Мормилай. Книга памяти

Я отстранился, поднимая лицо Агаты, нежно взяв за подбородок.

— Атраша. Ты — она! Я не могу пове…

— Алёша, никогда больше не говори это вслух! — прошептала Агата. — Я не она! Я твоя Агата, вот всё, что нужно кому бы то ни было знать. Я твоя Агата.

— Но я чувствую…

— Мы отражения, Алёша. Не стоит мнить себя богами.

— Но ведёте себя вы как чёртовы боги, — вдруг проговорил долго молчавший Раслав.

— Играете чужими судьбами, если надо, готовы отнять десяток жизней, — согласился Марик. — Как раз плюнуть…

— Ведь таков ваш план? — вступилась Сорина. — Подчинить всех и вся? А потом…

Голос женщины дрожал, она шла на нас, заламывая руки, глядя словно сумасшедшая.

— Да. Таков Великий план, — твёрдо сказал я, закрывая Агату собой. — Теперь вы все — такие же, как мы. Тёмные искры Лота и Атраши. Потомки властителей преисподней. Если кто-то из вас считает Мытею предателем, пусть выйдет вперёд прямо сейчас.

Повисло молчание. Наконец, вперёд шагнул Пётр.

— Я знал, что это плохо кончится. Но впереди была только тьма. Мне ничего не понятно из того, что вы говорите. Но я хочу понять. Я с вами, как и раньше! До конца!

— И я.

— И я.

— И я тоже.

— Да, уж, пошло оно всё в бездну, если отступать теперь, — хмыкнув, заявил Марик. — И я с вами. До конца.

Глава 5

Зло не отбрасывает тени на солнце, но оно намного более реально, чем многое.

Над чёрными полями тянулась едва различимая в полуденных лучах дымка испарений. Непривычная для марта жара казалась не благодатью небес, а сущим кошмаром. Местами земля лопалась сухими комьями, уже позабыв недавнее половодье. От горизонта к горизонту, распахивая поля поперечными линиями, трудились крестьяне. Одного взгляда хватило, чтобы понять — их слишком мало. Редкую цепь сторожили скучающие вдоль полей и ещё более редкие всадники — драгуны.

— Неужто всё настолько плохо? — проговорил Марик, поднеся ко лбу ладонь и вглядываясь в силуэты солдат.

— Стерегут земледельцев, чтобы не разбежались, — ответил Раслав, хмыкнув.

— Чёртово племя… — медленно протянул Пётр. — На тракте повсюду мертвецы, своры бродячих собак гуляют, а вы своих караулите, пускай трудятся!

Сорина, идущая рядом с ним, мрачно покачала головой, опустив взгляд.

— Лучше бы делом занялись, да переловили эту заразу, — тихо обронила она.

— И нас заодно, — согласился я.

На меня воззрились кто с непониманием, а кто с возмущением.

— У всего есть цена, — спокойно продолжил я, не останавливаясь. — Если подготовка к посевной не начнётся вовремя, будет голод. Погибнет ещё больше народу. Они всё правильно делают, крестьянам придётся тянуть это на себе, как в общем-то и всегда.

— Кто они? — спросил Пётр.

— Не важно, — ответил я. — Я бы поступил так же. Но подсластил пилюлю, сказав, мол, драгуны не вас караулят, чтобы не разбежались, а наоборот, стерегут, дабы вас кровососы в лес не перетаскали.

— И все довольны, — снова хмыкнул Раслав.

Завидев нас, один из драгунов развернул коня и медленно пустил животное к нам навстречу. Демонстративно достав из седельной сумки мушкет, он бережно уложил оружие поперёк седла, придерживая одной рукой. Меховая шапка драгуна была сдвинута набок, красный жупан расстёгнут на груди.

«Ни шлема, ни кирасы, — отметил я про себя. — Конечно, так никого не защищают. Значит, им известно, что угрозы нападения вампиров здесь нет. Интересно, отчего такая уверенность? Стерегут именно крестьян, чтоб не разбежались по лесам».

Поравнявшись с нами, драгун медленно проехал мимо, молча оглядывая людей, а затем, развернувшись, пустил коня шагом, сопровождая.

— Откуда бежите? — спросил он, украдкой поглядывая на женщин.

— Мы из разных мест, — уклончиво ответил я. — Дорога свела… Я уже не помню всех, с кем шёл, вёрст так десять назад двоих дружков схоронил.

— Упыри сцапали? — со знанием дела вопросил драгун.

— Ночью волки задрали.

— Ишь ты, — протянул солдат. — А точно не упыри?

— Упыри задрали мою жену двадцать вёрст назад, — заявил Пётр глухим бесстрастным голосом.

Драгун потемнел лицом, явно искренне сочувствуя утрате Петра, но не нашёлся, что сказать. Помолчав, он едва ли не извиняясь сообщил:

— За стены скорее всего не пустят… ежели токмо это… не заслать кому надо.

— Останемся в посадах, — равнодушно сказал я.

— Дворы переполнены, — с сомнением заметил драгун. — Никто не примет. Вокруг сплошная палаточная свалка, городским уже вот по сих, — он постучал ребром ладони по горлу, — пришлые.

— А может, ты и кому заслать подскажешь? — спросил я, догадываясь, к чему тот клонит.

— Для начала мне, — тотчас заулыбавшись, выпалил солдат, явно только этого и ждавший. — Так и сговоримся.

— Сколько?

— Вас семеро, значится… Гм… Семь сотен солёных!

— Да ты с ума сошёл! — вскипел Пётр. — Когда вокруг творится такое, драть последнее! И с кого?!

Драгун нахмурился, раздосадованный тем, что не получил желаемого сразу.

— И действительно, с кого? — тихо проговорил он, глянув через плечо, а затем махнул другому драгуну, который хоть и был за полверсты отсюда, но явно приглядывал за всем происходящим.

Его товарищ тотчас направил коня рысцой по направлению к нам. Оружие драгуна, говорившего с нами, с коленей перекочевало на плечо. Ситуация складывалась пренеприятнейшим образом.

— Погоди, нам надо посовещаться, — сказал я, примирительно поднимая руки.

— Ну, давай, — брякнул солдат. — Но, когда подъедет мой товарищ, цена удвоится.

— А, чёрт с тобой, — буркнул я, просовывая пальцы за голенище сапога.

Достав оттуда потемневший от дорожной пыли носовой платок, я развернул его. Там лежал один золотой. Глаза драгуна вспыхнули алчным блеском. Он тотчас обернулся и махнул своему приятелю. Тот остановился, привстав в стременах, а затем развернул коня и отправился обратно на свой пост.

«Проклятый спектакль, — подумал я. — У них всё разыграно, как по нотам. Пусть. Надеюсь, они подавятся этой монетой, лишь бы не обманули».

На нас то и дело посматривали крестьяне, изнывающие от палящего, так не свойственного привычно холодному марту солнца. Уставшие, уже обгорелые лица провожали нас взглядами. Драгун проехал с нами локтей пятьдесят, довольный заключённой сделкой, неспешно рассказывая об обстановке в Нутаре.

— Эт верно, что вы в посадах решили не вставать. Там сейчас зараза одна и енти… как их там эмпи… эпти… демии, короче! Больных много! Не надо туда. Ворота за стены днём закрыты, пускают только иностранных гонцов и посыльных дорожной компании «Солыцкий и сыновья».

— А продовольствие? — спросила Агата.

— Проверяют у ворот, — ответил он, хохотнув. — Да ещё и в присутствии инквизиции! Слыхали?! Как будто куриные яйца кого-то убивали! Ха-ха! Разве что тухлые!

Я вынужденно, но как мог искренне рассмеялся, понимая, что должен веселить это подобие защитника столько, сколько потребуется.

— Как же нам попасть внутрь? — отсмеявшись, спросил я.

— Так. Сегодня у нас что? Среда, значит… Гм. Четверг! Да, вам нужен четверг. В четверг в караулке к востоку от главных ворот будет дежурить мой шурин. Отдадите ему вот это. — Солдат протянул мне выуженную из-за пазухи деревянную курительную трубку.

Я покрутил в руках предмет. В целом ничего особенного, если не принимать в расчёт узор. Вещица имела метку с принадлежностью, любовно вырезанный вензель «Д».

— Д это?

— Довбор! Витольд Довбор — эт я! — сияя от самодовольства, поведал драгун.

— А как звать шурина?

— Павлуха звать. Ну, для вас Павел, ясдело. Он такой чернявый, нос сломан, и губа верхняя рассечена. Ох, и случай же это был, я те скажу! Сидели мы с ним под обстрелом, ещё во время первой русовской кампании. Я ему, стал быть, и говорю: надобно сгонять, сообщить, что нам уже бить нечем. Тут он башку изо рва, да и высунь, а там… Мать честная! Снаряд прямо ему в рыло летить!

— И что, убило? — устало осведомился я.

— Как убило? Кого убило? Он ж на воротах сейчас служит! Ты ку-ку, што ль?

— Значит, только ранило, — терпеливо продолжил я.

— И то, как сказать, ранило! Ха-ха! Ядро от земли скок да прям в него, а у него фальшион в руке! Ха-ха! Прямо в клинок долбануло, а тот ему ложным лезвием в рыло!

— Живут же люди, — хохотнув, подбодрил я солдата. — Повезло!

— Не повезло, а рука дюжая снаряд остановила! — грозно заметил солдат.

— Это да-а-а, — протянул я. — Значит в четверг, к востоку от главных ворот?

— Да, вход в бастион, но сранья. Сразу после полуночи постучись в караулку, там дверка такая узкая неприметная. Постучи и жди. Ежели сразу не открыли, не барабань! Погоди чутка, и снова тихо постучи.

— А если не отворят? — усомнился я.

— Да, как не отворят? Уплочено ж! — раздражённо ответил драгун, будто бы это рассеивало все сомнения.

— Что ж, добро! — кивнул я, натянув улыбку. — Спасибо тебе, Витольд Довбор!

— Да не за что, — отмахнулся тот, в который раз пробуя золотой на зуб.

Распрощавшись с солдатом, мы двинулись дальше по дороге. Встреченный вскоре второй драгун пропустил нас мимо, даже не одарив взглядом.

«Уплочено ж, — хмыкнул про себя я. — Хороши защитнички! Ох, и хороши!».

Агата осторожно коснулась моей ладони и на миг сжала её.

— Ты веришь ему? — прошептала она.

— К сожалению, да, — ответил я. — Он не просто случайно встреченный воришка, а на посту. Его легко будет найти снова в случае чего.

— Но в наши планы не входит гоняться за жуликами.

— И не придётся, его шурин впустит нас в город, я уверен.

— Как бы не оказаться в капкане, который захлопнулся, — посетовала Агата.

— Я тоже об этом думал, но пришёл к выводу, что там будет безопаснее. К тому же, нам нужен постоянный доступ к информации, ко множеству слухов. Крупный город — в самый раз.

Агата запустила пальцы во вьющиеся каштановые волосы, поправляя их. Заметив мой взгляд, она едва заметно улыбнулась.

— Никак к ним не привыкну. Когда появится возможность, я хочу их обстричь покороче.

— Не надо.

— Почему?

— Мне так нравится.

— А-а-а, вот оно что, — протянула Агата, притворно хмуря брови. — А то, что я теперь девочка помоложе, тебе, наверное, тоже нравится?

— Не говори ерунды, — хохотнул я, возвращая ей улыбку. — Это не важно.

— Нет. Важно, — сказала Агата, чуть подумав. — Я поняла, что это «мне» нравится. Понимаешь? Очень странное чувство. Я уже забыла ведь, когда себе нравилась.

— И очень зря, — отмахнулся я. — Ты выглядела роскошно, твоя…

— Так, не начинай, — тихо сказала Агата, шутливо пихнув меня в бок локтём. — Вот, взгляни. Эти руки, какая мягкая кожа. Я ведь ещё не мылась в этом теле. А кожа шелковистая, упругая. Мои прежние руки были вечно красными, кожа шелушилась. А её грудь? Потрогай!

— Прекрати, — прыснул я.

— Не хочешь? — прошипела Агата, веселясь в ответ. — Ладно, прости! Видно, мне было это нужно… Немного глупости и шалости. Эти дни такие напряжённые… Как и годы до них.

— Каково это? — вдруг спросил я.

— Застрять там, когда время тут словно встало? — догадалась Мытея.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Не знаю, как описать, — тихо прошептала Агата. — Сейчас кажется просто странным… Тогда… Милый, я не могу описать то, что было тогда. Для такого нет слов тут, под этим солнцем.

Агата приставила ко лбу ладонь, глядя в безоблачные небеса. Она улыбалась, не знаю чему, то ли лазури над головой, то ли каким-то приятным мыслям. Я словно мальчишка вцепился в одно лишь важное для меня слово — «милый». Она сказала милый. С момента возвращения Агаты из Амбраморкс мы совсем не говорили о нас, о том, что связывало нас раньше. Я не торопил её, понимая, что прошлая жизнь теперь только казалась непростой, теперь же она опаснее и сложнее во сто крат. И всё-таки на задворках сознания ещё жило сердце, пускай опустошённое, но которое не проклял некромант, не вырвала инквизиция, не отравил Дулкруд. То сердце страстно мечтало лишь об одном… И это вовсе не было властью и победой над врагами. Украдкой поглядывая за тем, как Агата наклоняется, чтобы сорвать подснежник, или смахивает со лба непослушную прядь, я думал о том, как однажды сорву с неё одежду. Она вдруг поймала мой взгляд. По-видимому, он был уж очень красноречив.

— Держи себя в руках, проклятый, — кокетливо промурлыкала она, заливаясь краской.

«Значит, и ты ко мне не остыла», — подумал я, снова становясь глупым мальчишкой.

Вскоре поля сменились подворьями. Вдоль заборов стояли наспех сооружённые навесы. Там горели костры, грелись бурлящие котелки. Похлёбка — лучший друг всякого в голод. Скидай в воду всё, что нашёл, и вываривай, пока не распадётся на слои. Хватит на всех. Не так уж вкусно, зато желудок обманет.

«Хорошо, что нам не надо есть, — подумал я, найдя собственную мысль глупой. — Нет худа без добра, хоть и добра здесь никакого нет».

Посады тянулись не на одну версту. Поначалу нас оглядывали, но без особого интереса и то лишь по первой, а оттого мы быстро смешались с толпой. Публика была столь разношёрстной, что скоро я понял — сюда бежали все не только с окрестных сёл, но и со всего региона.

«Значит ли это, что иные города пали? Возможно ли такое?».

Ближе к вечеру мы достигли главных ворот Нутара, после чего двинулись на восток вдоль стен. Сам город стоял на слиянии двух рек — Волны и Мольбы. Центральные ворота возвышались на насыпном полуострове, соединяясь с противоположным берегом подвесным мостом в самом узком месте Волны. Искомый бастион возвышался над узкой полоской гати. В сущности, никаких ворот там не было, да и быть не могло, тут едва ли проезжала одна телега. Оказавшись перед крошечной дверью в каменный бастион, я тотчас понял — это вообще не было задумано как вход.

«Скорее всего, здесь был тоннель, прорытый под земляным валом для скрытых вылазок, но река подмыла берега, а насыпь своевременно не восстановили, — размышлял я, неосознанно возвращаясь к прошлому командира сапёрного полка псковичан. — Вот так и проигрываются осады! Отдать бы под суд того, кто здесь руководит обороной!».

До полуночи ещё было далеко, а потому мы заняли место неподалёку от двери, усевшись прямо на землю. Надо сказать, что кроме нас здесь находились ещё две группы беженцев. Семья, состоящая из отца, матери и двух дочерей, неприязненно косилась на нас, всполошившись появлением такой «толпы». Одной из девочек было лет пять. Светло-русые да голубые глазки.

«Прям как мои… — подумал я, тотчас ужаснувшись простому, но горькому факту, — я не смог сходу вспомнить имена дочерей. — А сколько им сейчас?».

Мне стало больно, а потому я заставил себя выбросить этот вопрос прочь. И хоть мозг уже дал ответ, я запретил сознанию его принимать.

«Не помню, — сказал я себе. — Давно это было. Да и не со мной».

Вторая девочка казалась постарше. Во всяком случае, она держалась иначе. Ей хватило наглости выдержать мой взгляд, я даже прочёл в нём некий, пусть ещё и слишком детский, но вызов.

«Вы только поглядите, — хмыкнул я про себя. — Осторожнее, дитя. В мире много хищников. Особенно теперь».

Отец с матерью заметили, что я на них пялюсь, и пересели, закрывая собою детей. Отец зачем-то начал демонстративно прочищать пистолет.

«Сейчас со стены тебе на голову что-нибудь скинут, идиот», — подумал я, но не стал ему ничего говорить.

Вторая группа состояла лишь из трёх женщин. Серо-бурые хитоны с капюшонами, простые верёвочные пояса. Им было лет по тридцать, может, сорок. Морщинистые лица с сухой кожей, загорелые, почти смуглые.

«Послушницы Эвт, — догадался я. — И тоже через чёрный вход, за мзду?! Вот это номер… Поверить не могу!».

Поразмыслив, я понял, что это не укладывается у меня в голове. Ну не могли монашки заплатить взятку, да ещё и столь бесстыжую по своему размеру, чтобы проникнуть в город. Махнув своим, чтобы не шли за мной, я поднялся с земли, подойдя к ним.

— Прошу простить моё вторжение, дамы. Могу я задать вам пару вопросов?

На меня уставились три пары почти тёмных глаз. Они молчали, изучая моё лицо. Наконец, одна из них, чей взгляд был значительно острее и суровее прочих, заговорила.

— Доброго дня, путник, и да прибудет с тобой благословение милостивой Эвт.

— И вам того же, сударыни, — сдержанно отозвался я.

— Садись же, в ногах правды нет, — проговорила она, деланно улыбаясь.

«Ряженые, — тотчас догадался я, едва услышав последние слова. — Хотят попасть внутрь, запудрив мозги страже».

— Полагаю, я уже знаю ответы на свои вопросы, — ухмыльнувшись, заявил я. — Доброй ночи.

Меня провожали напряжёнными и злыми взглядами, но я лишь стрельнул глазами в ответ, обернувшись на полпути. Пусть злятся, им ещё повезёт, если сегодня никто их не отхлещет плетьми в назидание другим. Вернувшись к своим, я сел рядом с Агатой. Пётр и Раслав собрали добрую пригоршню щепок, из которых соорудили крошечный костёр. Робкое трясущееся пламя жадно перемалывало берёзовую кору, подрагивая на ветру. Первой мыслью было погасить костёр, дабы не раздражать стражу. Но я запретил себе это.

«Подумаешь, крохотный огонёк. Сколько таких горит по окрестностям в посадах? А они соскучились по огню. По настоящему, а не призрачному, не тому, что сжигал их души. Пусть радуются».

Мы молча взирали на пламя, ожидая, пока сменится караул. Поначалу говорить не хотелось, хоть мы и без того не привыкли обсуждать что-то кроме дела. Однако отчего-то именно сегодня я почувствовал желание узнать что-то о них. Их судьбах, прошлом, а может и настоящем.

«Подумать только, — размышлял я. — Мы с Агатой ввергли не десятки и даже не сотни душ в смертельно опасную игру. Наши действия были истеричны, опрометчивы, жестоки. Мы боролись за спасение одних, но подставили под удар других. И всё же не все из них лишь пешки. Я должен узнать тех, кто идёт за мной, с кем мне вскоре придётся вместе воевать».

— Пётр, — проговорил я тихо, так чтобы не слышал никто за пределами нашего костра.

— Да? — с готовностью к приказам отозвался он.

— Кем ты был до того, как тебя сделали мормилаем?

На миг он задумался, то ли решая, стоит ли посвящать меня в истину, то ли и вправду припоминая, отодвигая прочь занавес из тяжёлых воспоминаний.

— Купцом. Я держал два корабля на берегах Силува.

— И за что тебя прокляли?

— Хорошо торговал, — ответил он, зло улыбнувшись.

— Понимаю, — хмыкнул я.

— Но зачем? — подала голос Анка.

Пётр взлохматил чёлку, запустив в неё пятерню. Слова давались ему с трудом, но он всё равно говорил. Я вдруг понял, что он очень хотел, и к тому же давно, выговориться.

— Одна тварь, не важно, как его звали, мне завидовал пятнадцать долбанных лет. Сперва сам сватался к моим дочерям, затем хотел выдать свою дочку за моего сына. Да только вот я не собирался родниться с заразой!

— Что он сделал? — жестоко, но прямо спросил я, чувствуя, что он готов признаться, а значит, скинуть хоть толику тяжести с души.

— Убил меня. Затем привёл некроманта и подчинил. Они сказали всем, что я принял обет молчания.

— Боже мой, сказал бы я, если бы не знал, что все они мертвы, — мрачно заметил я. — Неужели в этот бред можно верить? Нет-нет да и кто-нибудь вдруг теряет голос, но никому и никогда не дела! Ведь это так буднично!

— Ты не прав, Алексей, — тихо проговорил Раслав. — Такое случается и правда не часто. А когда случается, люди не думают, так ли это или человека сковали проклятием… Ведь иначе, что выходит? Надобно идти к инквизиторам, давать показания. А ежели там будет не тот человек? Ну, то бишь купленный. Тогда что? Ты следующий, вот что. Потому и молчат.

— И всё же, что было потом? — сказал я, возвращаясь к истории Петра.

— Переписали все мои договоры, потом корабли, отдавая приказы, которые мне приходилось молчаливо выполнять. Я только кричал от боли, но услышать было некому. А мою семью пускали по миру на моих же глазах. Ему доставляло особого удовольствия заставлять меня смотреть, как жизнь и надежда умирает в моих глазах. При мне же он овладел моей младшей дочерью. Это уже было потом, когда всё продали, когда всё было кончено, и некому было заступиться.

Над миром мягко разливались сумерки. Слова проклятого становились тише, хоть нам и не было нужды слушать его ушами. Мы могли переговариваться мысленно, но всё равно делали это по-старому, наслаждаясь обычной человеческой речью. Я чувствовал, как тьма берёт власть над миром. Меня пленительно тянуло воспользоваться её властью, отпустить сознание, отправившись в астральное путешествие тёмным зрением, но приходилось медлить.

«Не время, — говорил я себе. — Сейчас очень важный момент. Я хочу знать о них всё».

— Что случилось с тобой, Сорина? — заговорил я, выдержав паузу после рассказа Петра.

На меня уставились дымчато-серебристые глаза. В них не было злости от того, что кто-то вторгался в святая святых души. Она с интересом искала ответы в моих, и это было честно.

— Леди Сорина Акенкурская, — скрежеща сталью в голосе, заявила она.

— Знакомая фамилия, — подумав, заметил я. — Бартоз, случайно не…

— Мой дед, — кивнула она.

— Славный рыцарь.

— Может быть. Не знаю. Я его почти не помню.

— Значит, ты знатных кровей, — присвистнул Марик.

— Была когда-то, — слабо улыбнулась Сорина. — Но меня предала собственная сестра.

Мы молчали. Проклятая протянула к крошечному пламени костерка ладонь, коснувшись языка огня кончиками пальцев, будто хотела удостовериться, что происходящее не сон, не грёзы.