Ради тебя. Книга первая

Но Виктор не унимался. Он видел в её холодности вызов.

Однажды вечером Настя зашла в подсобку за чистыми простынями. Комната была узкой, без окон, освещалась одной лампочкой. Она уже собиралась выйти, как в дверном проёме возник Виктор. Он вошёл, закрыв дверь за спиной.

– Виктор, что вам нужно? Проходу нет, – сказала Настя, пытаясь сохранить спокойствие.

– Мне нужна минута твоего внимания, Настя, – сказал он, опуская фамильярное «сестра». Его голос стал тише, настойчивее. – Ты застряла здесь, в этом кошмаре. Я могу быть тем, кто вытащит тебя. Дай мне шанс.

– Уйди, – прошептала она, чувствуя, как по спине бежит холодок.

Но он сделал шаг вперёд, зажимая её между стеллажом и своим телом. Запах лекарств смешался с его одеколоном и чем-то агрессивно-мужским.

– Не будь дурочкой. Твой муж, где бы он ни был, уже давно… – он не договорил, но смысл был ясен. – А жизнь продолжается.

Он наклонился, пытаясь поцеловать её. Настя резко отвернула голову, его губы коснулись щеки. Она упёрлась руками в его грудь.

– Отстань! Я сказала нет!

– Говоришь «нет», а глаза… – он усмехнулся и попытался снова.

Тогда Настя, собрав все силы, резко толкнула его в грудь. Он отшатнулся, задев полку. Этого мгновения хватило, чтобы она выскользнула из ловушки и выбежала в коридор, задыхаясь от гнева и унижения.

В коридоре, опираясь на костыль, стоял майор Максимов – грузный, суровый мужчина с пронзительными глазами, потерявший ногу под Суджи. Он видел, как Настя вылетела из подсобки, и как следом, поправляя гимнастёрку, вышел Виктор с самодовольной ухмылкой.

Максимов не сказал ни слова. Он отложил костыль в сторону, оперся на косяк и, когда Виктор поравнялся с ним, с размаху ударил его кулаком в лицо. Удар был тяжёлым, точным. Виктор с глухим стоном отлетел к стене, схватившись за нос, из которого хлынула кровь.

– Ты… ты что ты делаешь?! – забормотал он.

– А это я тебе, щенок, урок даю, – прорычал Максимов, подбирая костыль. Его голос был тихим, но таким опасным, что по коридору прошла волна тишины. – Видишь сестру? Это честная женщина. Муж её на фронте кровь проливает. А ты тут, сука, лапы распускаешь? Ещё раз увижу, что к ней пристаёшь – ногу оторву и ею же тебя задушу. Понял?!

Виктор, бледный, с окровавленным лицом, только кивнул, не в силах вымолвить слово. Максимов повернулся к Насте, кивнул ей с безмолвным уважением и, тяжело опираясь на костыль, пошёл прочь.

Настя стояла, всё ещё дрожа. Стыд, гнев, а потом – глубокая, щемящая благодарность. Она кивнула вслед Максимову, хоть он уже не видел, и пошла выполнять свои обязанности, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

И вот, в один из таких дней, старшая сестра (уже временно исполняющая обязанности после Валентины) молча протянула ей заветный, мятый бумажный конверт. Сердце Насти на мгновение остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что в глазах потемнело.

Она не побежала в укромный угол. Просто прислонилась к холодной кафельной стене в коридоре, забитом носилками, и дрожащими пальцами развернула письмо.

Почерк его, такой знакомый, угловатый, торопливый. Словно писал под обстрелом.

«Настя. Жив. Здоров. Отбил одну деревню. Потери есть. Пацан один, умный такой, погиб. Тяжело. О тебе думаю. Ты мой щит. Не тужи. Корми Вальта. Целую. Твой Сергей.»

Она впитывала каждое слово. «Жив. Здоров» – сладкая, горькая ложь, в которую она отчаянно верила. «Потери есть… погиб» – холодная сталь в груди. Он терял людей. Он хоронил «умных пацанов». «Тяжело» – это признание вырвалось, наверное, случайно. Оно было страшнее любого описания боя. И последнее: «Ты мой щит». Раньше он так не говорил. Что за щит? От чего он её, за тысячи километров, делает своим щитом?

Она прижала бумагу к губам, закрыла глаза. Жив. Пока этого достаточно. Она прочитала письмо ещё раз, сложила его вчетверо и спрятала в самый глубокий карман халата, ближе к сердцу. Оно грело весь оставшийся день, как маленькая уголёк в ледяной печи её будней.

Ночью, в своей крошечной каморке на территории госпиталя, её настиг сон. Не отдых, а тревожное, цветное видение, ярче яви.

Она стоит не в госпитале, а в поле. Но не в летнем, а в странном, выжженном. Небо медно-багровое, низкое. Ветер не шелестит травой – его нет. Тишина звенящая, давящая. И вдали, на самом стыке неба и земли, две фигуры.

Одну она узнаёт сразу – по плечам, по посадке головы, по тому, как он стоит, чуть наклонившись вперёд, будто готовясь к броску. Сергей. Но он стоит спиной к ней. И он не один. Рядом с ним, почти вплотную, – женщина. Высокая, в развевающемся платье цвета молока или самого чистого снега. Платье колышется, хотя ветра нет. Длинные волосы, белокурые до белизны, струятся по плечам. Она держит Сергея за руку. Нежно, но твёрдо.

Они не идут. Они смотрят куда-то вдаль, в ту сторону, куда не может видеть Настя. И тогда женщина медленно поворачивает голову. Лица не разглядеть, оно будто в тумане, в сиянии. Но Настя чувствует на себе её взгляд. Не враждебный. Не добрый. Пустой. Холодный, как глубины космоса, и изучающий, как взгляд энтомолога на букашке. И в этом взгляде – абсолютное, вселенское безразличие ко всему, что есть в Насте: её любви, её страхе, её ожидании. Женщина чуть прижимается к Сергею. И он… он не отстраняется. Настя пытается закричать, но звук не рождается. Она пытается бежать, но ноги приросли к земле. Она может только смотреть, как пара фигур на горизонте становится всё более неразличимой, сливаясь с багровым закатом в одно целое – силуэт из двух человек, где она уже лишняя.

Настя проснулась с резким вздохом, как будто вынырнула из ледяной воды. Сердце бешено колотилось, тело покрылось холодной испариной. В комнате было темно и тихо. Только за окном слышался далёкий гудок паровоза – звук другой, тыловой жизни. Она села на кровати, ещё долго вслушиваясь в тишину, пытаясь отогнать леденящее чувство от увиденного. Сон стоял за глазами плотной пеленой, и его призрачная реальность была острее и правдивее этой тёмной каморки. Чтобы не сойти с ума, нужно было хоть как-то выплеснуть эту тяжесть наружу. Механически, почти не глядя, она потянулась к тумбочке, где в самодельном переплете лежал толстый блокнот – подарок Георгия, хирурга. «Пиши, – сказал он тогда, – иначе всё это съест тебя изнутри». Она почти никогда им не пользовалась.

Дрожащими от ночного холода руками она зажгла тусклый свет прикроватного ночника. Пламя заколыхалось, отбросив на стены гигантские, пляшущие тени. Она открыла блокнот на чистой странице. Шершавая бумага, испещрённая водяными знаками, ждала. Карандаш был тупым, но она не стала точить. Пусть будет таким, как есть – грубым, царапающим. Ей нужно было не сочинять, а излить, вырезать из себя этот сон, как вырезают осколок.

Она стала записывать, почти не думая, подчиняясь глухому, навязчивому ритму, что стучал в висках. Слова ложились неровными строчками, рождённые не поэзией, а болью:

«Снова сон не даёт мне покоя.

Знаю, сплю – глаз открыть не могу…

По открытому снежному полю

Я к тебе, задыхаясь, бегу.»

Она остановилась, переводя дух. Кончик карандаша сломался, но она продолжила, с ещё большим нажимом, вдавливая буквы в бумагу, словно пыталась дойти до самой её сути.

«Расцветают кровавые маки,

Лепестками укрыт белый снег.

На снегу ты сидишь в форме «хаки»,

Мой любимый, родной человек.»

«Кровавые маки» … Откуда это? Наверное, от вчерашних бинтов, от тех ран, что цвели багровыми пятнами на бледной коже. Сон смешал всё воедино – снег и кровь, чистоту и гниение.

«С ним она, что мне душу тревожит,

Улыбаясь победно во сне.

Ранен он, и подняться не может.

Обняла, жадно тянет к себе!»

Она писала «она», не решаясь дать той видению имя. «Белокурая», «женщина в белом» – это звучало бы слишком литературно, не так страшно. А в том сне была именно «она» – безликая, вселенская угроза. И эта «победная улыбка» была самым невыносимым. Победа над кем? Над ней, Настей? Над жизнью?

«Я рванулась к нему, что есть силы:

«Милый мой, ты не верь никому!

Я не дам, чтоб тебя уводила…»

И проснулась – во сне я реву.»

Последнюю строчку она вывела с таким усилием, что бумага порвалась. «Во сне я реву». Но наяву слёз не было. Только сухая, сжимающая горло спазма. Она откинулась на жесткую подушку, глядя на свои каракули при тусклом свете ночника. Это не было стихотворением. Это был крик, застрявший в горле, облечённый в неуклюжий, почти детский ритм. Но в этой неуклюжести была жуткая точность. Здесь было всё: и выжженное поле, превратившееся в снежное, и он, беспомощный, и та, что уводит. И её собственная немощь – этот страшный паралич, когда ноги не слушаются, а голос не звучит.

Настя закрыла блокнот, прижала его к груди, поверх халата, под которым в кармане лежало письмо – её щит. Но что он может противопоставить тому холодному, вселенскому безразличию из сна? Запахи госпиталя, пропитавшие её одежду и волосы, смешивались с призрачным ощущением того выжженного поля. «Ты мой щит», – вспомнились его слова.

«От чего я тебе щитом, Серёжа? – прошептала она в подушку. – И от кого?»

Ответа не было. Было только предрассветное завывание сирены на ближайшем заводе, начинавшем новый трудовой день. И новая смена в аду, который звался госпиталем. И ожидание. Вечное, выматывающее ожидание, в которое теперь вплелся тончайший, ледяной шёлк незнакомого ужаса.

Глава четвёртая: «Лидия»

Боль не была острой. Она была густой, как смола, разлитой под кожей, и тупой, как удары молота о наковальню где-то глубоко в костях. Сергей пришел в себя не от крика, а от его отсутствия. В палатке полевого госпиталя не кричали. Здесь стонали, скрипели зубами, тяжело и прерывисто дышали. Воздух был густым коктейлем из запахов: антисептик, йод, кровь, гной, влажное сукно и подгоревшая каша от полевой кухни за стенкой. Этот запах въедался в одежду, в кожу, в память – запах боли, поставленной на конвейер.

Сергей лежал, уставившись в потолок из грязно-зелёного брезента, где капли конденсата собирались в мутные шарики и падали вниз с тихим, размеренным плюхом. Каждая капля отмеряла секунды его нового, пост-адского существования. Он пытался нащупать внутри себя что-то знакомое – ярость, страх, решимость. Была только пустота. И образ Насти, его «щит», казался сейчас не реальным воспоминанием, а старинной фотографией, выцветшей и поцарапанной, которую достают из дальнего кармана и не могут разглядеть.

– Легион, ты там или уже в раю прописался? – хриплый шёпот донёсся справа.

Сергей медленно, с ощущением, что его череп налит свинцом, повернул голову. На соседней койке, под серым, жёстким одеялом, полусидел Дмитрий – «Депутат». Его нога была замотана в пожелтевшие бинты, на которых расплылось уже бурое пятно засыхающей крови, а правая рука была закинута за голову. Лицо друга было землистого оттенка, с фиолетовыми тенями под глазами, которые делали его похожим на измождённого боксёра после тяжёлого боя. Но в уголках его губ таилась та самая, неизбывная усмешка. Она держалась. Живой.

– Пока ещё в аду декорации меняют, – отозвался Сергей. Его голос прозвучал чужим, простуженным и надтреснутым. – Нога?

– Почесали, – отмахнулся Дмитрий, стараясь сохранить лёгкость тона, но по дрогнувшему углу рта Сергей понял – боль была серьёзной. – Кость, говорят, цела. Сухожилия подлатали. Через неделю, обещают, буду как новенький. Опять тебя спасать. А вот с пацанами… – его усмешка потухла. – Егоров отделался контузией, оглох немного, но отходит. Семёнову осколок – жить будет. А Ковалев…

Он не договорил. Имен в этом месте не называли. Их записывали мелом на доске, потом стирали. Их заносили в списки и вычёркивали одной чертой. В госпитальной тишине их имена звучали громче любого взрыва. Сергей снова закрыл глаза. Перед ним встало лицо Ковалева в последний миг – не мальчишеское, а вдруг повзрослевшее, осмысленное, смотрящее куда-то мимо него, в небо, на свою белую птицу. ««Щит»», —прошептал тот. Свой щит он нашёл. А Сергей свой, кажется, потерял.

Тишина между ними стала плотной, липкой, наполненной невысказанным. Её нарушил не звук, а изменение света. В проём палатки, откинув брезентовую пологу, вошла женщина. Она была не похожа на медсестру – форма на ней была поношенной, практичной, без знаков различия, испачканная въевшейся грязью и следами дыма, будто она только что вышла не из санитарной машины, а из горящего дома. За спиной – потрёпанный рюкзак, в руках – не пистолет и не бинты, а профессиональная камера с длинным объективом. Но главное – её лицо. Умное, усталое, с резкими, нервными чертами. А глаза… глаза были слишком внимательными, слишком живыми для этого места всеобщего отупения от боли. Они не скользили, а сканировали, выхватывая детали: сведённые судорогой пальцы раненого на соседней койке, пустой, уставший в потолок взгляд деда-артиллериста, тихие слёзы, которые солдат, отвернувшись к стене, вытирал углом одеяла.

Эти глаза остановились на них. На двух молчаливых солдатах, переживающих бой не телом, а душой. Женщина направилась к ним, её шаги были бесшумными по деревянному настилу.

– Капитан Воронин? Старшина Титов? – её голос был низким, спокойным, без панибратской слащавости тыловиков и без казённого официоза штабных. В нём звучала усталость, равная их собственной. – Меня зовут Лидия Смирнова. Я военкор. Можно вас на несколько минут?

Дмитрий фыркнул, и это фырканье сорвалось в лёгкий, болезненный кашель.

– О, слава богу! Репортаж из ада, часть первая: «Как я выжил, чтобы дать интервью». Не хватало только этого.

– Скорее, репортаж из чистилища, – парировала Лидия, не смутившись. Её взгляд, тяжёлый и проницательный, упёрся в Сергея. – Мне сказали, вы командовали штурмовой группой у Сидоровки. Той самой, что взяла пулемётное гнездо в двухэтажке.

Сергей молча кивнул. Говорить не хотелось. Казалось, если он разожмёт зубы, из него вырвется не речь, а тот самый вопль, который он подавил в себе, когда увидел мёртвого ребёнка в погребе. Ему хотелось, чтобы все они – и эта женщина с её камерой, и врачи, и стоны, и сам этот сладковато-гнилостный запах – просто исчезли.

– Я хотела бы взять у вас короткое интервью, – продолжила Лидия, снимая рюкзак и доставая из него небольшой, но надёжного вида диктофон. – Не для парадных очерков. Не для героизации. Мне интересен… опыт. Как это – провести людей через это и остаться человеком?

– Человеком? – Дмитрий горько усмехнулся. – Товарищ журналист, вы ошиблись этажом. Здесь выживают. А насчёт «как это» – всё просто. Наступаешь, стреляешь, некоторых убиваешь, некоторые убивают тебя. Потерь – 30%. Задача выполнена. Отчёт в штаб. Всё как в уставе, только кровь настоящая.

Лидия, игнорируя его сарказм, села на пустой табурет в ногах Сергеевой койки. Она включила диктофон и поставила его между ними, на одеяло.