Грязная брага теней

Я медленно достал из кармана две куны и бросил их на стол. Они звякнули и тут же скрылись под его ладонью.

– Это твой аванс. Две сплетенные змеи, слышал о таком гербе? Он был на перстне. Она продала его Чаёвнику. Кроме Вышеславских такой герб есть ещё у кого? Ты знаешь где Чаёвник своё добро хранит?

– Чаёвник… – он прошипел с ненавистью. – Идиотка! Он не скупщик, а могильщик! Он продаст тебя опричникам за резан. Змеи…

Лис подошёл к закопченному оконцу и нервно отодвинул край рваной тряпицы, проверяя улицу. Он теребил на груди железную нашитую рыбку, будто гладил её против чешуи.

– Змеи… Это же печать Вышеславских, вы представляете, хе-хе? Ей скрепляют сделки, которые не должно видеть солнце, знаете ли, – его голос упал до шёпота. – Если печать была у Червона… – он нервно сглотнул – значит, она была снята с мёртвой или отчаявшейся руки.

Братила, стоявший в дверях и перекрывавший единственный выход, рыкнул. Даже этот дубина оценил масштаб наших проблем, если будем копать дальше.

– Червон. Он где-то раздобыл этот чёртов перстень и искал деньги, чтобы свалить из города, – я подтолкнул Лиса к столу. – есть мысли, кому принадлежал перстень?

– Я… я слышал, – Лис схватился за голову. – Ходили слухи… что один из доверенных гонцов Вышеславского пропал несколько зим назад. Он вёл какую-то тайную переписку или вроде того. Его искали тихо. Если этот перстень оттуда… это убийство не просто солдата. Это интрига. А интрига князя ведёт прямо на эшафот. Для всех нас!

«Эшафот» – слово Лиса повисло в воздухе. И странное дело – оно не испугало. Ощутимо щелкнуло внутри, как взведённый курок. Не страх, а знакомое, азартное оживление. Ощущение западни, в которую предстоит войти. Дело из способа заработка превращалось в вызов.

– Вот и вся цена, Лис, – я улыбнулся холодной, хищной улыбкой и подошёл к столику, за которым сидел гривец. – Ты поможешь нам забрать перстень у Чаёвника, иначе Ярополк и Горисвет придут за тобой. Не в твоих интересах, чтоб печать всплыла. И ты вряд ли далеко убежишь до их прихода, с переломанными то ногами. А, Братила, что думаешь?

– Кабы нет! А чё только ноги то?!

Братила подошёл и взял Лиса за руку, начал медленно прощупывать суставы.

– Знаешь, малявка, кости на запястье очень мелкие. Если их правильно сдавить, гыы, они крошатся, как сухарики к браге. Лечить такое не возьмется ни один знахарь – рука станет сухой веткой.

Я оглядел свою компанию: Братила, Айка, теперь этот трусливый хмырь.

– Нам нужно забрать перстень. Айка сказала, ты знаешь где у скупщика тайник.

Лис застонал, вырвав свою кисть и опустился на стул.

– Вы – безумцы, – прошипел он, закрывая лицо руками. – Ладно… Я покажу, где тайник. Но просто так вы туда не войдёте.

Мы вышли из берлоги Лиса, и холодный ветер с Змеевицы ударил в лицо, словно пытался отмыть запах страха и рыбы. За спиной у меня теперь было трое: одержимый, отчаявшаяся и трус. Идеальные спутники, разве нет?

Шли молча. Впереди – порт, за ним тёмная вода и ещё более тёмные сделки. Я чувствовал, как дело затягивается вокруг шеи, медленно, без суеты.

Глава 4. Дырявая лодка.

Иногда нужно разрушить всё до основания, чтобы понять – а ведь неплохой был фундамент!

Мы брели за Айкой по «Кривым переулкам» – месту, где даже тени боятся выходить в одиночку. Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с отбросами. Лис старательно перепрыгивал и обходил кучи мусора, теребя на ходу безделушки, пришитые к одежде: медный колокольчик, обломок зеркальца, грязное перо, стальную рыбку. Каждый его пируэт был излишне театральным. Он бурчал: «ясное дело, тут даже тени мокрые от страха». Одна из крыс, снующих под ногами, встала на задние лапки перед Лисом и тявкнула.

Дома здесь гнулись друг к другу так близко, что казалось, будто крыши соприкасались, как больные, уткнувшиеся лбами. Между ними тянулись верёвки с бельём – тяжёлым, мокрым, похожим на вздувшиеся трупы. Верея никогда не прячет смерть, она выставляет её напоказ.

Воздух в Кривых переулках был густым и сладковато-гнилым, им нельзя надышаться. Братила шёл, низко опустив голову, будто пробивался сквозь невидимую паутину. Я ловил себя на том, что непроизвольно касаюсь рукояти ножа каждые двадцать шагов.

Я шёл за воровкой, рядом со мной топал морочь-костолом и гривец, трясущийся от каждого шороха. В нашей странной четвёрке я видел карикатуру на город: коварство, сила, страх и хитрость, связанные в один узел.

– А я слыхал, – Лис не замолкал, будто боялся тишины, – что ветераны сами травятся от скуки! – Он хихикнул сипло, потом, заметив моё молчание, добавил. – Один вояка, говорят, так напился, что принял брагу за слёзы матери и утонул прямо в кружке! Глубокая смерть, почётная!

Он то и дело пытался встретиться с кем-то из нас взглядом, будто искал одобрения каждой фразе. Братила повернул голову, ударил кулаком по стене. Ветхая штукатурка посыпалась.

– Кабы нет! – рыкнул он. – Ещё слово, хмырь, и язык твой в зад упрячу!

Лис съёжился, прижал плечи, но через три шага снова захихикал. Теперь тихо, но ещё гаже.

– Тут крысы деловые. Видел – одна с ногатой бегала. Зубами держит, хвостом цену загибает! Настоящий купец, право слово!

Смех его был липким, натянутым, как сырая паутина. Я молчал. Иногда глупая болтовня – лучший камуфляж. Пусть те, кто наблюдает, решат: пьяная компания.

– А слыхали? На юге сардисцы свои галеры в боевой порядок строят. Скоро в Верее вместо чая будем пить морскую воду, ясное дело! – Мы перестали реагировать на болтовню Лиса.

Айка шла первой. Её движения напоминали скольжение тени – плавные и бесшумные. Перед каждым поворотом она замирала на мгновение, прижимаясь к стене спиной, лишь лёгкое движение груди выдавало дыхание. Она кралась вдоль стен, выбирала такие пути, куда человек без её чутья не сунется: крыша бани, лаз за амбаром, подвал с прогнившими досками. Она не просто знала город, она читала его, как книгу.

Я видел, как она всё чаще вертела головой и вздрагивала от любого шума: шаг стал короче, дыхание сбилось, пальцы играли амулетом у шеи. Взгляд метался по сторонам, как у зверя, возвращающегося в логово хищника. Видать мы были близко.

– Он в «Чайной Капле», – прошептала она у седьмого причала. – Вход с канала. Подвал – его настоящий дом.

Я почувствовал её волнение ещё до того, как приметил дрожь. Она откашлялась, словно хотела заглушить собственный страх.

Мы решили, что переночуем в укромном месте, а двинемся с рассветом. В дозоре быстро учишься понимать, когда караул противника менее бдителен. Мы забрались в заброшенный амбар. Аромат прелого сена ударил в нос, смешиваясь с запахом крысиного помёта. Луна лезла сквозь прогнившие дыры в крыше белыми полосами. Кроме сорвавшихся с крыши и улетевших летучих мышей, в нём никого не было. Пол усыпан опилками, стены изъедены влагой. На них углём выведены надписи: «убивец Тур-Глухарь», «Смерть дешёвая, брага дорогая», «Вышеславские – узурпаторы», «Вирьям и гривцам – рея!».

Лис полез в карман и достал огниво – быстро, будто давно ждал повода занять руки. Огонь вспыхнул, тьма вокруг чуть отступила, но не ушла – просто стала угловатой.

Братила не сел. Он встал спиной к стене и долго молча оглядывал углы, как дозорный. Потом подтянул к себе гнилой ящик, сломал крышку, натаскал щепы и начал разводить костёр – не свечу, не лампу, а костёр, будто мы в лесу. Он подкидывал щепу снова и снова, даже когда жар стал ощутимым. Потом придвинулся ближе и сел так, чтобы спина упиралась в стену, а взгляд видел вход, проход и оба дальних угла.

Лис крутил самострел, разбирая и собирая его.

– Не смотри так, – буркнул он, заметив мой взгляд. – Я… когда руки заняты, не думаю.

Он щёлкнул спуском в пустоту. Щелчок был сухой. Уверенный. Айка устроилась в самой тени, будто пыталась стать её частью. Обняла колени, прижала к груди амулет и начала свистеть свою мелодию – ровно, как считалку.

Я точил нож. Шорох точила был ровный, как пульс, который ты слышишь в собственной голове, когда вокруг слишком тихо.

Лис заговорил первым – молчать этот гривец не умел.

– Ну… – он поскрёб щеку, усмехнулся как-то жалко. – Раз уж мы теперь… в одной дырявой лодке… давайте хоть узнаем, кто с кем тонет. А то я не люблю тонуть с незнакомцами. Неловко.

Он попытался поймать взгляд каждого.

– Начни с себя, – сказал я.

Лис хмыкнул, потёр пришитые к кафтану побрякушки – медный колокольчик, обломок зеркальца.

– Я? Я… Говорят, родился в корабельном трюме. Не помню родителей, они потеряли меня на пристани. Или выбросили. – он сделал паузу, как актёр, которому нужен свет. – А ещё, например, я никогда не крал у бедных.

Айка коротко фыркнула.

– Ага, – сказала она. – Ты просто забирал у бедных “в долг”.

Лис улыбнулся шире – но глаза не улыбались.

– Ну, ладно, – быстро сдал назад. – Забирал. Но всегда… – он щёлкнул пальцами, – …с мыслью о будущем. Вдруг потом верну.

– И как? – спросил я.

Лис посмотрел на огонь.

– Я ещё не разбогател, чтобы вернуть – сказал он. – Успею.

Братила, не отрывая взгляда от тёмных углов, буркнул.

– Я загребушником был. Языков таскал. На войне. Ночами.

Сказал просто, как факт. Но на слове “ночами” он почти незаметно подбросил щепу в огонь, будто подстраховался.

– И сколько языков ты отрезал? – колко спросила Айка.

Братила медленно повернул голову.

– Я не отрезал, – сказал он. – Я вязал и тащил в лагерь. А дальше… дальше делали те, кому положено. Сечёшь?

Это тоже был лишь кусочек правды. Айка помолчала.

– Я не убиваю ради забавы, – она обхватила колени руками. – В приюте Святой Девы нас учили, что жизнь – это дар. Я ушла оттуда, потому что не хотела быть «даром» для каждого проезжего купца. Обычно просто беру то, что люди плохо держат. Это честный обмен: их невнимательность на мою сытость.

Лис вскинул брови.

– Красиво сказано. Почти как молитва.

Айка посмотрела на него так, что он сразу вспомнил, что у него есть горло.

– А ты, Горша? – спросила она вдруг. – Что ты делал на войне? Шил людей? Резал людей?

Я не ответил сразу. Пауза повисла на гвоздях.

– Я делал так, чтобы они не умирали сразу, – сказал я наконец. – Иногда это хуже, чем «сразу».

И это тоже было правдой, которая ничего не объясняла. Мы сидели так несколько минут. Огонь трещал. Тьма шевелилась.

– Хватит, Братила, зажаримся, – осадил я его после очередной связки щеп, брошенных в костёр.

– Тепло – это жизнь, – буркнул он, не сводя взгляда с углов, где тени шевелились от малейшего дуновения. – В темноте врага не видать. А враг, он завсегда там. Ждет, когда моргнёшь. – Он снова поправил костёр, выстраивая из углей идеальную пирамиду.

И вдруг Братила, не глядя ни на кого, сказал:

– Кто-нибудь из вас… – он хмыкнул и снова, слишком быстро, поправил костёр, – …боится?

Лис нервно хихикнул:

– Я? Я не боюсь. Я – предусмотрительный.

Айка пожала плечом:

– Страх полезен.

И все трое посмотрели на меня. Я понял, что от меня ждут не ответа. Они ждут слабости.

– Бояться – нормально, – сказал я. – Плохо – когда боишься одного и делаешь другое.

Лис отвёл глаза. Я видел, как он то сжимает пальцы, то отпускает, и время от времени трогает шею – словно там был не воротник, а невидимая петля. Он был не просто трусом. В нём была какая-то другая причина дрожать.

В амбаре стало теплее. Не от костра, от того, что мы приоткрыли маски. Я точил нож… и внезапно остановился. Взгляд упал на Айку, которая снова кусала губу.

– И всё-таки, – голос мой прозвучал тише точильного камня, но она вздрогнула, как от удара. – Нахрена ты продала перстень? Ты же не слепая. Золото, камни, какой-то герб. Даже гривец на базаре понял бы – вещь не простая.

Она замерла, потом резко вскинула голову. В её глазах вспыхнул тот самый огонь – смесь ярости и отчаяния.

– Я не знала! – выдохнула она сдавленно. – Для меня это был просто… блестящий хлам. Дорогой. Я думала – украла, продала, забыла. Так все живут!

– И продала первому встречному? Чаёвнику?

Лис вздрогнул так, будто услышал своё имя в приговоре.

– Он не первый встречный! – она почти крикнула, потом сжалась. – Он… он покупает без вопросов. Я хотела избавиться быстро. А потом… потом он усмехнулся и сказал: «Милая, ты только что продала мне печать Вышеславских». Хотела выкупить обратно, но он отказал.

– Значит, ты сама отрезала нитку, – сказал я.

Айка подняла глаза.

– Да, – сказала она. – Моя вина не в убийстве. Моя вина – в том, что я… – она сжала амулет, – …неосознанно помогла тому, кто убивал. Я уничтожила цепочку доказательств, продав улику.

– И поняла, что одна ты не справишься, – сказал я.

Айка кивнула, не отводя взгляда.

– Дальше – либо Дом Камня, либо… – она усмехнулась уголком губ, – …либо гордость в карман и к человеку, который не выдал, хоть и мог.

Она сказала это колко, но в этом было признание. Не дружбы – нужды. Братила долго смотрел на Айку, потом буркнул.

– Что-то мало среди нас здоровых на голову.

Лис хохотнул – слишком громко, слишком не к месту.

– Кто бы мог подумать, хе-хе, – сказал он. – А я-то думал, я один такой проницательный.

Я смотрел на них и вдруг понял то, что окружён такими же, как я. Не героями. Сломанными.

Огонь трещал. Братила подкидывал щепу ещё и ещё, будто пытался озарить светом весь амбар. Потом в какой-то момент его голова всё же клюнула, он провалился в сон.

Лис ещё долго ворочался. Глядел то на дверь, то на Айку, то на меня. Словно выбирал, кого бояться сильнее. Перед тем как провалиться в сон, он тихо зашептал, перебирая пальцами железную рыбку на груди.

– Только бы не сегодня… Только бы не сегодня, матушка-рыбка…

Утро пришло с пронзительным криком чаек. В Верее рассвет не начинается – он натужно вползает. Не вспыхивает, не разливается золотым светом, как где-то в других местах, о которых рассказывали пьяные моряки. Протекает сквозь закопчённый воздух, через дым костров и чад кузниц. Утро просачивается медленно и липко, окрашивая камни, лица и стены в серо-болотные тона. Мы двинулись в путь. Айка вела, прыгая с камня на камень. Она насвистела «Раз – скользну…» и сбилась.

– Почти привела, – подняла на меня глаза. – Скажи «пожалуйста». Хоть раз в жизни.

– Веди.

– Пожалуйста?

Я выдохнул. Нож в руке звякнул о ножны.

– Веди, Айка. Пожалуйста.

Она улыбнулась уголком губ. И двинулась дальше.

«Чайная Капля» стояла у седьмого причала – неприметная лавка с обветшалым фасадом. Лис застыл, будто уткнулся лбом в невидимую стену. Его рот открылся – и закрылся, как у рыбы, которую вытащили на воздух.

– Может… – начал он и тут же проглотил слово. – Может, не сюда. Там… – он ткнул пальцем куда-то в сторону, не глядя, – …есть другой проход. Тише.

Братила шагнул к нему, и Лис отступил, подняв ладони.

– Я просто… просто думаю. Живой, значит, думаю.

Он нервно тронул шею. Взгляд его на секунду стал не трусливым – умоляющим. Но не к нам. К самой двери.

Мы вошли – и они рванули.

Не как засада, не как ловушка – как свора, которой сказали “фас”, но забыли объяснить, кого именно кусать первым. В узком зале “Чайной Капли” пахло мокрой древесиной и чайной гнилью. Слева – стойка, справа – очаг с тлеющими углями, у дальней стены – занавесь, за которой Айка показывала вход в подвал. Пространство маленькое, но достаточное, чтобы умереть в каждом углу.

На нас вывалились сразу: несколько кузарей с взлохмаченными бородами, двое гривцев, морочь-отступник, матросы.

Братила не успел отцепить от пояса свою дубину.

– Кабы нет! – рявкнул он и схватил стол, как щит: доски хрустнули. – Первый под руку – череп в лепёшку!

Гривец кинулся к нему – быстрый, злой. Братила шагнул навстречу и впечатал его в стену краем стола. Я поморщился от хруста.

Морочь пошёл на меня – высокий, вязкий, с руками как весла. Я не встретил силу силой. Шагнул вбок, как в дозоре учили: пусть удар проходит мимо, пусть тело врага само раскроется. Мой носок пришёлся в его голень, рукоять ножа – в кадык. Он захрипел, но не упал.

Слева Лис щёлкнул самострелом. Болт ушёл в лицо бугаю, который нависал надо мной. Тот рухнул так тяжело, что доски под ним вздохнули. Из глаза торчало толстое короткое древко. Лис судорожно потянул тетиву обратно, перезаряжая, – и на секунду руки у него дрогнули. Болт выпал, покатился под лавку.

– Лис! – рявкнул Братила, не оборачиваясь.

Лис метнулся за болтом и в этот момент картина боя сместилась: матрос справа увидел “слабого” и пошёл на него с крюком в руке.

Айка подхватила скатерть со стола, дёрнула – ткань накрыла двоих, как сеть. Один запутался, второй ударил вслепую и попал по-своему. Крики стали выше.

Матрос с крюком уже почти достал Лиса – тот попятился, рухнул, зацепившись пяткой. Самострел оказался у него в руках сам. Он даже не целился – просто дёрнул спуск и выстрелил снизу вверх. Болт вошёл в горло. Матрос сделал один шаг, как будто ещё пытался идти, и осел, оставляя на досках тёмную дорожку.

– Я с вами! – выдохнул Лис.

Я отступил на шаг, не сводя глаз с широкоплечего кузаря, который нёсся ко мне, размахивая дубиной. Я вынул из кармана горсть песка и кинул ему в глаза. Он взвыл, замахнулся наугад, я шагнул в клин, поднырнув под дубиной: плечом в грудь, поворот корпусом – и отправил его в очаг. Пахнуло палёным мясом.

Сзади кто-то схватил меня за плечо. Я ударил локтем назад – в переносицу – и услышал знакомый звук: нос ломается не громко, а мокро.

Братила тем временем шёл как таран, осыпая ударами тех, кто попадался. Но и он начал выдыхаться: нога его скользнула по луже крови, стол щёлкнул в руках, и на миг он потерял равновесие. Морочь-отступник сразу рванул вперёд, чтобы добить.

Айка свистнула – коротко, резко.

Я шагнул на опережение и ударил ногой. Он упал на одно колено, Братила, уже восстановившийся, врезал ему столом сверху так, что из него вышел весь воздух разом.

Мы стояли среди тел, дыша тяжело и неровно. На секунду показалось, что победили.

И тут я услышал топот подкрепления. Много ног.

– Вниз! – Айка свистнула снова, уже без мелодии.

Мы рванули к занавеси. Я сорвал её плечом, Братила протиснулся боком, Лис полез следом, оглядываясь так, будто ждал, что кто-то назовёт его по имени. Айка нырнула последней – и люк захлопнулся за нами, оставив наверху крики и шаги. Лис повернул засов люка, запирая нас изнутри.

Ступени вниз были скользкие, пахло плесенью. Братила летел первым, сотрясая доски. Лис спотыкался, хватался за стены. Айка скользила бесшумно, как привидение, но её учащённое дыхание выдавало панику.

Сверху грохнуло. Раз. Второй. Люк задрожал под ударами.

– Ломают! – прошипел Лис.

– Не сломают, – скрипя зубами, сказал Братила. – Дуб, обшитый железом.

Но следом раздался другой звук – скрежет стали о петли.

– Вскроют этот или найдут другой вход, – прошипела Айка. – Здесь их логово. Они знают каждую дыру.

Где-то в темноте хлюпнула вода. Мы шли на ощупь. Потолок то опускался, заставляя пригибаться, то исчезал в непроглядной вышине. Ледяная вода доходила до щиколоток, потом до колен. Один раз Айка резко остановилась – я едва не врезался ей в спину. Сверху прошли шаги. Прямо над нами. Медленно. Кто-то волочил ногу. Мы застыли, не дыша, пока вода вокруг не перестала дрожать.

Один раз я шагнул в пустоту – вода внезапно ушла из-под ног, и я рухнул бы в чёрный колодец, если бы Братила не вцепился мёртвой хваткой в мой ремень. Я повис на мгновение, слыша, как далеко внизу плюхнулась оторвавшаяся от стены глыба грязи.

– Осторожней, следопыт, – прохрипел морочь, втягивая меня обратно. – На дне, чай, не перинка, кабы нет.

Сверху, уже приглушённо, донёсся треск – люк поддался. И сразу послышались голоса, отражённые эхом каменного горла: «Рассредоточиться! Воры ещё здесь!»

– Быстро! За мной, если хотите жить! – Лис, будто струна, сорвался с места. Не в темноту впереди, а вдоль стены вправо, протискиваясь в узкую щель, почти незаметную в сумраке.

Мы рванули за ним цепочкой. Он не колебался: на третьем повороте шарахнулся плечом в груду пустых бочек, они с грохотом покатились за нами, заполняя тоннель грохотом и лязгом. Погоня позади взревела и замешкалась.

– Ловко! – выдохнул Братила, протискиваясь за ним.

– Не хвали рано! – Лис юркнул в низкий арочный проход. – Тут!

Мы вывалились в крошечную каморку, отгороженную от основного подвала кирпичной кладкой. Воздух здесь был неподвижным и пахло железом, пылью и чем-то едким – химикатами или ядом. В луче света из щели в потолке стоял ящик. Небольшой, окованный по углам потускневшей медью.

Лис, облокотившись о стену, тяжело дышал.

– Вот… я же говорил. – Он ткнул пальцем в сторону ящика, но сам не сделал ни шага. – Берите своё сокровище и уносим ноги. Только быстро. Они знают эти ходы.

Айка, не теряя ни секунды, опустилась перед ящиком на колени. На крышке была мутная медная табличка с какой-то надписью. Айка провела пальцами, смоченными в собственной слюне, и проявилась надпись: «Тронешь – сгинешь. Ты видел смерть. Теперь смерть видит тебя». Она присела на корточки над ящиком. Зашептала глухо, почти шёпотом:

«Раз – скользну, и врагне видит,Два – шагну, беда невыйдет,Три – дыхну, и тень сомной,Четыре – путь держупрямой,Пять – своё в ладониспрячу,Шесть – никогда я незаплачу»

Я завороженно наблюдал. Её мокрые от слюны пальцы скользили по замочной скважине. В руке блеснула отмычка. На «пять» пружина замка заскрипела. На «шесть» замок щёлкнул и открылся. Любое мастерство, доведённое до абсолюта, становится похоже на магию. Она вскрыла его.

На чёрном бархате лежал перстень. Не просто украшение – сгусток власти. Две золотые змеи с изумрудными глазами сплетались в вечной борьбе. Металл был неестественно холодным, словно впитал холод всех подвалов Вереи. Лис протянул руку. Айка резко её оттолкнула и схватила первая. Лицо гривца дёрнулось, как у ребёнка, у которого вырвали сладость.

Айка сжала перстень в кулаке. Она смотрела на него так, будто это был не металл, а живая змея, готовая укусить.

– Тяжёлый, – прошептала она. – И красивый. Может оставим себе?

Я протянул руку.

– Дай.

Она передала неохотно. Перстень лёг на мою ладонь – и правда, весил больше, чем должен. Змеи смотрели на меня изумрудными глазами, и на миг показалось, что они моргнули.

Нас нашли. Послышались приближающиеся голоса. Мы рванули, уже не скрывая шума. Вода взлетала брызгами. Лис хлюпал и всхлипывал. Айка внезапно свистнула – коротко, отчаянно – и рванула в боковой проход, такой узкий, что Братиле пришлось втискиваться в него боком, со скрежетом кольчуги о камень.

И тут мы упёрлись в стену. Тупик. Сзади нарастал шум погони. Блики факелов заплясали на повороте.

– Вот и сказочке конец, – безнадёжно прошептал Лис, прижимаясь к стене.

Айка, не говоря ни слова, рухнула на колени в ледяную воду и начала шарить руками по стене у самого основания. Её пальцы нащупали выщербленный камень, потянули.

– Решётка! – выдохнула она. – Сточный лаз! Помогите!

Братила всунул пальцы в щель. Мускулы на его плечах вздулись буграми. Раздался душераздирающий скрежет ржавого металла, и чугунная решётка, лопнув пополам, отвалилась, открыв чёрную дыру, откуда потянуло ледяным, смердящим потоком воздуха.

– Первым! – я толкнул в отверстие Лиса. Тот исчез с жалобным всхлипом. – Айка, за ним!

Когда Братила протискивался в дыру, я уже видел в конце коридора тени. Кинул последний взгляд на преследователей и нырнул в канализационную пасть следом.

Мы выползли на свет, вернее, в сумерки, через полу заваленный выход коллектора. Оказались в переулке в двух кварталах от порта. Мимо, не глядя на нас, протащили телегу с рыбой. Какая-то баба в окне закричала на детей. Жизнь города текла мимо, даже не заметив, что из её подземных жил только что выплюнуло четырёх новых беглецов.

– Чаёвник непременно узнает, кто мы! Скормит мою печень собакам, ясное дело! Я теперь с вами, слышите? Один – труп. С вами – хоть шанс!

Я подумал: страх – это лучший цемент. Союз, склеенный страхом, держится крепче, чем клятвой.

Айка молчала. Она, не переставая крутила головой, кусала губу, пальцы подрагивали. Иногда она бросала на меня взгляд и тут же отворачивалась, будто сама себе запрещала. Мы вернулись в амбар. Братила перевязывал рану на бедре обрывком тряпки и, тяжело хмыкнув, буркнул.

– Славная царапина! – он затянул узел. Посмотрел на нас всех и добавил: – Мужик создан не для счастья, а чтобы выжить среди грязи и не сдохнуть от собственной слабости.

Лис дрожал в углу, шептал: «Я не мужик… зато живой». Айка смотрела в стену, в её глазах тлела тоска.