-то хриплый, яростный рёв, перекрывающий все остальные звуки.

– ГДЕ ОН?! ГДЕ УБИЙЦА ЧЕРВОНА?!

Чужое имя. Чужое горе. Вот, значит, как звали покойника. Слухи в Верее распространяются как дым и лезут везде. Теперь тут будет настоящий бедлам. Я рассчитывал обыскать девку, забрать себе всё ценное и спуститься осмотреть труп. Судя по гулу снизу, работать придётся в эпицентре дерьма и суматохи.

– Ни звука, – прошипел я, глядя на Айку. – Ни шага. Мы закончим с тобой позже.

Я вышел, запер дверь и спустился вниз. Зал замер. И было от чего: никто не хочет попасть под слепую вспышку ярости морочи. Вернее будет закончить жизнь только прыгнув в берлогу к медведю без оружия. В центре, раскинув мощные плечи, стоял здоровяк-морочь, с лицом, искажённым яростью. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели.

– Он был последним! – Рычал он, обращаясь ко всему залу. – Последним, с кем я из этой адской мясорубки вылез! И его травит тут какая-то шваль!

Рядом, у стойки, стояли трое опричников в чёрных плащах. Старший, с оспинами на лице, смотрел на меня с холодным любопытством. Желудок свернулся в комок.

– Всё спокойно, голубчики, – прокричала Мавра, хватая здоровяка за рукав. – Вон Горша, он взялся найти убийцу! И найдёт!

– Горша? – Здоровяк повернулся ко мне, его взгляд, мутный от боли и гнева, впился. – Ты нашёл убивца Червона?

– Найду, – коротко ответил я.

– Будешь искать – я с тобой. Это мой долг чести. Я – Братила.

Вот же. Помощничек. Последнее, что мне сейчас нужно. Насмотрелся я на морочь на войне. Их тактика проста: если таран не сработал, надо просто разбежаться сильнее. Пушечное мясо, мать его.

– Девка, – от стены сделал шаг к свету очага опричник. – Очевидцы говорят, рядом с убитым крутилась. Где она?

– Истинного говорю, была подле убиенного молодуха – повторил показания один из помощников Мавры.

Все посмотрели на меня. Ложь пришла сама собой.

– Сбежала. В суматохе, наверное.

– Мы обыщем комнаты, – опричник двинулся к лестнице, его напарники – за ним.

Мавра протянула старшему связку ключей. Сердце упало. Они пойдут наверх. Откроют дверь. А там… А там Айка. И я буду выглядеть чертовски похожим на соучастника. Придётся либо драться с опричниками и этой горой мышц, либо сдать её первым и потерять единственную зацепку. Я мысленно прикинул шансы. Плохи. Пошёл за ними, готовясь в любой момент рвануть вперёд. Положил ладонь на рукоять ножа.

Опричники двигались так, что сразу было видно: мастера. Смотрели не на людей – на углы. Не на лица – на руки. Шли наверх не цепочкой “за старшим”, а так, как заходят в опасное место: один впереди с ключами, второй – на шаг сзади, третий – остался в проходе, чтобы контролировать лестницу и видеть весь коридор.

Первый с общей связкой ключей, шёл по коридору, поочередно проверяя комнаты. Настала очередь моей. Остановился на полшага раньше двери, будто прислушивался к самой тишине. Потом отпер. Дверь толкнул не ногой и не плечом – ладонью, резко, но контролируя угол.

– Внутрь, – коротко сказал он.

Старший, со следами оспы, сразу заметил мой мешок в углу и подошёл к нему без эмоций. Развязал ремни аккуратно, так, будто это не чужая вещь, а возможная ловушка. Вынул по одному: тряпки, мелочь, железо. Разложил на столе, чтобы видеть целиком.

Я смотрел на это, и внутри шевельнулось что-то темное, колючее. Каждая из этих вещей стоила мне куска души, а этот холеный пес лапал их. Кожаный свёрток со скальпелем и зажимами, походный нож, оселок, медная фляга, огниво.. Пальцами быстро прошёлся по швам мешка – искал тонкий предмет и пустоты. Поднял мой плащ с гвоздя, встряхнул, проверил ворот.

Его напарник в это время поднял матрас, прощупал солому, провёл ладонью по доскам под кроватью, потом – по ножкам, будто ожидал тайник в опоре. Простучал стену и даже провёл рукой по подоконнику, оценивая свежий холод: окно открывали недавно или давно. Обе ищейки работали молча и синхронно.

– Чисто, – бросил один из них, вытирая руки о штанины, будто мои вещи могли его испачкать.

Комната оказалась пуста. Они должны были заметить: два табурета у стола, один тёплый. Запах дешёвых духов ещё висел в воздухе. Но промолчали. Значит, либо сочли, что я просто приводил сюда шлюху, либо обменяются комментариями между собой, когда останутся наедине. Свежий сквозняк гулял из приоткрытого маленького оконца под самым потолком. Оно было крошечным, казалось, туда и подросток не пролезет. Но на подоконнике остался след от грязной подошвы.

Я подошёл и выглянул. Внизу – навозная куча. И никого. Ни трупа, ни следов падения. Она не прыгнула. Она, чёрт возьми, взобралась. По грубой каменной кладке, по водостоку – на крышу. И растворилась в тенях Вереи.

Я выдохнул, не осознавая, как долго я задерживал дыхание. Долго молчал. Опричник сплюнул на пол. Моя комната была последней на этаже.

– Обвела вокруг пальца, стерва! Внизу не выходила, в комнатах нет!

Братила, стоявший в дверях, мрачно уставился на меня.

– Значит, она и есть убийца, кабы нет! Найдём её – кости переломаю, сечёшь? – он сжал кулаки.

Взягляд Братилы был не только яростным – он был пустым. Такая пустота бывает у тех, кто уже потерял слишком много и держится только на долге.

Я молча смотрел в чёрный квадрат окна. Ловкая. Очень ловкая. И хитрая, как уличная кошка. Она не просто сбежала. Она меня обманула, оставив с носом и горстью медяков. И где-то при ней было то, что она так старательно скрывала. В мозгу всплыл образ: как она встала и завела руки за спину. Я думал она пытается расположить. Нет, она что-то прятала. Что-то плоское и небольшое, что легко зажать в кулаке. Я обернулся к опричникам и Братиле.

– Ничего, – сказал я тихо, пиная табурет под стол. – Никуда она не денется.

Братила хмыкнул и вышел вон, вслед за опричниками. Готов спорить: он не успокоится, пока его кто-то не отравит. Как Червона.

Первый день. И уже три долга: перед Маврой, перед этим громилой Братилой. И самый главный – перед этой ловкой воришкой, которая только что надо мной посмеялась. Я стряхнул ошметки глины с подоконника. Война и правда никогда не кончается. Она просто меняет поле боя.

Я закрыл дверь, прислонился к косяку и выдохнул. В тишине комнаты слышалось только бульканье воды в трубах да крики чаек над Змеевицей. Быстро проверил карманы плаща, висевшего на гвозде у двери, сумку. Всё на месте. Я улыбнулся в темноту. Повалился на кровать, не снимая сапог. Глаза сами закрывались, но в голове вертелись образы: скрюченные в непонятном жесте пальцы Червона, янтарные глаза Айки, плащи опричников, Братила, та шлюха в красном платье. Провалился в сон. Последнее, что я помнил, был звук шагов за дверью. Тихих, осторожных. Или это уже был сон?..

Глава 3. Две змеи.

В Верее у тебя только три пути: заплатить, молчать или заколоть. И только идиот выбирает просить.

Утро ворвалось в комнату с внезапностью клыкастой и бесцеремонно прервало мой сон. Это не время суток, а кара. Я разомкнул веки и тут же пожалел, что проснулся: иглы солнечного света вонзились в мозг. Ненавижу утро. Этот назойливый свет, который изобличает вчерашние промахи. В казарме было проще: полковой горнист выл о приближении смерти, и ты знал, что делать. А тут надо думать. Думать с похмелья, бр-р-р.

Я сел, тяжело вздохнул и потянулся. Суставы хрустнули, как сухая ветка под сапогом. Смахнул со стола на ладонь монеты, которые Айка забыла вчера. Медяшки на ладони казались холодными, как её прощальный взгляд. Она не просто ушла, она оставила мне плату за постой, как будто я был её последним клиентом в борделе. Пересчитал: несколько векшей и пара тусклых резан. Вздохнул. Медяшки, ничтожная горсть для голодного дня. Это не деньги. Это намёк на то, что придётся работать. Ссыпал в свой худой кошель. Дело. Надо раскопать это дело. Оно и накормит, и напоит, и, чёрт побери, хоть чем-то займёт голову, чтобы не возвращалась в Ольховку.

Мысли скакали как блохи: труп ветерана, беглая воришка, паника Мавры, обыск. Я знал, что опричники не любят, когда кто-то суёт нос в их дела. Для них каждый труп – повод показать силу. Для Горисвета – напомнить, кто владеет страхом. А для меня – способ убежать от воспоминаний о Вечной. Если я найду нитку, которая развяжет этот узел, то можно будет вырвать себе крупицу репутации и пару серебряников за расследование.

Снизу хлопнула дверь, и по лестнице прокатился глухой удар – будто кто-то уронил мешок с костями. Я замер, прислушался. Потом – второй удар, уже тише. Злое бормотание Мавры. Половицы скрипнули так, словно дом пытался о чём-то предупредить. Я нащупал сапог ногой, не глядя, и сел ровнее.

«Надо спуститься и осмотреть труп, пока Мавра не успела всё отмыть. А заодно опохмелиться. Брага развеет туман в голове», – я встал, накинул кожаный плащ, сунул за голенище сапога второй нож.

Вышел из комнаты, спустился по скрипучей лестнице на первый этаж. Таверна ещё не открылась для посетителей, но по залу, пропахшему вчерашним хаосом и табаком, уже двигались тени.

У стойки, напротив потухшего очага, сидел Братила. Он не спал в эту ночь – это было написано на его лице, налитом свинцовой усталостью, на безумных глазах, в которых всё ещё плавала ярость. В его руке, больше похожей на лапу медведя, был огромный, недоеденный кусок баранины. Я слышал, что у морочи нет привычки спать, если долг чести не оплачен.

– Ты хотя бы прилёг? – спросил я, подходя к стойке.

Братила отрицательно качнул головой. Его плечи казались ещё шире в утреннем полумраке.

– Не спалось. Я следил. Чтоб никто тут не топтал. Червон… он заслуживает, чтобы его похоронили по-человечески. И чтобы убийца ответила. Кости ей переломаю, сечёшь? Справедливость, она как кувалда. Знай-бей, пока не треснет!

Для него всё очень просто: была рядом – убийца. И точка.

– Ты думаешь, убийца – та девка?

– А кто ж ещё? – он сжал кулаки, костяшки побелели. – Шваль подлая, воровка! Сама прокололась! В Дом камня – и дело с концом!

Я посмотрел на Мавру, стоящую у окна. Она всегда излучала терпение, как каменная печь. Терпение, которое могло быть только у хозяйки грязного кабака. – Воровка – да. Убийца – не факт, – я поприветствовал Мавру кивком. – Чарку браги. Надо смочить горло.

Я подошёл к застывшему мёртвому солдату. Поза расслабленная, на полу – куча испражнений. Смерть – самый большой разоблачитель. Она срывает с человека все маски. Вчера – герой с медалью «За отвагу», сегодня – остывающая лужа на полу. Завтра – никто не вспомнит. Я наклонился и вдохнул воздух, уловил оттенок запаха горького миндаля. Посмотрел на посиневшие ногти.

– Его отравили, это не сердечный приступ.

Мавра всё это время стояла у окна и смотрела на улицу. Моя проницательность впечатления на неё не произвела. Увидев чёрные плащи, покачала головой, нервно оглядываясь на вход.

– Поздно, голубчики, – прошептала она.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, впустив в полумрак таверны сноп слепящего утреннего света и струю холодного воздуха. Внутрь, словно стая хищных собак, ввалились опричники в чёрных плащах. Впереди – сам Ярополк Тёмный. Его тело, чуть меньше сажени, заслонило дверной проем. Шрам, пересекающий обе губы, делал улыбку зловещей.

– Запечатать! – его голос ударил в тишину, как таран. – Никому не лезть! Дело закрыто.

Они действовали быстро и грубо. Двое огородили верёвками угол с трупом, остальные принялись сметать со стола всё подряд: объедки, крошки, окурки самосада. Любые возможные улики уничтожались на глазах, сгребаемые в мешок. Я шагнул вперёд.

– Я хочу осмотреть…

– Хватит! – Ярополк резко повернулся, и его серые глаза, как вода Змеевицы, впились в меня. – Убийца известна. Вирья-полукровка, воровка, которая сбежала. Это факт. – Он улыбнулся. – Дело закрыто, и точка. Мы ищем её, чтобы отчитаться перед князем. Никаких других версий. И ты, следопыт, лучше не суй свой нос туда, куда не надо. Если найдёшь девку – вяжи и тащи в Дом камня. Горисвет ждёт.

Его плащ взметнулся, захлестнув нас порывом затхлого воздуха. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что дрогнули чарки на стойке. В таверне остались два опричника, перекладывающих труп на носилки. Подняв тело, они унесли его, вместе с мешком, в который смахивали всё со стола. Братила стоял у стены, сжав кулаки.

– Кабы нет! – прорычал морочь, раздувая ноздри. – Червон убит. Я чую ложь. Почему они спешат? Кумекай, Горша! Слабый скулит. Сильный действует. Сечёшь?!

Мавра поставила передо мной чарку браги. Склонилась над столом, накрыла моё предплечье полной, горячей рукой.

– Пей, голубчик, – шепнула она, пригнувшись. – И слушай. Горисвет ждёт девку. Они боятся, что эта воровка заговорит о том, что у Червона нашла, и тогда в Доме Камня окажется больше гостей. Опричники по всему городу ищут её, чтобы притащить в пыточную. Горисвет выбьет из неё признание, им нужна показательная казнь.

– Голубчик, – она наклонилась ещё ниже, и её губы едва шевельнулись у моего уха. – Червон мне доверял… Он напился позавчера и обмолвился, что у него очень ценная находка с собой…

Я посмотрел на Братилу, который ходил из угла в угол. Теперь я был уверен. Айка не убийца, она – ключ. Допил брагу. Горькая жидкость обожгла горло, похмелье отступило. Да, очень уж они спешили.

– Ладно, – я бросил на стол несколько векшей. – Мы найдём её. И во всём разберёмся.

Мы вышли на улицу, я зажмурился. Город встретил нас шквалом криков, запахов и красок. Солнце уже начало припекать, растапливая ночную грязь мостовой. Верея – это вечный похмельный стон. Если тебя здесь не стошнит, значит ты уже мёртв. Кругом все куда-то спешили: базарная лихорадка. Каждый здесь играл роль, которую ему навязали другие безумцы. Я ухмыльнулся: за мной молча следует Братила. Навязался в напарники. Что ж, если у меня будет стычка с опричниками, то кулаки бугая не помешают.

У соседнего дома баба торопливо смывала с крыльца грязь – слишком усердно, будто боялась, что пятна запомнят её лицо. Завидев нас, она отвернулась и стала тереть ещё яростнее. По улице прошёл патруль, разговоры стихли, как если бы кто-то задул свечи.

Пора собирать информацию. Первой точкой нашего маршрута стал «Скрипучий Якорь». Грязный, пропахший плесенью кабак, сколоченный из старых корабельных досок. К потолку над столами были прибиты рваные паруса. На стенах висели ржавые гарпуны. Пол из утоптанной земли – мокрый от пролитой браги. Запах – как в пасти у дохлой рыбы. Убежище для тех, кого Вечная прожевала и выплюнула. Внутри – хмурые, обветренные лица бывших солдат и матросов.

– Давно тут был Червон? – спросил я, небрежно бросая на стойку ногату в обмен на две порции сивухи, обращаясь к моряку. – Чем занимался?

– Рехнулся Червон твой, – хмыкнул беззубый моряк. – трепался про «княжеские тайны». Ему нужны были деньги. Много. Хотел свалить из Вереи. Дурью маялся.

– Пить за павших – признать, что ты слаб, – Братила одним махом опрокинул в себя огромную чарку сивухи, – а я пью, чтоб стать сильнее ихней смерти. – Он ударил кулаком по стойке.

Я допил сивуху и поставил чарку. В углу кабака сидел человек в потрёпанном плаще, лицо скрывала тень от капюшона. Увидел кисти его рук – шрамы от ожогов на пальцах. Такие получают те, кто работал у баллист. Он поднял глаза. Наши взгляды встретились на секунду. Он замер, потом медленно потянулся к поясу.

– Братила, – я не отрывал взгляда от незнакомца. – Готовься.

Незнакомец просто бросил на стол монету, встал и вышел. Слишком спокойно для случайности и поспешно для выпивохи.

– Кто это? – морочь напрягся.

– Не знаю. Но он меня узнал.

Затем – артель кузарей. Кузница Железоба была в Ржавце, где железо гнило так же быстро, как дерево. Мы зашли в кузницу, где покойный, бывало, перебивался. Здесь было жарко, как у жерла вулкана, воздух вибрировал от ударов молота. Клим Железоб, глава цеха, пожал плечами и махал молотом, не прекращая работать ради разговора с нами.

– Иногда работал у нас ваш Червон. Кое-как работал, как все люди. – Он плюнул в огонь. – По вечерам пил. – Кузнец фыркнул. – Долги, я слыхал, были, да не моё это дело.

– Люди – клей. – Глубокомысленно сказал я.

– Клей? – Братила наморщил лоб.

– Клей? – Повторил за бугаём кузарь и хмыкнул, вытирая ладони о фартук. – Лень у вас клей. Мы работаем, вы липнете. – Ничего весомого я от него так и не узнал.

Мы таскались по Верее уже весь день. С нулевым результатом. Торговые ряды, где гривцы не столько торгуют, сколько обманывают простаков. Злачные местечки Сумяти, где от приторного запаха вирьевых духов кружится голова. Ничего.

На перекрёстке торговец поспешно перевернул вывеску – со «Скупка» на «Чиним утварь». Краска ещё не высохла. Он поймал мой взгляд и виновато улыбнулся, как лжец, пойманный на мелочи.

Следующий на очереди – рынок «Тысяча Лжи», незаживающая язва на теле города. Место, где за пару медяков тебе продадут проклятье. Лавки с покосившимися вывесками. Гривцы, обвешанные дешёвыми безделушками, орали: «Лекарство от сглаза! Только сегодня – три ногаты за флакон счастья!». Запах сладковатой тухлятины. Бумажные листовки с объявлениями, прибитые к столбам. Вирьи, обвёрнутые в шёлк, шептали покупателям: «Это вода из священного источника…». Разноголосый обман, который в Верее называется «торговлей».

У рыбного ряда баба сплюнула под ноги вирье.

– Пой песенки, зверушка, – сказала сладко. – Пока зубов не выбили.

– Мои зубы остры, бабушка. – Вирья ответила улыбкой и пошла дальше. Паренёк поднял с дороги мелкий камешек. Подбросил и поймал – будто игра. Потом пустил его в спину вирье. Она не обернулась, ускорила шаг.

И тут Братила, молчавший весь день, решил выдать тираду.

– Глина!

– Что? – я остановился.

– Видал евоную подошву? – прорычал морочь, когда мы пересекали пыльный рынок. – Я смотрел. Глина. Не бурая, как тут. Жёлтая. Из-за реки. Вонючая болотная.

– И?

—Глина! – Братила указал толстым пальцем под ноги. – Глину знаю! Она была как в Заречье! Там болота, сечёшь? Жёлтая и вонючая! Не как здешняя! Он оттудова пришёл, кабы нет! Где дезертиры нычутся!

Я замер. Мелочь, но точная. Обувь. Я, следопыт, пропустил очевидную деталь, а этот бугай – нет.

– Верно. Глубокое Заречье, – я кивнул бугаю. – Ты молодец, Братила.

– Ты слишком много думаешь, – проворчал Братила. – Мысли – цепь. Свободный человек смотрит под ноги и бьёт кулаком. Хочу справедливости. Надо найти девку, да и замочить.

Кажется, он потратил недельный запас слов. Вскоре я понял: это не так. Братила, страшно довольный своей наблюдательностью, продолжил меня удивлять и забубнил стих, качая головой:

«Вода бежит, яд несёт.Пока жив, Братила бьёт.Червон умер, я живой.К Духам Предков, за тобой.»

Два мальчишки играли в палачей: один изображал опричника, второй – связанную вирью. Они смеялись, пока третий не шикнул и не показал на чёрный плащ вдалеке. Игра тут же кончилась. Верёвку бросили в грязь.

Поиски не принесли пользы, но дали нам направление. Мы подошли к набережной Змеевицы. Повсюду развешаны листовки с портретом Айки. Нарисовано наспех, но узнаваемо: глаза, скулы, косички, медальон. Кольцо вокруг неё сжималось на глазах. Патрули опричников прочёсывали улицы. У торговых рядов бабы, похабно хихикая, обсуждали, как будут пытать «эту вирьевскую мразь». Её независимость и отчуждённость теперь оборачивались против – все смаковали, как Горисвет сломает высокомерную полукровку.

Я стоял у моста, куря самосад, и смотрел на мутные воды Змеевицы. И вдруг из-за груды пустых бочек, из самой тени, скользнул силуэт. Я молниеносно пригнулся к перилам моста, уклоняясь от возможного удара, и начал вытаскивать нож из сапога. Оказавшись на корточках, я увидел лицо, прикрываемое глухим капюшоном. И выпрямился, возвращая нож в ножны. Айка. Она была не просто бледной – прозрачной.

– Защити! – прошептала она, цепляясь за рукав моего плаща. Её рука дрожала. – Люди Ярополка везде! Они хотят кинуть меня в Дом Камня!

Братила рыкнул и, протянув руку, схватил её за воротник.

– Сама пришла! – верзила оскалился.

Айка не дёрнулась. Сунула руку в карман. Опустила взгляд на запястье Братилы, туда, где бьётся жила. Я видел, как она медленно начала вытаскивать клинок.

– Когда мне было семь, – сказала она ровно, – стражник стащил, вот так же, за шиворот, моего дружка под мост. И учил его «любить людей».

– Стоять! – Мой голос прозвучал, как удар хлыста. Я убрал руку морочи. – Тебе конец. Ты нужна Ярополку как мясо для Горисвета. Почему не сбежала?

– У меня нет денег… – её голос сорвался, она заплакала, а рука ещё крепче вцепилась в мой плащ. – Я стянула вчера перстень. Оказалось, он княжеский! С двумя змеями! Вышеславских! Я не убивала! Но… Ищут сейчас именно меня…

Я прищурился. Она была на грани. Смотрела на меня не просто с мольбой. Это агония. Она ломалась. Но ещё не сломана. Брось мне перстень вчера – шли бы сегодня каждый своей дорогой.

– Горисвету расскажешь, убивала или нет, – я сказал тихо и холодно. – Где перстень?

Она опустила голову, всё ещё вздрагивая, как от холода. А потом, сделав над собой нечеловеческое усилие, она медленно, будто выполняя ритуал, опустилась передо мной на колени. Братила, стоящий у неё за спиной, хмыкнул и отвернулся к реке. Айка подняла на меня взгляд, в нём не осталось ни капли прежнего нахального обаяния – только отчаяние и трепет. Она знала, что делает.

– На удачу, Ворон. – она положила в мою ладонь тёплую медяшку. – Чтобы верить было не так дорого.

Я хмыкнул.

– Я знаю… ты найдёшь убийцу. Я буду твоей тенью, Горша, твоей помощницей. Я лучший вор в Верее. Буду служить тебе, пока не отплачу долг. Я буду делать всё, что ты скажешь. Всё. Клянусь Зорей и всеми тенями Вереи. Твоя воля – мой закон.

– Встань. – я взял её за подбородок и потянул вверх, чтобы она встала с колен. В глазах Айки мелькнула радость и надежда – Ты не будешь моей помощницей, ты будешь моей собакой. И принесёшь мне перстень.

– Я… продала его Чаёвнику, – выдохнула она. – Когда поняла, чей это перстень, попробовала вернуть. Вернула ему деньги, но он лишь рассмеялся. Сказал, что знает кому отдаст перстень. Не мне.

– Он не вернёт, – констатировал я.

Продала Чаёвнику. Его ж никто и не видел толком, одни слухи. Как она умудрилась?

– Тогда нам нужен Лис! – Вскрикнула Айка, снова хватая меня за рукав, в её голосе звенела паника. – Он знает всё! Поможет стащить перстень.

– Что ж, – я повернулся к Братиле, который молча наблюдал за этой сценой. – Похоже, у нас появилась новая… ищейка. Веди к своему Лису, Айка. И больше без фокусов.

Логово Лиса оказалось в заброшенном складе в порту. Раньше здесь хранился контрабандный шёлк с востока. Очень давно. Кругом воняло протухшей рыбой и валялись груды ржавого железа. Стены, покрытые плесенью и похабными надписями, впитывали звуки шагов. Нагромождения ящиков с сомнительным содержимым создавали причудливый лабиринт.

На одном из ящиков мне на глаза бросилась неаккуратно нацарапанная надпись: «Вышеславские знают всё». Я ускорил шаг. Склад был его берлогой: горы мусора, покрытые паутиной, масляная лампа, тускло светившая на грязный стол. Войдя внутрь, мы застали этого низкорослого гривца за черканием каких-то каракуль на мятом пергаменте.

Увидев нас, он уставился на Айку как на призрака. Глаза на выкате впились в её силуэт у стены.

– Уходи, хех! – зашипел он, а его мутные желтые глаза бегали с меня на Братилу. – Чума принесла, ей-богу! Убирайся вон! Пока чёрные псы по следу не пришли! Тебя ж ищут!

– Сядь, – резко приказал я, и он плюхнулся на мешок с каким-то хламом. – Нам нужна информация. Быстрее расскажешь, быстрее уйдём.

– Хех, расскажу, ясно дело! – Лис нервно облизнул пересохшие губы. Он перевёл взгляд с меня на Братилу, который стоял в дверях. Огромный, мрачный и пугающий. – Только за это нужно платить, хех! Серебром!