Ради тебя. Книга первая

Андрей Арктический

Ради тебя. Книга первая

Глава

Есть люди, встреча с которыми меняет всё. Для меня и для этой книги таким человеком стала Вера Парфенова Бартова. Вера, я хочу сказать тебе огромное человеческое и творческое «спасибо». Спасибо за то, что делилась знаниями, обсуждала со мной детали, ловила неточности и верила в силу этой истории даже больше, чем я сам в некоторые моменты. Твоя помощь не была просто «технической» – она была вдохновляющей. Эта книга – в значительной степени и твоя заслуга.

Отдельное спасибо моей семье за терпение и вдохновение. С любовью и признательностью,

Андрей DJ Арктический

Данное литературное произведение является художественным вымыслом. Автор создавал мир, персонажей и сюжетные линии, руководствуясь творческим замыслом, а не намерением отразить чью-либо реальную жизнь или конкретные события. Несмотря на то , что в книге могут упоминаться реально существующие города, организации или исторические периоды, все происходящее в ней действия и её герои – созданы воображением автора. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или ушедшими, или с реальными событиями следует считать непреднамеренными и случайными.

«И сожжёшь ты свечу у иконы в углу,

Хоть веришь не в Бога, а в нашу мечту,

Возвращайся героем! И я пополз…

Через трупы врагов…

Через грязь и усыпанный гильзами ров,

За твою любовь.»

«РАДИ ТЕБЯ песнь первая» Андрей DJ

Часть 1

Глава первая "Три минуты тишины"

Мокрая рубашка, стул. Сергей смотрел на них не моргающим взглядом, сидя на деревянной кровати, наспех сколоченной из досок, оторванных от сарая, что стоял возле дома. И даже ругань Дмитрия, его боевого товарища, на ту похлебку, что приготовил новенький повар из гречки и старой тушенки, не могла отвлечь Сергея от немого созерцания оторванной от рубашки пуговицы, которая закатилась под чей-то порванный ботинок.

Эта пуговица была перламутровой, женской. От чьей-то гражданской блузки, разорванной на перевязки. Она лежала в грязи, отражая тусклый свет единственной коптилки, и казалась Сергею самым бесполезным предметом на этой проклятой земле. Таким же бесполезным, как и он сам в эти долгие часы тишины. Тишины, которая густела в бараке, давила на виски, громче любого обстрела. Все здесь – и он, и Дмитрий, и два десятка других теней у столов – просто ждали. Ждали, когда эта тишина взорвется.

– Легион, эй, Легион! – Дмитрий ткнул ложкой в его сторону, звонко стукнув по жестяной миске. – Ты в ахуе? Похлебку свою доешь, а то остынет совсем. Или тоже будешь ныть, что пахнет тряпьем да грустью?

Сергей медленно перевел взгляд на товарища.

– Не ныть, – глухо ответил он. – Просто думаю.

– Думать тут вредно, – буркнул Дмитрий, но тут же его внимание перехватил тощий, суетливый человек в заляпанном фартуке, метавшийся между столами. – А, Михаил! Идешь оправдываться? Говорил я тебе, эта твоя каша – размазня, даже голодный пес обойдет стороной!

Повар Михаил, бывший учитель истории из тихого городка, нервно потер ладонью о фартук.

– Дмитрий, я же объяснял… Паёк скудный, тушенка третьей свежести, простите, не я правила пишу! – Его голос звучал виновато и устало. – Хочу, чтобы сытно было, сил придавало… А получается…

– Получается болото с гречкой, – не унимался Дмитрий, но уже без злобы, скорее с привычной ухмылкой. – Ладно, Миша. Не кипятись. На фронте и не такое съешь. Правда, ребята?

Он обвел взглядом троих молодых солдат, сидевших неподалеку и старательно, почти механически, жевавших ту самую похлебку. Они были свежи, чисто выбриты, и страх в их глазах еще не успел заместиться той привычной, каменной усталостью, что лежала на лицах старожилов. Услышав обращение, они вздрогнули, как один.

– Да… ничего, нормальная каша, – пробормотал один из них, белобрысый и долговязый. Второй, коренастый, только кивнул, избегая взгляда. Третьй, с умными, испуганными глазами интеллигента, поперхнулся.

Сергей вздохнул внутренне – «Дети». Им всем было лет по двадцать, не больше. Он отложил свою миску и повернулся к ним, разламывая молчание, которое сам же и нагнетал.

– Фамилии? – спросил он негромко, но так, что было слышно через весь притихший барак. Его голос, низкий и хрипловатый, заставил новичков выпрямиться.

–Егоров! – откликнулся белобрысый.

– Семенов, – сказал коренастый.

– К-Ковалев, – выдавил третий.

– Легион, – представился Сергей, слегка кивнув. – Это – Дмитрий, он громкий, но свой. А повар Михаил – последний здесь святой человек. Кормит, чем может. На войне еда – не для удовольствия. Это топливо. Запомните.

Дмитрий, довольный представлением, подхватил:

– Верно! Съел эту жижу – и будто три батареи в себя заглотил. Сил – хоть горы свороти! Правда, горы потом из тебя же и вылезут, – он невозмутимо пошутил, вызывая сдержанные улыбки у Егорова и Семенова. Ковалев не улыбнулся. Он смотрел на Сергея, словно ища подтверждения чему-то.

– Первый раз на передовой? – уточнил Сергей, глядя прямо на Ковалева.

Тот кивнул, сглотнув.

– Да. Мы… мы все.

– Страшно? – спросил Сергей без тени насмешки.

Молодые солдаты переглянулись.

– Да, – честно сказал Ковалев за всех. – Особенно… особенно когда знаешь, что там, за этой чертой, уже почти год наши сёла. Родные места.

Сергей кивнул, его взгляд стал ещё тяжелее. Он сам был из этих мест, из-под Курска. Помнил, как линия фронта, прорвавшаяся прошлой весной, отрезала пол области. Их нынешняя задача была проста и невыносима: отгрызать обратно, километр за километром, свою же землю.

– И хорошо, что страшно, – сказал он уже чуть иначе. – Значит, есть что назад забрать. Не просто «враг», а своё. Это злость другая. Её и запомните.

Дмитрий перестал ухмыляться. – Кто не боится перед первым боем, тот или дурак, или уже мертвец. Страх – он как этот холод. Чувствуешь его – значит, еще жив. Главное – чтобы он внутрь не прошел. Чтобы руки не дрожали, когда нужно будет стрелять, а ноги слушались, когда нужно будет бежать или ползти.

– А как… не пустить внутрь? – спросил Егоров.

– Думай не о страхе, – сказал Сергей, и его взгляд снова стал отсутствующим, будто он смотрел сквозь стены барака. – Думай о простом. О том, чтобы вдох – выдох. Чтобы патрон в магазине лежал как надо. Чтобы у товарища рядом щель в бронежилете не разошлась. Или… – Он на секунду замолчал, и его пальцы сами потянулись к нагрудному карману. – Или вспомни что-то свое. Очень свое. Окно. Чайник. Собаку. Человека. За которого идешь. Это твой щит. Крепче любой стали.

В бараке снова воцарилась тишина, но теперь уже другого качества – не гнетущая, а сосредоточенная. Даже Михаил замер, слушая. Дмитрий одобрительно хмыкнул.

Сергей замолчал. Пальцы на кармане ощутили не просто бумагу. Они вспомнили прикосновение к ее волосам в тот последний вечер, когда мир ещё держался на двух простых вещах – ее дыхании и тиканьи настенных часов.

Тот вечер пахнул воском и яблоками. Настя зажгла толстую ароматическую свечу.

– Для уюта, – сказала она, в ее глазах стояло понимание, что уют сейчас нужен как воздух. Сама она сидела в глубоком кресле, клубок овечьей шерсти и спицы в ее руках двигались с гипнотической, почти машинальной быстротой. Она вязала тот самый шарф, длинный, бесконечный, как сама тревога.

Сергей сидел напротив, измятую повестку уже не читал – он выучил ее наизусть, каждую казенную строчку. Он смотрел на Настю. На блики огня от свечи в ее волосах, на тень ресниц на щеках. На зеленые глаза, которые сейчас были прикованы к петлям, будто в них был зашифрован код спасения.

– Полку так и не починил, – вдруг сказала она, не поднимая взгляда. Голос у нее был ровный, бытовой.

– Знаю, – отозвался Сергей. – Ручку от дрели потерял. Кажется, Валет её под диван закатил.

– Он не котлету тогда украл, он ручку украл, – уголок ее рта дрогнул. – А котлету потом, для отвода глаз.

– Хитрый у нас пес, – Сергей кивнул. – Надо будет его дрессировать. Воровать у врага патроны.

– Только чтобы возвращался, – тихо сказала она, и спицы замолчали на секунду.

Тиканье часов заполнило паузу. Где-то на кухне, как по волшебству, зашипел чайник, набирая голос – тот самый, пронзительный, домашний свист, который всегда означал: пауза, перерыв, маленькое счастье. Настя отложила вязание, встала. Проходя мимо, она коснулась пальцами его виска – легкое, быстрое прикосновение, будто проверяя, настоящий ли он. Он поймал ее руку, прижал к щеке. Ладонь пахла шерстью и ее духами – полевыми травами, никак не воском и порохом.

– Дурацкая эта война, – прошептала она уже серьезно, глядя куда-то мимо него, в стену. – В совершенно дурацкое время пришла. И откуда… из-за какой границы?

– Границы-то стираются, Насть, – тихо ответил он, глядя на пламя свечи. – Теперь она не там, где раньше. Она уже под Курском, слышала же по радио. Почти у самого дома. Вот и пришло время эту линию назад, на запад, двигать.

Её лицо вдруг исказилось, и она, вырвав руку, быстро вышла на кухню, хлопнув дверцей шкафчика. Он знал: она не плакала. Она просто на мгновение сломалась, и теперь ставила себя на место, винтик к винтику. Когда она вернулась с двумя чашками чая, ее лицо было спокойным, почти невозмутимым. Только глаза были ярче, словно вымытые дождем.

– На, выпей, – сказала она, ставя чашку перед ним. – Пока горячий.

Они пили чай. Говорили о соседке-сплетнице, о надоевшем сериале, о том, куда поедут отдыхать, «когда всё это закончится». Строили воздушные замки из слов, зная, что наутро их сдует ветром с перрона. Было молчаливое соглашение: не рыдать, не причитать, не делать из этого великой трагедии в стиле плохого кино. Их трагедия была тихой, бытовой, и поэтому – абсолютно настоящей.

Позже, ночью, он не спал. Лежал на спине и слушал. Ее ровное, глубокое дыхание рядом. Тиканье тех же часов. Лай далекой собаки во дворе. Он запоминал. Луч лунного света, пробившийся сквозь щель в шторах, лежал на её обнаженном плече серебристой полоской. Он смотрел, как эта полоска медленно смещается с каждым ее вздохом. Это был его последний снимок мира. Тихий. Хрупкий. Бесконечно дорогой. Его пальцы в кармане сейчас, в вонючем бараке, непроизвольно сжались, пытаясь удержать призрак того лунного света. И не могли.

Внезапный, приглушенный гул снаружи, похожий на удар по огромному барабану, разорвал хрупкую пленку воспоминания. Сергей вздрогнул, отрывая взгляд от пуговицы. Барак, запах плесени и тушенки, лица новобранцев – всё вернулось с резкостью пинка. Лунный свет на плече Насти растворился в копоти. Но щит – тот самый, созданный из тепла чая, звука спиц и тиканья часов – остался. Он стал только тяжелее и острее.

Сергей медленно поднялся с койки.

– Щит готовьте, – сказал он уже совсем другим, металлическим голосом, глядя на Ковалева, Егорова и Семенова. – Пора.

Дмитрий вскочил следом, уже без тени шутки на лице.

– Ну что, Миша, – бросил он повару на прощание, – если живы вернемся – свари нам что-нибудь этакое, праздничное. С не третьей свежести. Михаил только кивнул, не в силах вымолвить слова.

Сергей, Дмитрий и трое молодых солдат двинулись к выходу. Проходя мимо, Сергей наступил на тот самый порванный ботинок. Раздался тихий хруст. Перламутровая пуговица рассыпалась в прах. Ему это показалось странно символичным. Что-то хрупкое и бесполезное было окончательно раздавлено тяжелой, неумолимой поступью того, что ждало их за дверью.

Дверь барака открылась не в темноту, а в густую, почти осязаемую тьму. Она впитала в себя все звуки, кроме приглушенного шороха сапог по утоптанной грязи и далекого, нервного рокота моторов где-то справа. Воздух больше не пах тушенкой и сыростью. Теперь это был холодный, колючий коктейль из сгоревшего металла, пороховой гари и той особой, сладковатой плесени, что стелилась по низинам, где лежали неубранные тела.

Сергей автоматически втянул носом воздух, анализируя направление ветра. Привычка.

– Следуйте за мной и Дмитрием, – тихо, но четко бросил он через плечо трем новичкам. – Не отрываться. Не светить. Даже сигарету. Сейчас уши и глаза у них – по всему фронту.

Они двинулись цепочкой, растворяясь в черной каше предрассветного часа. Тени вокруг уже оживали: вырисовывались угрюмые силуэты бронетехники, большей частью – знакомые отечественные модели, но сейчас бывшие «своими», а теперь – трофейные, с намалёванными крестами и жовто-блакитными нашивками на броне. Война сводила в бою некогда единые заводы и части. Царила лихорадочная, почти беззвучная деятельность. Тишина была обманчивой, натянутой как струна. Вот-вот она должна была лопнуть.

Сергей шел, чувствуя, как к его внутреннему обещанию – «Я вырвусь» – добавляется тяжелый, привычный груз ответственности. За себя. За Дмитрия. Теперь и за этих троих пацанов с еще не закаленными в бою душами. Его собственный щит – образ Насти – горел в груди холодным, но стойким огнем.

Они подошли к краю неглубокого оврага – условной стартовой позиции. Внизу копошились люди. Сергей сделал знак рукой – «приземляться». Один за другим они сползли по скользкому склону. И тут, в момент относительной укрытости, когда нужно было просто ждать команды, это случилось.

Сергей, проверяя затвор, взглянул на небо. Оно было грязно-серым, низким, без единой звезды. Но на самом краю горизонта, там, где чернели остовы сгоревших деревьев, он на миг увидел… проблеск. Не вспышку снаряда. Не отблеск далекого пожара. Это был чистый, белесый сгусток света, медленно погасший, будто кто-то на мгновение приоткрыл и закрыл заслонку в другой, слишком яркий мир. Свет был неестественно тихим и не оставлял после себя ни шлейфа, ни дыма.

– Ты это видел? – неожиданно спросил Ковалев, стоявший рядом. Голос его дрожал, но не от страха, а от изумления.

– Что? – переспросил Сергей, не отрывая взгляда от того места, где погасло видение.

– Вон там… Свет. Как будто… молния без грома. Или… -

– Или дальнобойный фонарь, – резко оборвал его Дмитрий, хмуро глядя в ту же сторону. – Фантазию включать не надо, студент. Тебе еще стрелять, а не на миражи глазеть. Это они подсвечивают себе цели. Всякая хрень в небе бывает.

Ковалев смущенно умолк. Но Сергей знал – это был не фонарь. Не ракета. Слишком чистый свет. Слишком тихий. По спине у него пробежал холодок, не имеющий ничего общего с сыростью оврага. Намек был брошен. Тонкий, как паутина, и такой же неосязаемый.

В эту секунду где-то сзади, из темноты, резко и властно прозвучал негромкий, но слышный всем голос по рации:

– «Беркутам», «Беркутам»! Готовность номер один! Время «Ч» через три минуты! Повторяю, время «Ч» через три!

Тишина лопнула. Не от грохота, а от этого голоса. От этого отсчета.

Сергей резко выдохнул. Все посторонние мысли, все видения, все воспоминания были сжаты в крошечную, твердую точку и убраны в самый дальний угол сознания. Остался только холодный расчет, знание местности, мышечная память и эта точка – как конечная координата всего маршрута. Домой.

Он посмотрел на новичков. Их лица в предрассветных сумерках казались масками.

– Щиты наизготовку, – повторил он свою метафору, и его голос прозвучал спокойно и почти металлически. – Три минуты тишины. Последние в вашей старой жизни. Дальше – ад огня. Помните: вы ползите не на смерть. Вы ползите сквозь него. Чтобы выйти по ту сторону. Поняли?

Егоров и Семенов кивнули, слишком резко. Ковалев сжал автомат так, что костяшки пальцев побелели, но тоже кивнул. Сергей стиснул приклад автомата. «Щит». Для него это слово навсегда сплелось с другим утром – хмурым, промозглым, с запахом мокрого асфальта и несделанного кофе.

Кофе они так и не успели. Утро раскололось на мелкие, абсурдные задачи… Повестка лежала на комоде. В ней не было высоких слов о долге. Были сухие строки о «защите территориальной целостности» и «контрнаступлении на курском направлении». Из кухни доносился шипящий голос радио: «…после внезапного прорыва украинских группировок в глубь области…». Настя резко выключила его. Не надо было напоминать, насколько далеко и быстро пришла война. Из-за стены доносились приглушенные рыдания соседки – ее сына забрали на тот же, курский, участок фронта двумя днями ранее. Этот плач был единственным правильным, человеческим звуком в этой выхолощенной суете. Настя молчала.

Она передвигалась по квартире как тень, точная и беззвучная. Ее лицо было странно гладким, будто все мускулы, отвечающие за эмоции, отключились, чтобы система не рухнула. Только глаза, эти зеленые озера, казались невыносимо глубокими и темными, как колодцы, куда ушла вся жизнь. Она брала его вещи, внимательно разглядывала, будто видя их впервые, и с пугающей аккуратностью укладывала в армейский рюкзак. Складывала носки. Свернула бритву в полотенце. Положила пачку его любимых сигарет, хотя он бросил год назад. Каждое движение было обдуманным ритуалом прощания с частью их общей жизни.

– Наст… – начал он.

– Молчи, – отрезала она тихо, не глядя. – Просто молчи.

Они ехали в военкомат в переполненной маршрутке. Народ вокруг вел себя по-разному: кто-то громко бахвалился, кто-то пялился в окно, кто-то, как Сергей, смотрел в одну точку, сжимая ручку сумки. Он держал ее руку. Она не отнимала, но и не сжимала в ответ. Ее ладонь была холодной и неподвижной, как у манекена.

У серого, обшарпанного здания военкомата уже клубилась толпа. Женщины, дети, мужики с сумками. Гул голосов, команды, плач. Здесь пахло пылью, потом и страхом. Их последние минуты растворились в этой толчее. Не было торжественных речей. Не было долгих взглядов. Всё случилось внезапно и буднично. Его имя крикнули из дверей. Пора.

Он развернулся к ней. И тут она сломалась. Не в истерику. Ее окаменелость треснула, и из трещины хлынула такая голая, беззащитная боль, что у него сердце в груди перевернулось. Она шагнула вперед, не обняла, а приникла лбом к его груди, в область под ключицей, будто пыталась спрятаться, вернуться внутрь, под защиту.

Её голос донесся глухо, сквозь ткань куртки, теплым влажным пятном:

– Не героем. Просто… просто вернись. Целиком. Слышишь?

Он хотел что-то сказать, но в горле стоял ком. Он только кивнул, прижав подбородок к ее макушке, вдыхая запах ее шампуня в последний раз.

Потом она отстранилась. Резко, словно отскакивая от раскаленного металла. И он увидел это. Ту самую боль в ее глазах, живую, пульсирующую, от которой он поклялся избавить её взгляд любой ценой, даже ценой собственной крови. Эта боль была теперь его компасом, его приговором и его долгом.

– Иди, – выдохнула она, и ее губы дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки. Получилась гримаса.

Он повернулся и пошел к дверям, не оглядываясь. Оглянуться – значит сломаться. Автобус, такой же серый, как небо, ждал с работающим двигателем. Он вошел внутрь, набитый такими же, как он, молчаливыми мужчинами. Уселся у окна.

И только тогда, когда автобус тронулся, он позволил себе взглянуть. Она стояла там, где он ее оставил. Небольшая, стройная фигурка в легкой куртке, с руками, бессильно опущенными по швам. Ее светлые волосы колыхал ветер. Он смотрел, как она уменьшается, превращается в куклу, в точку, в ничто. Автобус сделал поворот, и её больше не стало. Остался только мокрый асфальт, грязные стены домов и чувство, будто с твоей жизни резко, без предупреждения, выключили звук и цвет.

С этого момента и начался отсчет. Отсчет до этой грязи, этого оврага и этого гула, который вот-вот должен был разорвать мир на части. Сергей повернулся лицом к тому месту, откуда должен был начаться бой. Туда, где лежала тьма, густая и зловещая. Он почувствовал, как по телу разливается знакомое онемение, сменяющееся липким жаром. Не страх. Ярость. Тихая, сконцентрированная ярость человека, которого лишили покоя, дома, тепла и который теперь пришел, чтобы забрать свою цену.

Гул в наушниках оборвался. Вместо него прозвучала новая, резкая команда, вырвавшая его из прошлого с силой гранатного взрыва:

– «Беркутам»! В атаку! Вперед!

Три минуты тишины истекли. Щит из воспоминаний, любви и боли был поднят. Теперь им предстояло пробивать стену ада.

Где-то совсем близко, нарушая все мысли, щелкнул предохранитель. Потом еще один. Механизмы войны пришли в движение.

– ПОШЛИ! – прохрипел Сергей, уже не Легион, а просто человек, заряженный одной-единственной мыслью: вернуться и залечить эту боль в ее глазах. Он первым рванулся вперед, навстречу воющему свинцу, утаскивая за собой в пекло и новичков, и свою ярость, и образ зеленых глаз, полных слез, которых он так и не увидел.

Началось.

Глава вторая «В аду»

Началось.

Слово – и мир взорвался. Не плавно, а разом, будто чья-то рука рванула небо за край и обрушила вниз весь адский литейный цех. Звук. Это был не просто грохот. Это был рёв, раздираемый на слои: сухой, лающий треск своих автоматов над ухом, тяжёлые, глухие удары мин, приземляющихся где-то сзади, и пронзительный, воющий свист пуль, которые не летели, а ввинчивались в воздух, в землю, в плоть.

Свет. Темнота разорвалась в клочья ядовитыми вспышками. Короткие, ослепляющие огоньки выстрелов впереди. Долгие, багровые отсветы разрывов, на миг выхватывающие из тьмы искорёженный железный остов, фигуру застывшего в беге человека, брызги грязи.

Запах. Резкий, едкий порох. Горячая, разрытая земля. И поднимающаяся сквозь них, сладковато-приторная, тошнотворная нота – запах крови и смерти, ещё невидимой, но уже витающей над полем.

Сергей не бежал. Его тело, сжатое в тугую пружину, выстрелило вперёд само, увлекая за собой остальных. Ноги сами искали кочки, вмятины, любое понижение рельефа. Мозг отключился. Работали спинной мозг и опыт, вбитый в мышечную память месяцами такой же мясорубки.

– Не кучно! Интервал! – его собственный голос прорвался сквозь рёв, хриплый и чужой. – За мной! К переправе!

«Переправой» он мысленно назвал развалины сарая в двухстах метрах – первую точку, где можно было перевести дух.

Он падал за кочкой, давал короткую, слепую очередь в сторону вспышек, поднимался и снова рвал тело вперёд. Краем зрения видел, как мечутся тени новичков. Дмитрий, прикрывавший левый фланг, двигался увереннее, его фигура, низкая и широкая, мелькала в дыму.

И тут раздался не крик, а тонкий, надрывный вскрик, больше похожий на визг. Сергей обернулся. Семёнов, коренастый парень, замер на одном месте, смотря на свою левую руку, которая неестественно повисла, а из разорванного рукава уже сочилась и капала на снег тёмная, почти чёрная в этом свете жидкость. Лицо его было белым, глаза – круглыми от непонимания.

– Ранен! – заорал Егоров, пытаясь остановиться.

– Не останавливайся! – рявкнул Сергей, уже ползком добираясь до Семёнова. – Дмитрий! Прикрой!

Дмитрий ответил длинной очередью куда-то в темноту.

Сергей дотянулся до Семёнова, с силой швырнул его в неглубокую промоину и плюхнулся рядом. Пули защелкали по краю их укрытия.

– Где? – коротко спросил Сергей, уже роясь в разгрузке, пальцы на ощупь находили индивидуальный перевязочный пакет.

– Р-рука… – Семёнов заикался, его трясло. Он смотрел на разорванный рукав и тёмное, липкое пятно, расползающееся по ткани, с немым ужасом. – Как огнём обожгло…

Сергей, не теряя ни секунды, крепким рывком разорвал ткань выше локтя. Ранение было рваным, неглубоким – осколок или рикошет. Кость цела, пуля или крупный осколок прошли навылет. Артерия, к счастью, не задета, но кровь сочилась густо, смешиваясь с грязью.

– Везёт, новичок, – сквозь зубы процедил он, туго закручивая жгут. Семёнов вскрикнул от новой боли, но затем стиснул зубы. – Не смертельно. Но сегодня ты отвоевался.

Он быстрыми, точными движениями наложил плотную давящую повязку из пакета, зафиксировал её. Лицо Семёнова было землистым, капельки холодного пота стекали по вискам. Шок. Но сознание ясное – это главное.

– Слушай сюда, – Сергей пригнул его голову ниже, когда новая очередь прошла над ними. – Сиди тут, не шевелись. Как только мы отползём и огонь сместится за нами – ползи назад, к нашим. Кричи «Санитара!». Понял? Держись за рану. Не смотри на неё. Сам справишься?

Семёнов кивнул, с трудом глотая воздух. В его глазах был не только животный страх, но и жгучий стыд. Первая кровь. Его собственная. Теперь он навсегда будет знать её запах – медный, сладковатый, навязчивый. Это был жестокий, но необходимый рубеж.

– Прости… – прохрипел парень.

– Молчи. Экономь силы, – отрезал Сергей. Выполнив долг, он вернулся в состояние солдата. Его задача – выполнить приказ, а не нянчиться с ранеными, способными двигаться сами. – Дмитрий! Ковалев! Вперёд, к развалинам! На три… Два…