Мормилай. Книга памяти

— Давно идёте? — как бы невзначай бросил я, когда Якоб вновь оказался неподалёку.

— Кто как… — неопределённо ответил он.

— Мы следовали из Крампора и не слышали последних новостей, — вновь закинул удочку я. — Что там на границе с Халивией?

— А хрен его, — грубо обронил Якоб, сплюнув под ноги. — Мне чё, есть дело до чужих бед? Своих хватает.

Какая-то нужда заставила их всех, побросав имущество, бежать. Вдруг позади раздался истошный женский крик. Я обернулся, но не сразу смог разглядеть её. Она ревела, как ненормальная, завывая нечеловеческим голосом. От отчаяния и ужаса, что звенел в нежданном вопле, у меня по телу пробежала дрожь. Дёрнувшись на звук, я тотчас остановился. Чья-то крепкая рука схватила моё предплечье. Якоб Берут только хмуро покачал головой, мотнув подбородком к голове колонны.

— Разберутся, — обронил он и спустя мгновение добавил. — Нельзя мужикам к ней… Бабы угомонят. Мужика, ежели видит, только хуже будет.

Я мельком глянул назад, заметив, что Агата бросилась на крик.

— Что с ней сделали? — быстро спросил я, понимая, что это отличный момент добиться интересующих меня ответов.

— С самой ей ничего, она токмо чувств лишилась, когда упыри в дом нагрянули. Один мужа еёного освежевал, а второй двоих детей погрыз. Саму барыню прислуга спасла, они там с ней и ручкаются.

— Откуда они взялись?

— Кто? Баба и слуги?

— Да нет же… Как ты сказал? Упыри.

— Кабы знал, был бы инквизитором, — хохотнув, заметил Якоб, но тотчас вновь посерьёзнел. — Откеда гришь ты будешь?

— Из Крампора.

— И чё у вас там спокойно?

— Да, вроде… — рассеянно протянул я. — Говорят, правда, монастырь Эвт горел, но я сам того не видел. Может, слухи…

— Не-е-е-ет. Точняк тебе говорю, это не слухи! Значит, и там проявились, едрит твою кочерыжку.

— Кто проявился? — спросил я, уже начиная смутно догадываться.

— Кровососы, — буркнул Якоб, при этом слегка подёрнув плечами.

— Да не может быть, — деланно изумился я. — Святые отцы бы не допустили…

— Ага. А монастырь сгорел сам, да? Вам может и повезло, что раньше свалили, чем началось. Да и карету твою-то упёрли не зазря, поди? Эт не разбойники, я так смекаю… Бедолаги ополоумевшие.

— Скажешь тоже, бедолаги. Они людей убили, нас на смерть посреди тракта бросили. Да и нас бы убили, если бы мы не сбежали.

— Ой, да нужны вы кому больно, — поморщившись, проговорил Якоб. — Сейчас у всех одно на уме, как бы половчей да поскорей добраться к Авашре.

— Так, ведь правильно же, — поддакнул я.

— Ага… Правильно, он грит… Кто нас туда пустит, коль полстраны к святому престолу драпанёт, а?

— Но ты же идёшь, — возразил я.

— Иду, а чё бы и не идти? Выбора-то нема!

Мне давно надоел разговор с этим грубым и не словоохотливым человеком. Однако всё же кое-что из этого диалога удалось почерпнуть. Я отстал от Якоба и, поравнявшись с Агатой, осторожно сжал её ладонь, призывая слушать.

— Ты понимаешь, что происходит? — шепнул я.

— В общих чертах, — ответила Мытея. — Людей выгнали из городов вампиры!

— Не находишь, что это странно? В городе проще защититься, чем на открытом пространстве. И ведь там инквизиция! Почему они бегут из безопасных стен навстречу верной смерти?

— Ты неправ, — прошептала Агата. — Говорят, две ночи назад вампиры устроили резню в нескольких городах. Говорят, об их существовании никто и не знал, все думали — сказки!

— Но сказки пришли в дома, рвать и убивать, — заметил я.

— Да. И первыми получили именно церковники. Та женщина… что кричала… Я смогла её успокоить и заставить заснуть. Она ненадолго пришла в себя и поведала, что церкви Эвт горят. На улицах повсюду трупы священников и тех, кто послушничал при них в ополчении. Она сказала…

Агата замолчала, осторожно глянув по сторонам, чтобы удостовериться, что нас не слышат.

— Она сказала, что повсюду были страшные чудища, едва ли похожие на людей. Крылатые, зубастые, а с ними загоняли несчастных чёрные тени.

— Чёрные тени? — переспросил я.

— Да, — надломленным голосом объявила Агата. — Тёмные искры, неистовые духи.

Мы замолчали. Дождь перестал нас терзать, и вода мало-помалу впитывалась в землю. Редколесье почти сменили луга. Деревья встречались всё реже и реже. Мне вдруг попались на глаза подснежники, растущие на обочине. Я бы и не заметил их, если бы уровень воды не опустился. Так и не успевшие распуститься бутоны сгнили. Тщедушные, тоненькие стебли, спутавшись, лежали вповалку, примятые потоком уже исчезнувшего ручья. Агата тоже увидела мёртвые цветы. Её и без того печальное выражение лица стало скорбным.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — проговорил я, не дожидаясь, пока Агата сама признается. — Тёмные искры, что следовали за вампирами, — не твои подопечные.

— Откуда тебе знать?

— В городах, где я бывал, тёмных душ хватало задолго до нашего восстания. Инквизиция на них охотилась, вытравливала, как заразу, хотя большинство из них жили среди людей, не причиняя зла. Я думаю, когда появились вампиры, тёмные примкнули к ним в желании отомстить инквизиторам. Око за око!

— Но люди говорят, что досталось всем…

— Иначе не бывает, — хмуро заметил я. — Начинали с одних, но затем пьяная от крови толпа карателей не может остановиться!

— Но вампиры… — шепнула Агата.

— А вот это точно мы, — кивнул я. — Некромант превращается в вампира, если был нарушен нерушимый обет. Его искра искажает плоть носителя, коверкая саму суть естества, извращая сознание. С той поры им движет лишь жажда — он должен найти мормилая, который предал хозяина, и выпить его кровь. Я читал, что жажда снедает его, причиняя чудовищную боль.

— Ал… — Агата осеклась, едва не назвав меня настоящим именем вслух. — Муж мой Людвиг, — проговорила она, и я вдруг заметил, что скорбь и страх на миг сменились кокетством и игрой. — Как же так сталось, что сразу столько некромантов нарушили нерушимый обет?

Нас никто не мог слышать, мы говорили очень тихо, а спереди и позади окружали верные Агате мормилаи из нашей группы, но всё же предосторожность не была излишней. Я заговорил вновь очень тихо.

— Когда мы восстали, освободив мормилаев из плена, те из них, кто ещё был на службе хозяев, у кого осталось тело в Прималвер, вышли из подчинения. Души покинули связанные тела. Это значит, контракты с этого момента нарушены. Ты понимаешь, милая? Это десятки некромантов, ставших вампирами! Мы собирались убить их всех, но само наше восстание положило конец правлению тех из них, под чьей волей в настоящее время томились мормилаи, кто имел действующие контракты.

— Это существенно приблизило нашу цель, — задумчиво протянула Агата.

— Но создало ещё больше проблем, — заметил я.

— Церковь встанет на дыбы, — согласилась Мытея.

— И будет лютовать почище прежнего, — кивнул я. — Но плохо и другое. Нас будут искать одурманенные жаждой вампиры, а мы разделились…

Агата потемнела лицом. Её скулы заострились, а взгляд едва не метал молнии.

— Это плохо, но все, вернувшиеся со мной, сами избрали этот путь. И они не беспомощные птенцы. Каждый, кто смог выжить в Амбраморкс, стоит десятка инквизиторов. И всё же, мы виноваты… перед ними, — Агата мотнула подбородком, указывая на вереницу людей перед нами. — По нашей вине они потеряли дома и близких.

— Мы не могли знать и половины законов мироздания, исковерканного предательницей и убийцей — Эвт! — возразил я. — По её вине и её воле творится и это, и то, что ещё грядёт!

— Может, и так, — задумчиво протянула Агата, прикрыв глаза. — Может, и так.

На этом разговор прервался. Женщина позади снова начала кричать, так ненадолго забывшись тяжёлым сном, и Агата отправилась её успокаивать. Вскоре на пути попалась захолустная деревушка. Совсем крохотная, на четыре дома, она расположилась неподалёку от тракта, между полем и небольшим озером. Вереница людей тянулась мимо, но кто-то отделялся от общей массы, дабы заглянуть к сельчанам в поисках съестного.

— Надо тоже зайти, — сказал я, когда мы поравнялись с деревушкой.

— Нам не нужна пища, — тихо возразила Агата.

— Не за этим. Что-то мне не нравится, не могу понять, что. У меня плохие предчувствия.

— Тогда идём.

Когда дошли до первого же дома, я понял, в чём дело. Конечно же, это не было предчувствием. То был опыт военного, который безошибочно подсказал, что в деревне горе. Обычное человеческое горе, какое случается на войне среди простого люда, оказавшегося на пути фуражиров чужой армии, с той лишь разницей, что вместо вражеской армии мимо брели ещё вчерашние земляки, нынче ставшие хуже воров и злее любого противника.

Деревеньку замыкал в кольцо невысокий плетень. Первый же встреченный дом наполовину сгорел. Его совсем недавно потушили, и от брёвен ещё тянулся пар. Ставни и дверь были сорваны и тут же разломаны на дрова. Несколько кострищ ещё теплились. Рядом валялись обглоданные и чёрные кости, на вид небольшого поросёнка, наверное, отобранного у местных. Во дворе валялись обрывки одежды, опрокинутый на бок сундук, выпотрошенный, словно рыба. Прочие дома выглядели не лучше. Повсюду бродили задумчивые и молчаливые стервятники из числа наших спутников поневоле. Я замер, насилу перебарывая желание перебить всех и каждого, кто сворачивал к несчастной семье, обездоленной в одночасье. Пройдясь между домами, я остановился у самого большого строения. Что-то в нём было не так, словно шлейф от обрушенного на деревню горя тянулся именно из этого места.

Обойдя здание со всех сторон, я обнаружил дверцу в погреб. Она не была заперта. Дёрнув на себя, я тотчас уловил ещё робкий, но отчётливый запах разложения. Сапоги понесли меня по ступеням вниз. Было темно, но мне и не требовался огонь. Я прошёл мимо разорённой кладовой и остановился перед массивной дверью, ведущей на уровень ниже, в помещение, где хранили лёд. Рука дёрнула на себя ручку, а разум застыл в ожидании. Всё оказалось именно так, как я и предполагал. Посреди крошечного подвала размерами полсажени на сажень лежала груда тел: старики, мужчины, женщины, трое подростков. Пятнадцать человек. Я медленно затворил дверь, а затем вернулся наружу.

— Что там? — спросила Агата, и так всё прочитав в моих глазах.

— Местные, — буркнул я, продолжая изучать деревню.

Взгляд зацепился за распахнутые ворота овина. Приблизившись, я принюхался. Мертвенный смрад не тронул этого строения, но здесь было что-то иное. Чуткого уха мормилая в опускающихся на мир сумерках достигло прерывистое, подавляемое страхом дыхание. Выйдя на улицу, я заметил, что пока бродил среди разграбленной деревни, караван прошёл мимо. Последние мародёры, не солоно хлебавши, уходили прочь. Тогда я подозвал Агату и вместе с ней вернулся в овин. Это был трудолюбивый род. Сена оставалась ещё с лихвой до конца зимы и даже с запасом. Под потолком засохшими вениками свисали охапки луговых трав и цветов. На полу валялись перевёрнутые лохани для кормления скотины, поломанные оглобли от саней, конечно же, украденных.

— Выходите, — сказал я громко. — Мы вас не тронем, а попытаемся помочь.

Агата вопросительно покосилась на меня в опустившейся тишине, а затем устремила взгляд туда, куда смотрел я. В углу овина копна сена слегка похрустывала время от времени.

— Идите сюда, солнышки, — мягко и ласково проговорила Агата. — Мы поможем вам, обогреем и защитим.

Агата глядела в угол, не отрываясь. От неё и вправду исходили волны тепла и благодати, словно женщина не на словах, а делом могла что-то исправить в жизни несчастных сирот. Наконец, из укрытия показался маленький мальчик. Ему оказалось лет шесть, не больше. Следом, нехотя и трясясь, как от лихорадки, появилась сестра. На вид она была почти взрослой, но по детскому личику я понял, что это далеко не так. Лет двенадцать. Подол её платья ниже живота был окровавлен. Девочка смотрела на меня… мужчину с затаённым страхом, её губы дрожали, а тоненькие ручки бессильно теребили косичку.

«Вот тебе и земляки, — подумал я, наблюдая за трясущимся от ужаса изнасилованным ребёнком. — Вот тебе и беженцы».

— Я оставлю вас, — сказал я, обращаясь к Агате. — Впереди ночь. Спешить уже некуда. Заночуй с ними, а мы будем охранять деревню.

— Хорошо, — тотчас согласилась Мытея.

Выйдя во двор, я подозвал к себе остальных проклятых.

— Анка и Сорина, — обратился я к женщинам. — Идите в тот дом, наведите там порядок. Уберите грязь, соберите осколки посуды. В общем, разберётесь.

Женщины кивнули и удалились.

— Пётр, Раслав, Марик, будете сторожить во дворе всю ночь. Если кто-то ещё попытается войти в деревню, гоните. Что-то скажут против, набейте морду.

— А ежели оружные?

— Вы тоже не голые, — возразил я. — Маскарад можно кончать. Всем достать оружие.

Дождавшись утвердительного ответа, я направился в погреб с мертвецами. Близилась ночь. Мои чувства обострялись, а чутьё некроманта щекотало ноздри. Покойники в подвале мерещились во тьме даже сквозь стены. Когда я снова открыл дверь, где неизвестные гады устроили братскую могилу, скидав трупы убиенных селян, то тела показались мне светящимися. Призрачное мерцание манило, призывно шепча запретные слова. Войдя внутрь, я плотно запер за собой дверь, подперев её доской и булыжником. Давно застывшее сердце будто ожило, хищно и неистово застучав в грудной клетке. Рот наполнился слюной, а руки нетерпимо чесались. Я знал, зачем пришёл и не мог себе врать. Я хотел этого. Всё было решено, едва я увидел сирот живыми.

— Будь проклят я и весь этот уродливый мир, — прошептал я и начал ритуал.

Глава 3

Многие ужасы и отвратительные поступки свершаются из псевдодоброты. Она же — худшая из лжи, где за кажущейся доброжелательностью всегда стоит лишь расчёт и равнодушие.

Земля под ногами трескалась, то и дело обнажая дрожащие артерии из магмы, поднимающейся сквозь кипящие недра на поверхность. Чёрное солнце, никогда не дававшее тепла, а лишь призрачное и тусклое, наполненное тленом свечение, теперь походило на раскалённый кусок металла. Багрово-красное, дрожащее в нагретом воздухе, оно готово было взорваться в любой момент, погребая под жидким металлом несуществующую вселенную и планету.

Низкий и тяжёлый утробный рокот пронзил пространство. Колючий и горький воздух скрадывал звук, поглощая его в объятия дыма, который тянулся от сотен и тысяч пожарищ. Я не чувствовал себя, не ощущал, пребывая в эфемерном бестелесном состоянии на грани яви и реальности. Раскат грома, донёсшийся из ультрамариновой воронки, заменявшей небо, сотряс, казалось, саму основу этого мира. Взвыли от боли вековые камни, раскалываясь в прах на мельчайшие частицы, что уносил прочь бушующий ветер. Новая волна рокота, звучавшего в отдалении, показалась мне отчаянным воплем.

«Он зовёт кого-то, — подумал я. — Почти плачет».

«Он в ярости», — шепнул чей-то лишённый эмоций и обезличенный голос.

«Он ранен», — подсказал некто другой, такой же бесцветный и безразличный.

«Он умирает», — заключил третий голос, в котором я с удивлением узнал себя.

Копоть разъедала несуществующие глаза, призрачные руки беспомощно поднимались и опускались, не в силах закрыться от потоков горячего ветра. Я продирался сквозь кусачий и кислый мрак, с каждым мигом приближаясь к источнику рокота. Частота повторений увеличивалась. Он ревел всё громче и горше, уже почти безостановочно. Ослепительной вспышкой мир пронзил росчерк молнии, с запоздалым эхом долетел отголосок грома в воронке торнадо, пожирающей небеса.

Я замер, не в силах ни дышать, ни сопротивляться увиденному, не имея воли ни отвернуться, ни бежать прочь. Передо мной лежал павший титан, сражённый колосс, чьё непобедимое тело так и не пронзил вражеский клинок. Не существовало такого клинка, что мог бы пробить прочную кожу того, кто многие века наводил ужас, царствуя в призрачных землях. Дулкруд умирал. Тело гигантского змея простёрлось на раскалённых, будто угли в печи, осколках некогда величественного храма. Тысячи рук, собиравших кровавую жатву, иссохли и отмерли, гниющими культями чудовище бессильно раскидало их окрест себя. Нити оборвались и спутались, оплетая хозяина, будто бы путы, коими его сковали неизвестные пленители. Закрученные в спираль рога оказались надломлены, по ним уже не пробегали росчерки молний.

В лицо ударил столп зловонного смрада. Казалось, сама тьма вокруг тела умирающего бога клубится, старательно его пережёвывая. Но нет. Приглядевшись, я понял, что это его воинство — вчерашние тюремщики, перебирая ороговелыми отростками на телах, копошатся в снедаемом агонией гноящемся теле, заживо пожирая утратившего власть хозяина. Гортанный рёв повторился вновь. Я ощутил на себе тяжёлый, полный отчаяния взгляд. Он не мог меня видеть, но чуял, ощущал причастность к своему горю, но уже не имел сил ни для того, чтобы злиться, ни даже ненавидеть.

«Что же они… она с тобой сделала? — подумал я, бесстрастно наблюдая за уходом в небытие ночного кошмара таких, как я. — Немыслимо… Но как?».

Вдруг остатки света померкли. В голове полыхнула вспышка, за которой последовала волна нестерпимой боли. Разум испуганно ахнул, запираясь на тысячи засовов, но пока ещё властный, хоть и ослабший голос зашептал в моих ушах. Его голос взлетал и падал, темп ускорялся и замедлялся, он запинался и повторялся, теряя нить повествования, бормоча на неизвестных мне языках. Но чем дольше я слушал его, тем яснее был смысл, а горечь от истины нестерпимо резала несуществующий язык, словно глоток яда прожигал дрожащую плоть.

«…Сила одного была разделена на три части… Они стали равны друг другу, но, когда началась война, Он расколол себя ещё надвое, создав меня...».

«…Затем пришёл и мой черёд. Я создал вас, чтобы однажды собрать воедино осколки… когда всё закончится».

В сознании возникло видение. Девять человек в могильных саванах стоят на коленях вокруг исполинского змея. Увенчанная сверкающими рогами голова чудовища покачивается в такт неслышимой музыки. Эманации силы толчками исходят из тела змея, а культисты склоняют головы, принимая в дар его силу.

«…Она обманом завладела моим разумом, заставила выдать все тайны, прочитала судьбы тех, кого я созвал…».

Новая вспышка в тусклом сознании. Прекрасная дева, пылающая во мраке словно факел, ступает по разрушенным улицам проклятого города и мира.

«…Каждый восстал на каждого, они делили себя, порождая осколки… Осколки снова кололи на осколки, пока те не стали смертны…».

Перед моими глазами текли вереницы лет. Огромные армии сталкивались на полях битв, сменялись поколения, дети приходили на место отцов, вновь и вновь отдавая жизни, пока над их судьбами довлели незримые пальцы кукловодов. Они вселяли в их сердца ненависть, порождали в умах смятение, сеяли бессмысленный раздор. Среди них шли в бой пылающие словно факелы генералы и священники, а навстречу восставали мрачные и тёмные сущности. И не было числа смертям везде, где они встречались, а пламя раздора горело лишь ярче.

«…Я собирал их здесь… Годами… А она крала, затуманивая мой разум… Она! Она обманула меня! Она приказала мне… брать всех подряд… не только осколки… забирать простые души… мормилаев… Это они придумали… кормить меня, так… Нарушив Великий план…».

Холод сковал мои мышцы, а в глубине души поднялась волна отчаяния и жалости. Я вдруг понял и осознал всё. Каждую деталь этого изуродованного, исковерканного мирка. Всё было обманом и кривым зеркалом истины. А Дулкруд — лишь падшим титаном, которого надломило не поражение в битве, а мысль о фактическом предательстве им собственного служения.

«…Потом явилась другая… Она не приказывала… Но я отдал сам всё то, что сберёг, что у меня не отняли обманом… Все осколки, что не украла одна, я отдал другой…».

В голове возникло лицо. Столь милое сердцу и близкое, что я едва не закричал от радости. Вспышка надежды и ясности тотчас поблёкла. Я отчего-то устрашился, что могу выдать что-то, чего даже не помнил, а возможно, и не знал.

«…Она очистила их души и выпустила обратно… Теперь я умираю… Мне не жить без осколков… Остался последний… Его… Во мне… Забери… Прошу… Прямо сейчас…».

Волна страха прокатилась по моему позвоночнику. Я замер, что есть мочи зажмурился, понимая, что это не поможет… Но вдруг стало легче. Тьма стала тьмой, выбросив за границы яви тело павшего колосса, его крики и мольбы. Глаза были плотно зажмурены. Я досчитал до десяти… а затем ещё трижды повторил это действие.

«Просто так, — сказал я себе. — На всякий случай».

Открыв глаза, я тотчас замер. Дулкруд лежал передо мной. Изорванное тело всё так же смрадно воняло, перебитые руки бессильно раскиданы окрест распадающегося на глазах тела. Я вдруг понял, что тело змея, ещё мгновения назад казавшегося мне гигантским порождением ужаса, стало меньше. Он угасал с каждым мигом, с каждым дуновением ветра, уносящим тлетворный дух гниющего мяса. Руки потянулись к нему против воли. Пальцы без труда пронзили плоть, раскрывая рёбра. На ладони лежало потемневшее, иссиня-чёрное сердце. Оно едва заметно содрогалось, продолжая биться, но сокращения становились реже и реже с каждым ударом. Я понял, что оно вот-вот остановится. Зубы вгрызлись в омерзительную дрожащую массу, по губам потекла ядовитая и вязкая кровь. Змей тяжело застонал, выгибая изуродованное тело кольцами, но хрящи и кости с хрустом лопались, уже не подчиняясь. Я вгрызался глубже и глубже, забыв отвращение, не чувствуя вкус, пока не пожрал сердце павшего титана целиком. В груди возникла резкая боль, усиливающаяся с каждым мигом. Я пошатнулся и упал на спину, заходясь тяжёлым кашлем… Вскинул руки, хватаясь за горло, и обмяк, чувствуя, как жизнь уходит из тела. Последним, что я помнил, были слова, нашёптанные моим разумом. Они эхом разносились над тлеющими углями призрачного мира, со звоном ударяясь о ветхие стены и тяжёлые камни:

— Амбраморкс принадлежит мне. Так сказал я — Великий Дулкруд.

Я резко сел, чувствуя омерзение к себе и миру. Волна непередаваемой, душераздирающей тоски исходила изнутри, заставляя мысли оступаться, путаться. Я глянул на мертвеца, выбранного для создания мормилая. Его раны медленно затягивались, на глазах образуя белёсые рубцы. Разблокировав дверь, я поднял тело и вытащил из погреба наружу.

«Ещё не хватало, чтобы первым, что увидит после пробуждения несчастный, была перебитая родня, — размышлял я. — Пускай сперва увидит детей».

Я ни минуты не сомневался, что безошибочно определил, кто из мертвецов отец брата с сестрой. Мальчик и мужчина были на одно лицо. Сзади раздались тихие шаги, я обернулся. Через двор ко мне медленно и чуть рассеянно брела Сорина. При жизни ей было… наверное, не больше тридцати. Белоснежная и пышная грива волос покачивалась при каждом шаге, маленький рот и крошечные губы, как всегда, были поджаты, словно она боялась о чём-то проговориться, дымчатые, чуть серебристые глаза смотрели уверенно и властно.

«Интересно, кем она была до вселения в это тело? Наверное, кем-то важным, раз её решили использовать и после смерти. Довольна ли новой внешностью? Ведь для женщин это так важно».

Подойдя, Сорина остановилась, осматривая тело мужчины, лежащее подле меня. Метнув на меня раздражённый и, как мне показалось, испуганный взгляд, она тихо проговорила:

— С уборкой закончено.

Она развернулась, уже собираясь уйти, как вдруг остановилась и добавила:

— Я почувствовала, что происходит под землёй… — Женщина мотнула головой в сторону дома с погребом. — Я не знала, что именно, но догадалась. Я слышала его крики!

— Никто не кричал, — спокойно возразил я.

— Я не говорю про тело… Его душа…

— Не забивай себе голову тем, что тебя не касается, — отрезал я.

— Да я не про то, — резко и с обидой в голосе проговорила Сорина. — Я почувствовала, значит, другие тоже! Кричала душа, такая же, как наши! Ты навлечёшь погоню, если будешь неосмотрителен.

— Хорошо, я понял, что ты имеешь в виду. Иди.

Метнув на меня последний, полный недовольства взгляд, Сорина удалилась. Подняв тело, я зашагал к дому, в котором поручил женщинам уборку. На пороге появилась Анка. Встретив меня, она коротко поклонилась, пропуская в дом, а затем прикрыла за мной дверь. Анка была старше Сорины лет на десять. Не сказать, чтобы красивая, но интересная женщина. Полные щёки и груди, коротко подстриженные кудрявые волосы. Глянув на тело, что я тащил, она тотчас всё поняла, жестом призвав за собой. Подле печи, расположенной у северной стены дома, располагалась двуспальная кровать и несколько лавок поменьше, да попроще. Я уложил тело мужчины на постель. Анка заботливо стащила с его ног башмаки, а затем, покачав головой, принялась стаскивать и одежду. Я безмолвно помогал ей, приподнимая тело.