Ради тебя. Книга первая

Он встретился взглядом с Семёновым, кивнул ему – коротко, по-деловому – и рванул с места, давая длинную очередь в сторону ближайших вспышек, чтобы подавить огонь хоть на секунду. Дмитрий и Ковалев, как по пружине, сорвались вслед за ним. Они, низко пригнувшись, преодолели последние метры до спасительных развалин сарая, оставляя Семёнова в относительной безопасности промоины.

Тишина за кирпичной стеной была обманчивой. Она звенела в ушах, настоянная на гуле боя, доносившегося со всех сторон. Здесь, в развалинах сарая, пахло старым пожаром, пылью и теперь ещё – потом и пороховой гарью, въевшейся в их одежду.

Сергей быстро оценил обстановку. Поле осталось позади. Впереди – первые дома, точнее, то, что от них осталось. Пулемёт бил оттуда методично, длинными, исследующими очередями, прочёсывая подступы. Улица, которую предстояло пересечь, была убийственно открытой.

– Видишь? – Сергей ткнул пальцем в сторону двухэтажного здания с выбитыми окнами, откуда, судя по трассерам, и вёл огонь пулемётчик. – «Гвоздь». Пока он там, дальше не продвинемся. Дмитрий, с Егоровым – дымовые на ту сторону, в район вон той разбитой водонапорки. Отвлекаем внимание. Не лезьте на рожон, просто шумите.

Дмитрий кивнул, уже доставая из подсумка длинную, цилиндрическую гранату.

– Понял. Маним козла. А вы?

– Мы, – Сергей посмотрел на Ковалева, – пойдём справа, через огороды. Попробуем подобраться поближе. Засекай: через пять минут после первых выстрелов с вашей стороны начинаем движение.

– А если… – начал Егоров, но Дмитрий хлопнул его по каске.

– Если, – значит, молился плохо. Пошли, герой.

Они, согнувшись, побежали вдоль стены, растворяясь в сумерках и дыму. Сергей обернулся к Ковалеву. Парень по-прежнему был бледен, но дрожь в руках, казалось, утихла. В его взгляде читалась не паника, а лихорадочная концентрация.

– Готов? – спросил Сергей просто.

– Да, – коротко ответил Ковалев. В его голосе прозвучала твёрдость, которой не было полчаса назад. Шок начал переплавляться во что-то иное.

Их путь лежал через хаос прифронтового посёлка. Открытые пространства сменились лабиринтом из обгорелых заборов, покосившихся сараюшек и глубоких воронок, пахнущих сырой глиной и разложением. Они двигались перебежками, от укрытия к укрытию. Опасность теперь была не только спереди, но и с боков, и сверху. Каждый тёмный проём в стене, каждое окно без стёкол могло скрывать снайпера или наблюдателя.

Именно из такого окна второго этажа следующего дома и ударила короткая очередь.

Кирпичная крошка посыпалась с забора, за которым они только что укрылись. Сергей прижал Ковалева к земле.

– Сверху! Десять часов! – выдохнул он. – Видишь?

Ковалев, прижавшись щекой к холодной земле, кивнул. Его глаза сузились. Он снял с пояса гранату, внимательно посмотрел на дом, оценивая расстояние, угол.

– Дай прикрытие. Три очереди. После третьей – я, – сказал он тихо и так уверенно, что Сергей, не раздумывая, принял план.

Он высунулся из-за укрытия, выдавил короткую очередь в сторону окна. Ответный огонь заставил его пригнуться. Вторая очередь. Третья… В тот момент, когда вражеский стрелок должен был поднять голову для ответа, Ковалев резко встал в полный рост, словно пружина, долго сжатая в темноте, разжалась. Он не просто бросил гранату. Он метнул её, с чётким расчётом, под углом, чтобы та влетела прямо в оконный проём.

Раздался глухой, сдавленный взрыв внутри помещения. Осколки стекла и штукатурки вылетели на улицу. Огонь из окна прекратился.

Ковалев снова упал в грязь рядом с Сергеем, тяжело дыша. На его лице, впервые за этот день, мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение.

– Физик, блин, – хрипло усмехнулся Сергей, похлопывая его по плечу. – Молодец. Двигаемся дальше.

Именно тогда они услышали новый звук, пробивавшийся сквозь отдалённую канонаду. Не крик, не выстрел. А плач. Тонкий, детский, полный безотчётного ужаса.

Он доносился из-под земли, справа от тропы, из-под груды развалин, которая когда-то была чьим-то домом. Между бетонными плитами зиял чёрный провал – вход в погреб.

Сергей замер, сжимая автомат. Тактика кричала: Ловушка. Стандартный приём. Заманивают и бьют из укрытия. Инстинкт выживания приказывал бежать мимо. Но этот плач… Он буравил мозг, взывая не к солдату, а к тому человеку, который ещё не до конца умер внутри.

Он подполз ближе к провалу. Ковалев прикрывал его, ствол автомата метался между соседними руинами.

– Не высовывайся! – крикнул Сергей в чёрную пасть подвала. Плач на мгновение стих, сменившись всхлипами. – Кто там?

Из темноты, в щели между плитами, блеснула пара огромных, полных слёз глаз. Детские глаза.

– Мама… – прошептал тоненький голосок.

В Сергее что-то дрогнуло и сжалось в тугой, болезненный узел. Гнев, холодный и бездонный, поднялся из самой глубины. Он воевал не просто за Настю, не просто за абстрактную «родину». Он воевал за то, чтобы у этого ребёнка, забившегося в вонючий погреб, снова была мама. Чтобы его зелёные глаза не смотрели на мир с таким ужасом. Щит в его груди треснул, и сквозь трещину хлынула не только любовь, но и ярость. Ярость созидающая, та, что стремится не просто убить врага, а защитить то, что осталось человечного.

– Лежи тихо! – снова крикнул он, уже мягче. – Не вылезай! Скоро свои придут!

Он не мог сделать больше. Не мог спуститься, не мог забрать. Война. Он отполз от провала, встретившись взглядом с Ковалевым. В глазах молодого солдата он прочитал то же самое – смесь боли, бессилия и той самой новой, страшной решимости.

– Всё? – спросил Ковалев.

– Всё, – отрезал Сергей. – Наш приоритет – тот пулемёт. Пока он работает, сюда и санитары не пробьются. Пошли.

Они поползли дальше, оставив за спиной тихий плач в темноте. Но этот звук теперь навсегда стал частью их внутреннего пейзажа, ещё одним призраком, который будет преследовать их в тишине. Где-то впереди, со стороны водонапорки, раздались первые выстрелы Дмитрия и Егорова. Отвлекающая атака началась. Огонь основного пулемёта дрогнул, на мгновение сместившись в сторону шума.

– Наш выход, – сказал Сергей. И они, два солдата, заряженные теперь не только долгом, но и новой, жгучей ненавистью, рванули к последнему рубежу – к тому самому двухэтажному зданию, из которого лилась смерть.

Их путь лежал через узкий переулок, заваленный обломками кирпича и мебелью. Пулемётчик, увлечённый перестрелкой с Дмитрием, заметил их слишком поздно. Когда ствол начал разворачиваться в их сторону, они уже нырнули в подворотню соседнего с целью дома. Теперь они были в мёртвой зоне, под самыми стенами. Сергей, прислонившись к холодной штукатурке, жестом приказал Ковалеву замолчать и прислушался. Сверху, этажом выше, слышались грубые голоса, скрежет затвора, шаги. В здании был не один пулемётчик.

– План простой, – прошептал он, едва шевеля губами. – Ты остаёшься тут, у этого окна. Как только услышишь мою гранату внутри – начинай поливать лестницу и коридор на первом этаже длинными очередями. Не дай никому спуститься. Я пройду через подвал, там должен быть лаз в котельную, а из неё – в их тыл.

Ковалев кивнул, его пальцы белели на рукояти автомата. Он понимал. Он был ключом, заслонкой. Если он прозевает, Сергея отрежут и раздавят в тесноте подвала. Сергей, не теряя больше ни секунды, открыл покорёженную дверь в подпол и скрылся в темноте, пахнущей сыростью и мышами. Ковалев остался один. Шум боя снаружи был приглушён стенами, зато звуки изнутри дома обрели пугающую чёткость: топот сапог над головой, отрывистые команды на чужом языке, звук перекосившегося от жары пулемётного ствола. Он прижался к стене у разбитого окна, ствол направлен в тёмный проём коридора. Его мир сузился до этого коридора. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди, но руки были сильны. Он вспомнил слова Сергея о «щите». Вместо абстрактного образа перед ним встало лицо матери, склонившееся над книгой вечером, и та девочка с огромными глазами из погреба. Его щит состоял из тишины библиотек и будущего, которое он должен был защитить. Он был готов.

Внезапно сверху, прямо над ним, раздался оглушительный взрыв. Здание содрогнулось, с потолка посыпалась штукатурка. Голоса сменились криками. Сергей вышел на связь. И тут из темноты коридора на первом этаже, прямо навстречу Ковалеву, выскочила фигура. Молодой, испуганный вражеский солдат, вероятно, спускавшийся с верхнего этажа, чтобы понять, что происходит. Их глаза встретились на долю секунды – в обоих читался один и тот же животный ужас и решимость. Ковалев, как и учили, уже нажимал на спуск, но враг был быстрее. Не выстрелом. Действием.

Парень, видя ствол, направленный на него, с отчаянным воплем бросился вперёд, не стреляя, а пытаясь сбить Ковалева с ног. Они с грохотом сцепились, упали на пол, автоматы брякнули по сторонам. В тесной темноте коридора завязалась слепая, жестокая драка. Ковалев, худощавый интеллигент, боролся с яростью загнанного зверя, пытаясь достать нож. Враг, сильнее физически, душил его, бил головой о бетонный пол.

Раздался хлопок. Негромкий, приглушённый телами. Борьба прекратилась.

Вражеский солдат обмяк и затих, тёплая тяжесть, растекаясь по Ковалеву. Тот оттолкнул тело, с трудом поднялся на колени. В полумраке он увидел, что в его руке зажат трофейный пистолет, дымящийся у дула. Выстрел был инстинктивным, на ощупь, в упор. Он не помнил, как выхватил его. Ковалёв попытался встать, но вдруг почувствовал странную, обжигающую слабость в животе. Посмотрел вниз. На его гимнастёрке, чуть ниже грудной клетки, расползалось тёмное, мокрое пятно. Он даже не почувствовал того выстрела в суматохе. Пистолет в руке врага тоже стрелял.

Он отполз к стене, оставляя за собой кровавый след. Боль накрыла его волной – тупой, всепоглощающей. Не крика, а тихого изумления. Он прислонился к стене и посмотрел в разбитое окно, за которым клубился дым сражения. И в этот миг он увидел нечто странное. Сквозь копоть и пелену, над крышей соседнего дома, медленно, вопреки всем законам физики, проплыла белоснежная птица. Голубь. Или чайка. Совершенно чистая, будто её перья отталкивали всю грязь мира. Она сделала один круг, посмотрела в его сторону, и исчезла в дыму.

«Красиво…» – подумал Ковалев. И боль отступила, сменившись лёгкостью.

Именно в этот момент Сергей, услышавший выстрелы, выскочил из проема котельной, сметая на пути ошеломлённого пулемётчика. Он увидел сцену: убитый враг, и Ковалев, сидящий у стены с удивлённым, почти умиротворённым лицом, глядящим в пустое небо, и на этом лице – странный, чистый луч света откуда-то сверху.

– Нет! – хрипло крикнул Сергей, подскакивая к нему и падая на колени.

Ковалев медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было страха. Только глубокая, бездонная усталость и что-то ещё… понимание.

– Я… свой щит… нашёл, – с трудом выговорил он, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. – Скажите… маме… что я…

Он не договорил. Взгляд его остекленел, ушёл вглубь, за фиксированную точку где-то за пределами этого ада. Луч света на его лице погас, будто его и не было. Щит разбился.

Сергей застыл на мгновение, сжимая плечо уже бездыханного тела. А потом поднял голову. И в его глазах, в которых минуту назад горела ярость, что-то щёлкнуло. Ярость не исчезла. Она заморозилась. Стала абсолютно холодной, тихой, расчётливой. Он аккуратно положил Ковалева на пол, снял с его разгрузки все оставшиеся гранаты и магазины.

– «Депутат»! – его голос в рации был металлическим, без интонаций. – «Ковыль» убит. Меняю задачу. Держи их с фронта. Я иду на зачистку. Огонь на подавление не прекращать.

Где-то снаружи, услышав это, Дмитрий что-то крикнул в ответ, но его голос сорвался на мат. И в следующую секунду раздался его собственный сдавленный стон – осколок от близкого разрыва впился в мышцу бедра, будто раскалённый гвоздь. Но даже спотыкаясь от боли, Дмитрий не выпустил автомат продолжая вести бешеный ответный огонь, прикрывая теперь уже не атаку, а месть.

А Сергей исчез в глубине дома. Следующие несколько минут стали кошмаром для тех, кто там оставался. Он не геройствовал. Он работал. Как мясник, как хирург смерти. Граната в дверь. Короткая очередь в темноту. Перемещение. Ещё граната. Он не кричал, не звал. Он методично, холодно, с пугающей эффективностью уничтожал всё живое в здании, двигаясь на звук. Его «щит» теперь был не защитой, а оружием. Каждый выстрел был клятвой, каждый взрыв – обещанием Ковалеву и тем детям в погребе.

Когда здание окончательно затихло, и только треск пожаров нарушал тишину, он вышел на крыльцо, покрытый чужой кровью и копотью. Пулемёт молчал. Посёлок был взят. Санитары уже подбирали раненых, уносили хрипящего от боли Дмитрия. Бой был окончен.

Сергей, не чувствуя усталости, медленно спустился по ступеням и сел на подбитую гусеницу бронетранспортёра. Он выжил. Они победили. Он машинально полез в нагрудный карман, к своему щиту, к письму. Вытащил смятый, засаленный листок. На нём, поверх её аккуратного почерка, были теперь бурые, чёткие отпечатки – его пальцы были в крови Ковалева. Он смотрел на строки, но не видел слов. Перед глазами стояло лицо молодого солдата в момент умиротворённой смерти. Звучал его тихий голос: «Я свой щит нашёл».

Вернуться «целиком», как просила Настя, было уже невозможно. Какая-то часть его – та, что ещё верила в возможность простого возвращения, – осталась лежать на полу в том тёмном коридоре. То, что вышло из боя, было другим. Более тяжёлым. Более сломанным. Более опасным.

Сергей сидел на броне, отрешённо наблюдая за тем, как оживает улица после боя. Санитары с носилками, бойцы, строящие временную оборону, чадящие развалины. Его собственные руки медленно, будто против воли, чистили автомат. Механические движения помогали не думать.

И тут движение у того самого погреба привлекло его внимание. Двое бойцов из их же роты, Зайцев и Молчанов, осторожно, почти на цыпочках, подошли к чёрному провалу. Зайцев, коренастый сибиряк с лицом, изрезанным шрамами, неожиданно мягким голосом окликнул:

– Мальцы! Выходите! Свои!

Сперва была тишина. Потом из темноты послышался шорох, сдержанный плач. И показалась маленькая рука, цепляющаяся за край бетонной плиты. Зайцев быстро, но очень аккуратно, подхватил под мышки и вытащил на свет первого ребёнка – девочку лет шести, в грязном платьице, с лицом, испачканным в пыли и слезах. Она тут же вцепилась в его разгрузку, спрятав лицо. За ней вылез мальчик, чуть постарше, с огромными, полными немого ужаса глазами. Он молча смотрел на солдат, на разруху, и его нижняя губа мелко дрожала.

Сергей почувствовал, как в его окаменевшем от ярости сердце что-то дрогнуло. Слабый, тёплый луч. Живы. Хоть этих отгрохали. Бойцы улыбались, усталыми, но искренними улыбками. Зайцев одной рукой прижимал к себе девочку, другой доставал из кармана смятый шоколадный батончик.

– Вот, держи, орлица. Всё, теперь всё тихо.

И в этот момент, когда казалось, что маленькая драма завершилась если не счастьем, то спасением, из погреба донёсся тихий, но отчётливый голос Молчанова, который, видимо, спустился внутрь:

– Зак… Тут ещё один.

Голос его был странный – плоский, без интонации. Голос, которым констатируют факт, не желая верить в него.

Зайцев быстро передал девочку подбежавшему санитару и сам нырнул в провал. Наступила напряжённая пауза. Даже притихшие дети смотрели на чёрный квадрат входа. Сергею вдруг стало холодно, хотя он не двигался с места.

Через минуту они вышли. Сперва Молчанов, спиной вперёд. Потом Зайцев. Они несли на руках, как на носилках, третьего ребёнка. Мальчика. Лет десяти. Он был необычайно худ, лицо восковое, почти прозрачное. Большие, закрытые глаза с длинными ресницами. На его серой, поношенной кофте, чуть ниже ребер, красовалось небольшое, но роковое тёмное пятно, уже не свежее, а бурое, въевшееся в ткань. Одна его рука безвольно свисала, пальцы слегка касались земли.

Они молча положили тело на расчищенный участок асфальта. Молчанов накрыл его лицо своей плащ-палаткой, но не полностью – уголок ткани отогнулся, и луч угасающего солнца упал на половину детского лица, на тонкие, бледные губы.

Вся улица, казалось, замерла на мгновение. Звенящая тишина, нарушаемая только треском пожаров, стала вдруг невыносимой. Девочка, которую держал санитар, тихо всхлипнула и спрятала лицо у него в плече. Мальчик-подросток просто стоял, глядя на тело брата или друга, и по его грязным щекам медленно, одна за другой, потекли чистые, белые следы слёз.

Сергей видел, как сжались могучие кулаки Зайцева. Видел, как Молчанов резко отвернулся и, сделав несколько шагов в сторону, с силой пнул пустую консервную банку, которая с жалким лязгом улетела в груду битого кирпича.

А потом его взгляд вернулся к тому, что было под плащ-палаткой. К этой маленькой, хрупкой громаде несправедливости. Ребёнок умер не сегодня. Он умер от ранения, полученного, возможно, ещё вчера, медленно и мучительно, в темноте и холоде погреба, пока его товарищи по несчастью пытались его согреть и не знали, что делать. Умер, так и не дождавшись спасения, которое пришло слишком поздно.

Сергею показалось, что этот мальчик смотрит на него закрытыми глазами. И спрашивает тем же безмолвным вопросом, что и Ковалев. «За что?»

Тёплый луч в его груди погас, сменившись новой волной леденящего, бессильного гнева. Он спас живых. Но не спас этого. Его «щит» оказался недостаточно большим, недостаточно прочным. Война забирала не только его самого и его товарищей. Она выкашивала самое беззащитное, самое светлое, оставляя после себя вот это – тихий укор в лице ребёнка, который никогда больше не откроет глаз.

Он медленно поднялся с брони. Спина болела, в ушах стоял звон. Он свернул окровавленное письмо, сунул обратно в карман, рядом с новой, невидимой глыбой, засевшей глубоко в душе – осколком от разбитого щита товарища и тяжёлым камнем чужой, детской смерти.

Ад только начинался.

Глава третья «В тылу»

Запах. Он был первым, что встречал Настю на пороге госпиталя в шесть утра, и последним, что провожал в одиннадцать вечера. Не один запах, а густой, многослойный букет: резкий, режущий ноздри спирт; сладковато-приторный дух гноя и распада; едкая хлорка, которой тщетно пытались залить всё остальное; и под всем этим – вечный, въевшийся в стены аромат тушенки, пыли и человеческого пота. К этому нельзя было привыкнуть. Можно было только приглушить восприятие, сделать себя немного менее живой.

Городской госпиталь №107 располагался в здании бывшей школы. Парты вынесли, в кабинетах стояли впритык железные койки. Настя, начинала свой день в перевязочной. Утренний обход – это не просто «как самочувствие». Это ритуал осмотра ран на предмет гангрены, смена пропитавшихся за ночь бинтов, уколы обезболивающего, от которого у солдат туманились глаза, но хотя бы на пару часов отпускала невыносимая боль.

Руки её работали автоматически: быстрые, точные движения ножницами, щипцами, бинтами. Она научилась не видеть лица, а видеть рану. Ожог, осколочное отверстие, культя. Так было легче. Если смотреть в глаза – в эти молодые, старые, полные страдания или уже пустые глаза – можно было сойти с ума.

– Сестренка, легче уж отпилили бы, – хрипел молоденький сержантик, глядя, как она обрабатывает обрубок его ноги. Его звали Алексеем. Ему было девятнадцать.

– Молчи, – говорила Настя, не поднимая взгляда. – Будешь жить. С протезом – но будешь.

– Да кому я такой нужен? – всхлипывал он, отворачиваясь к стене.

Она резко, почти грубо, схватила его за подбородок и повернула лицо к себе. Её собственные глаза, зеленые и бездонно уставшие, горели холодным огнём.

– Ты жив. Это главное. Всё остальное – потом разберёшься. Понял?

Он, покорный, кивнул. Она была для них одновременно матерью, сестрой и строгим судьёй, который не позволял сдаться.

Но самой страшной была тихая смерть на руках. Когда рана, несмотря на все усилия, начинала побеждать. Когда из перевязки начинал исходить тот самый, непередаваемо-тошнотворный запах смерти – сладкий, тяжёлый, непобедимый. Когда глаза бойца, ещё вчера смотревшие с надеждой, становились мутными, а дыхание – прерывистым и клокочущим. Настя сидела тогда рядом, держала за руку, гладила по волосам, шептала что-то бессмысленное и утешительное. И чувствовала, как под её пальцами уходит жизнь. Каждая такая смерть оставляла в ней глубокую, невидимую трещину. Она не плакала. Она просто сжимала зубы и шла мыть руки. Снова и снова, до красноты.

Однажды, в вечернюю смену Насти, когда она как раз несла поднос с пустыми флаконами, увидела, как какой-то капитан, избегая глаз, передал конверт старшей сестре – Валентине Петровне, женщине лет сорока пяти с железной выправкой и сердцем, которое, как все знали, целиком принадлежало её мужу-танкисту.

Валентина взяла конверт. Рука не дрогнула. Она кивнула, развернулась и пошла в свой маленький кабинет-кладовку. Всё было как обычно. И, наверное, поэтому взрыв оказался таким оглушительным. Через минуту из-за двери донесся не крик, а тихий, животный вой, словно умирала не женщина, а загнанная волчица. Потом – грохот падающей мебели. Настя бросила поднос и побежала на звук.

Дверь в кабинет была распахнута. Валентина, обычно такая собранная, стояла у открытого настежь окна на третьем этаже. В руках она сжимала тот самый листок, лицо было искажено таким страданием, что его невозможно было узнать.

– Нет… нет, нет, нет… – повторяла она, тряся головой. – Не может быть…

Потом её взгляд упал на открытое окно, на темноту за ним. В её глазах что-то щёлкнуло. Безумие отчаяния.

– Валентина Петровна! – крикнула Настя, делая шаг вперёд.

Но женщина её не услышала. Она с дикой силой оттолкнулась от подоконника, чтобы броситься вниз. В этот миг в дверь влетел хирург Георгий, высокий, сутулый мужчина с вечно усталым лицом. Он не раздумывал. Длинными шагами преодолел расстояние и, как клешнёй, сжал Валентину за талию, буквально отрывая её от окна. Она билась в его руках, как бешеная птица в клетке.

– Пусти! Пусти меня, Георгий! Не держи! – голос её сорвался на визг. – Я не хочу жить! Не хочу без него! Не хочу!

– Молчи! – рявкнул хирург, и в его голосе была такая сила, что Валентина на секунду затихла. – Молчи! Ты что, с ума сошла? А дети? Твои двое? Кому ты их оставишь? Сирот в приёмник? Его память в грязь затопчешь таким прыжком?

Валентина зарыдала, беззвучно, сотрясаясь всем телом, беспомощно повиснув в его руках. Вся её железная воля обратилась в прах. Георгий осторожно, как ребёнка, усадил её на пол, прислонил к стене, вынул из её пальцев смятый листок и сунул в карман своего халата.

– Настя, – бросил он через плечо, – принеси ей успокоительного. И проводи домой. До конца смены я за старшую.

Настя кивнула, ещё не в силах вымолвить слово. Она видела смерть каждый день. Но это самоубийственное отчаяние живого человека было страшнее в десятки раз. Оно показывало, какая бездна горя скрыта за стенами этого госпиталя.

Она выполнила поручение Георгия: сделала Валентине укол сильного успокоительного, помогла ей добраться до дома, где две маленькие девочки-близняшки, не понимая, почему мама плачет и не может встать, обнимали её за колени, испуганно перешёптываясь. Возвращаясь в госпиталь по темным, пустынным улицам, Настя чувствовала себя выжатой и пустой. В ушах стоял тот самый тихий вой, а перед глазами – искажённое болью лицо и распахнутое окно в черноту.

Единственным спасением была работа – монотонные, не требующие дум действия. Она сменила халат, вымыла руки до красноты, ощущая, как горячая вода на секунду смывает не только грязь, но и липкий ужас. И, собрав волю в кулак, отправилась в палату для ходячих раздать вечерние лекарства.

Здесь, в этой палате, царила иная атмосфера. Боль была уже приглушённой, на первый план выходили скука, тоска по дому и то странное, нервозное веселье, которое возникает у людей, чудом вырвавшихся с того света. Именно здесь, среди тех, кто уже позволял себе думать о «после», и разворачивалась своя, мелодраматичная история. Лейтенант Виктор, раненный в плечо, поправлялся. Он был красив, самоуверен и откровенно скучал. Его внимание уже давно привлекала Настя – не измождённая, как многие санитарки, а сохранившая какую-то внутреннюю силу, строгую, отстранённую красоту и эти зелёные глаза, в которых, как ему казалось, он мог разжечь новый огонь.

Сначала это были комплименты.

– Сестра Настя, вы сегодня выглядите… как луч света в этом царстве тьмы.

Потом «случайные» прикосновения к руке, когда она ставила укол.

– У вас такие тёплые руки. Такие руки должны ласку дарить, а не боль.

Затем разговоры.

– Вы слишком молоды, чтобы хоронить себя здесь. После войны жизнь начнётся. Я, например, вернусь в институт. Архитектура – это искусство созидания. А вы? О чём мечтаете?

– О том, чтобы мой муж вернулся с войны живым, – отрезала Настя, даже не глядя на него.