Мормилай. Книга памяти

— Я бы застирала, но кровь уже высохла. Пятно останется, — наконец заговорила Анка. — Лучше просто сжечь.

— Другая одежда есть?

— Упёрли всё, что к полу не прикручено, — с досадой ответила женщина. — Совсем дрянь оставили, но ему-то теперь какая разница…

Меня поразило до глубины души то, что Анка моментально поняла, кто это и зачем он здесь. Она не задавала вопросов, не пыталась меня винить или отговаривать. Женщина делала то, что ей поручено, проявляя дюжую внимательность и участие к ситуации.

— Занимайся, — пробормотал я и вышел наружу.

Обойдя выставленные посты, я позвал за собой Петра. Приведя его в погреб с трупами, я принялся вытаскивать убитых на улицу. Мормилай без вопросов последовал моему примеру. К счастью, хозяйственные инструменты оказались последним, чем могли заинтересоваться городские мародёры. Мы без труда отыскали пару заступов и кайло. К рассвету на холме неподалёку от деревни высилась свежая насыпь над братской могилой. Иной раз я, быть может, и настоял бы на том, что каждому мертвецу нужна своя собственная, но не теперь. Тоска, что снедала душу и холодила разум, никуда не делась. Я думал, что за рутинными делами, которые всё равно необходимо было выполнить, она пройдёт, но нет. Даже сознание того, что в овине меня дожидается Агата, не приносило облегчения. Хотелось поскорее её увидеть, но я знал, что только перепугаю детей, которые наверняка полночи не спали, сумев забыться лишь под утро от усталости. Когда врата овина всё же отворились, меня встретил строгий и цепкий взор. Агата подошла ко мне и процедила сквозь зубы лишь одно слово:

— Зачем?

— Детям нужна защита.

— Мы могли взять их с собой.

— Это исключено. С нами намного опаснее. С детьми останется отец. Лучший отец в мире. Он выполнит любое приказание дочери и, если потребуется, вновь отдаст жизнь за детей.

— Алёша… — вздохнула она. — Ты без пяти минут последний некромант на земле… Но уже играешь чужими судьбами!

— Это не игра, — возразил я.

— А мне кажется, что для тебя да! — вскричала она. — Я не затем освобождала души в Амбраморкс, чтобы ты снова их проклинал!

— Кстати, ты так и не рассказала мне, как так случилось, что тебе это оказалось по плечу, — не без тени усмешки попытался сменить тему я. — Может, сейчас подходящий момент?

— Может, и да, — сосредоточенно проговорила она, глядя на дом, где спал новоиспечённый мормилай. — Но тебе не удастся увильнуть от ответа.

— Вот как ты заговорила…

— Да, так! Ты не можешь ломать чужие судьбы! Это не твои игрушки, они…

— А ты, значит, можешь? — наконец вспылил я, повышая голос. — Как насчёт тех душ, что лишились тел, когда я впустил вас в мир? Их жизни не важны?

— Это необходимая плата…

— Око за око?

— Нет… Ты сам знаешь, что всё сложнее… К тому же, они не были прокляты, а значит, не будут страдать, как мы, томясь в Амбраморкс, и родятся снова! Они не станут пищей для Дулкруда.

— А вот тут я тебя обрадую, Дулкруд — мёртв, — быстро сказал я, следя за её реакцией.

— Откуда… Подожди… — бормотала Мытея. — Что?! Как ты это узнал? Ты уверен?!

За её спиной послышалось шуршание. Глянув через плечо Агаты, я заметил, что из овина выглядывает мальчишка. Громкие голоса разбудили его.

— Не сейчас, — буркнул я. — Сначала уйдём.

— Жди здесь, котёнок, — мягко и в то же время властно сказала Агата, обернувшись к ребёнку. — Мы скоро вернёмся. Храни покой сна сестры.

Мальчик важно кивнул и исчез в овине. Взяв Агату под руку, я повёл её прочь, остановившись лишь когда мы оказались у братской могилы селян. Первые лучи солнца уже касались всё ещё влажной земли. Здесь, на возвышенности, последствия чудовищного паводка ощущались не так, как в низине. Почва не была омерзительно вязкой, а молодая трава зеленела, протягивая юные побеги к свету.

— Меня призвали грёзы этой ночью, — проговорил я, глядя на свежую могилу. — Сразу после создания мормилая разум затуманился. Я видел его. Муравьи и многоножки… эти… ну, ты поняла… пожирали тело Дулкруда. Затем, когда появился я, они разбежались, словно их что-то напугало. В моих грёзах этой ночью он почему-то был меньше, чем раньше… Либо я был больше. Он отдал мне своё сердце, сказав, что в нём последний осколок, и мне нужно его принять.

— Что было потом? — с тревогой осведомилась Агата.

— Я его принял. То есть съел.

— Не понимаю… — протянула Мытея. — Эта тварь прожила сотни лет, будучи тюремщиком для мормилаев, но стоило нам сбежать…

— Он не был тюремщиком, — возразил я. — Дулкруд всего лишь одно из творений — отражение, если я всё правильно понял. В нём зла не больше, чем в тебе или мне. И цели его изначально не были связаны ни с пленением, ни с уничтожением душ мормилаев. Дулкруда обманули, и это была Эвт. Он являлся одним из самых сильных отражений, поскольку его создал сам Лот. Зачем? Видимо, всё для того же пресловутого «Великого плана». Мы мало что сможем об этом узнать теперь, но мне удалось уловить суть.

— Но почему он умер?

Агата смотрела на меня в ужасе, не веря собственным ушам.

— Он сказал, что ты увела осколки, а без них ему не жить.

— Не понимаю, — протянула Агата.

— Я и сам мало понимаю, — признался я. — Я даже не знаю, что там было с тобой.

— Алёша, я всё расскажу тебе, но это не история на пять минут… Прошли годы…

— Я понимаю, — кивнул я, прижимая Мытею к себе. — Но есть догадка относительно него.

Агата подняла на меня встревоженный взгляд.

— Сила некромантов кончается там, где они сами подвержены проклятию — нарушение верности. Если мормилай убивает хозяина, то некромант становится жертвой проклятия Дулкруда. Зачем это хозяину Амбраморкс? Что за странная форма восстановления справедливости? Полагаю, убить хозяина может только особый мормилай — осколок, отражение, душа, которая сама таит в себе частицу первородной силы создателя Лот. Так Дулкруд их искал и собирал. Пожирание тут ни при чём. Он ими не питался в привычном смысле. Он выполнял совершенно конкретную миссию. Но когда Дулкруд лишился всех осколков — частиц душ отражений, которые собирал, он тоже в каком-то смысле нарушил договор со своим создателем и пал.

— Так почему он выбрал тебя? — прошептала Мытея.

— Понять бы ещё для чего, — хмуро ответил я. — Мне больно, Агата. Мой разум сжигает такая тоска, что желание убить себя куда как сильнее, чем даже любовь к тебе. Я ощущаю безмерную скорбь и… голод.

— Мне это не нравится, — призналась она.

— Мне тоже.

— Что было потом? После того, как ты забрал его сердце.

— Ничего… Я очнулся здесь, ощущая себя как паршивая собака под дождём.

— И всё? Ты уверен?

— Ну, была одна странная фраза… Её сказал некто, когда меня почти выбросило на поверхность: «Амбраморкс принадлежит мне. Так сказал я — Великий Дулкруд».

— Но кто произнёс эти слова? — прошептала Агата.

— Кажется, это был я.

Глава 4

Нельзя очнуться умным и просветлённым в одночасье. Всё достаётся по крупице, шаг за шагом. Пробуждение же ума происходит лишь тогда, когда он сумел выйти за собственные пределы.

Едва завидев отца, дети с визгом бросились ему на шею. Сын с разбегу врезался в мужчину и плакал навзрыд, стискивая крошечными кулачками его рубаху. Дочь застыла на полпути, давая волю эмоциям брата. Потупившись, она смотрела на отца, всё ещё не веря собственному счастью и горю одновременно.

— Говори с ним так, чтобы ему было проще что-то делать, не отвечая, либо давать односложные ответы, — кивать или мотать головой, — поучала девочку Мытея тем ранним утром. — Однажды брат всё узнает, ты сама должна будешь ему рассказать. Придёт время, когда он станет защитой и будет приглядывать за тобой. Но, прошу, оставь ему детство сейчас. Я знаю, как обошлись с тобой, так будь же сильной и спаси брата.

— Он будет спрашивать, почему папочка не говорит, — затравленно отвечала девочка.

— Папочка простудил горло и не может.

— Но это же навсегда.

— Даже такое бывает.

— Не знаю, справлюсь ли я, — бормотала перепуганная девочка. — Вокруг никого… Мы одни… Даже когда были живы остальные, они не справились, не защитили нас!

— Потому что они не были готовы к худшему, — твёрдо отвечала Агата. — Твой отец теперь видел самое худшее. Он никогда не дрогнет и уложит хоть десятерых, лишь бы спасти вас. Помни, важнее всего команды! Если боишься, не знаешь, как быть, говори просто — «защищай нас»! И он всё сделает сам.

Отец стоял как вкопанный, не обращая внимания на терзающего его сына. Наконец, сестра опомнилась и мысленно позвала его:

«Папочка, это я. Здравствуй. Папочка, милый, защищай нас от всего на свете. И, пожалуйста, погладь уже Волика. Гладь его всегда, так как делал это раньше… Вдруг я забуду и не скажу вовремя, папочка! Я… мне… так страшно! Ведь это ты, папочка? Ты?».

У мужчины шевельнулись губы. Он натужно улыбнулся и поглядел вниз на сына, чуть вздрогнув, словно только теперь его заметил. Рука потянулась, будто против воли, взлохматив волосы мальчика.

«Наклонись и возьми его на руки, — мысленно проговорил я. — Теперь ты живёшь так. Тебе приказывают, ты подчиняешься. Не так уж и плохо. Большинство из живущих кланяются и выполняют чужие приказы. Храни их покой, заботься. Я отвожу тебе семь лет. Затем твоё тело распадётся, и ты уйдёшь. Я буду ждать во мраке, по ту сторону бытия, и дарую покой. Но знай, если предашь клятву, я вернусь, найду тебя и сожру твою душу».

Он смотрел на меня привычным для мормилая хладнокровным взглядом. Однако, клянусь, я почувствовал негодование, взметнувшееся в его душе от угрозы. Агата тоже не сводила глаз с мужчины, изучая танец теней в до боли знакомом амулете, в котором когда-то закрылась дверца для её собственной души на пути в Амбраморкс. Когда я впустил мормилаев обратно в мир, то заметил, что наши с Агатой амулеты очистились. Оправы не разрушились, но камень стал прозрачным, словно слеза. Я знал, что в конце концов Мытея поймёт меня и одобрит это решение, пусть даже в глубине души, согласившись с тем, что некромантия может служить правой цели.

Распрощались сухо и скупо. Дети слишком боялись, чтобы благодарить, да и стоила ли благодарности моя услуга? Девочка поспешила в дом, едва мы вышли за плетень, увлекая за собой брата и отца. Её брат задержался на миг и весело махнул мне рукой. Я лишь неловко поднял руку в ответ.

«Однажды он узнает, кому улыбался в тот день, — подумал я. — И проклянёт моё имя. Впрочем, он так его и не узнал».

Брать что-то у тех, кто и без того обездолен, не поднималась рука. Но всё-таки я настоял на том, чтобы одну наспех подлатанную телегу мы присвоили. Сбросив туда пару лопат, лом, тяпку и вилы, да пару пустых клетей для птицы, наша группа двинулась в полный опасностей и неизвестности путь.

— Им это пока без надобности, отец не растерял навыков, усвоенных при жизни. Он смастерит для них всё, что потребуется. А нам нужно поддерживать легенду. Мы — обнищавшие крестьяне, лишившиеся дома, идущие в столицу в поисках лучшей жизни, — сказал я.

Агата лишь согласно кивнула. Не было сомнений, что она так и не приняла моего решения и злилась в особенности на то, что я не посоветовался с ней, поднимая из мёртвых мормилая. Оставив деревню позади, мы двинулись по следам беженцев. Тракт всё ещё представлял из себя развороченное сотнями ног и колёс месиво, а потому двигались мы очень медленно. Без лошади волочить хоть и пустую телегу было непросто. Пётр, Марик и Раслав по очереди несли это бремя. Я чувствовал их недовольство, гнев и ненависть, но мормилаи не смели прекословить.

Дорога петляла между холмов, ныряя в перелески, пронзала равнину, а затем тянулась всё дальше и дальше среди худощавых, изглоданных по зиме зайцами берёз. Мы часто встречали следы недавних стоянок наших предшественников. Тракт превратился в одну большую свалку. Бежав с насиженных мест, люди похватали всё, что успели с собой взять, то, что имело хоть какую-то стоимость. Но в дороге у многих произошло переосмысление ценностей. То, что казалось ещё вчера значимым, сегодня летело на растопку или попросту бросалось на обочину. Среди углей кострищ встречались недогоревшие останки некогда дорогой мебели, в грязи валялся вычурный оловянный подсвечник, поломанный и погнутый, будто хозяин в сердцах пытался выместить злобу на ни в чём не повинном предмете. Таких находок было не счесть.

На второй день пути начали попадаться трупы. Сперва мы повстречали несколько недавних захоронений в стороне от дороги. Шесть одиночных могил с наспех справленными табличками. Затем обнаружили ещё одну, в отдалении, но тоже совсем свежую, ко всему прочему без подписи, засыпанную солью и пеплом. Первой мыслью было, что один из умерших относился к какому-то культу, требующему подобной церемонии захоронения. Однако, изучив местность, я обнаружил многочисленные следы боя. Местами землю обильно покрывала засохшая кровь. Кто-то обронил пистолет, тотчас втоптанный во влажную почву. В одном костре я обнаружил не до конца прогоревшую повязку, насквозь пропитанную кровью. Неизвестный пожелал сжечь её, но слишком торопился и просто бросил в огонь, уходя и оставляя его без присмотра.

— Кто мог на них напасть? — заговорила Агата после долгого и тягостного молчания.

— Кто угодно, — холодно заметил я. — Сейчас все как с ума посходили.

— Нужно знать наверняка, — упрямо проговорила Агата. — Мы должны быть готовы к угрозе.

— В таком случае, хорошо, что мы захватили с собой заступ.

— Ты же не собираешься осквернить могилы? — тихо прошептала Агата.

— Только одну из них. Хотя… как пойдёт, — ответил я, попытавшись улыбнуться.

Вышло скорее зловеще, чем дружелюбно. И всё же Мытея не стала спорить, она понимала, что узнать, от чего умерли те, кто здесь погребён, крайне важно. Пётр и Марик, вооружившись лопатами, встали рядом со мной.

— И аккуратно, — буркнул я, приступая к делу. — Начнём с той, что посыпана солью.

Почва была мягкой. Заступ без труда проникал сквозь земную плоть, выхватывая объёмные ломти чёрной и совсем ещё влажной массы. Шесть пар рук монотонно взмахивали и опускались. Вскоре нос защекотал знакомый запах.

«Тьфу, ты, кислятина! Что за мерзость? — подумал я. — Что-то до боли знакомое, но что-то никак не припомню».

Вскоре нам попался первый элемент головоломки — рука, вернее её плечевая часть. Кожа сильно обожжена, но плоть так и не прогорела. Мышцы развиты настолько, что и в кошмаре не представить силу человека, который ими обладал.

«Его попытались сжечь, но то ли не хватило времени, то ли древесины, — продолжал размышлять я. — Потому закопали, опасаясь оставлять эту красоту на поверхности».

Наконец, моё предположение подтвердилось. Мы нашли фрагмент черепа существа. Назвать это человеком уже язык не поворачивался. Я замер, изучая размозжённый выстрелом в упор из чего-то вроде бландербасса осколок лицевой кости. Кожа и мясо тоже оказались сильно обожжены. Однако сохранился участок челюсти, хранивший ответы. Острые и непомерно длинные клыки красноречиво говорили об обладателе таких зубов.

— Караван атаковал вампир, — резюмировал я. — Как минимум один. Полагаю, если мы раскопаем остальные могилы, то найдём простых людей, которые стали жертвами.

— А зачем его засыпали пеплом и солью? — задумчиво глядя на останки, осведомилась Агата. — Он ещё может подняться в таком-то состоянии?

— Как видишь, без посторонней помощи — нет, — ответил я, покачав головой. — Я не чувствую ни искры, ни души. Здесь совершенно пусто.

— Он мог напасть на нас, но обогнал и атаковал караван, где много людей. Почему? — подала голос обычно молчавшая Сорина.

Поймав мой взгляд, блондинка с удивлением приподняла брови. Она общалась со мной, как с равным, запросто вступая в разговор. Для неё это казалось вполне обыденным, но что-то внутри меня запротестовало. Ещё при жизни я не был слишком знатен или богат, мелкий аристократишка, седьмая вода на киселе. Потому-то мне сразу стало понятно, кто, а точнее, что ощерилось тысячей игл и зубов, когда простой мормилай посмел заговорить сам.

— Вампир ищет конкретного мормилая, которому удалось сбежать благодаря нашим с Агатой усилиям. Честно говоря, я даже не уверен, сможет ли вампир его теперь учуять или узнать. Мытея очистила ваши души. Вы не прокляты в обычном смысле этого слова.

— Так мы живы? — хватаясь за мысленную соломинку, горячно, едва не прокричал Пётр.

— Слишком много вопросов вы задаёте, — процедил я сквозь зубы, вновь с трудом перебарывая гнев. — Я ещё не окончил с первым. Так вот, наши с Агатой амулеты очистились, полагаю, с вашими тоже самое. А значит, связь с некромантом, создавшим мормилая, прервана. Потому-то они и обезумили и рвут всех подряд. Они не чувствуют след!

— И всё-таки… — нетерпеливо начал было Пётр, но я так злобно на него зыркнул, что мужчина осёкся на полуслове и замолчал.

— Мы не живы, мы не мертвы. Что-то посередине, лишённое оков, но и иллюзий. Для того, чтобы изучить это состояние, потребуются годы. Наверняка, кто-то уже занимался подобным. Эх, найти бы такие труды, где всё просто и ясно, по полочкам… Увы. Мы бредём среди трупов и разрушений.

Порыв ветра метнул мне в ноздри запах гари. Где-то неподалёку горело дерево. Я едва не поперхнулся от мысли, что пожар снова вызван действиями нашей шайки. Вдруг ещё мгновение назад страшная, а то и постыдная, та мысль показалась мне смехотворной.

«Горит, и что? Какая разница нам? — вопросило рычащее от негодования сознание. — Всё это лишь пылинки под ногами, грязь, налипшая на подошву сапога!».

В который раз за день я мысленно одёрнул сам себя. Метаморфозы рассудка, то и дело заводящего со мной разговор то на один, то на другой лад, пугали. Во мне словно поселилось два существа: одно цеплялось за жизнь, строя цепочки рассуждений и выводов на основе человеческой памяти, и другое — то, что никогда не являлось человеком, никогда не любило, не скорбело, не испытывало жажды. Не оставалось сомнений в том, кто есть кто. Первая сущность, прежнее я, тянулась к свету и не забыла о том, что такое добро. Новая же видела лишь цели и пути к исполнению. Я тяготел к первой, но в глубине души понимал, для дела подойдёт лишь вторая. Уж очень много полос и черт было преступлено, уж слишком дорог стал не только для нас, но и для многих других виновных и невинных тот шанс, что выпал отражениям в час, когда мормилаи восстали. Отбросив в разрытую могилу черепок, что недавно был частью лица неизвестного вампира, я поднялся, жадно втягивая ноздрями воздух.

— Вампир не напал на нас, потому что учуял родственные сущности. Не одну и даже не две.

— Что ты имеешь в виду? — быстро спросила Агата.

— Дождёмся ночи здесь, — ответил я, уклоняясь от ответа.

— Но нам надо в Нутар. Что, если другие группы нас опережают?

— Если моё предположение окажется верным, то планы могут поменяться.

— В смысле? — опешила Сорина. — Что значит «поменяться»?

— Дождитесь ночи, — звенящим сталью голосом отчеканил я. — Спать нам, к счастью, не надо.

Мои слова встретило гробовое молчание. Внезапно обрушившийся порыв шквального ветра бросил в лицо освежающий поток, заставляя расправить плечи. Я только теперь понимал абсурдность происходящего. Семь человек посреди разбитого весенними ручьями тракта, ещё неостывшее от ярости поле недавнего боя, разрытая могила, ставшая последним прибежищем жуткого существа, и семеро проклятых, дожидавшихся ночи.

«Закляни вас тьма… — подумал я. — Вас… Любого, кто окажется поблизости… Кто на свою голову пройдёт мимо нас».

С карканьем пронеслась чёрная стая грачей, возвращающихся с юга. Птицы медленно пересекали небосклон, но, завидев странные силуэты внизу, дали крюк, ни то из осторожности, ни то почуяв неладное. Шли часы. Мы стояли друг напротив друга, сверля глазами глаза, ничего не говоря, застыв в томительном ожидании. Свет медленно мерк. С востока показалась свора бродячих собак или даже волков. Завидев людей, животные замерли в нерешительности. Их привело чутьё, безошибочно указав место, где была пролита кровь. Они явились полакомиться падалью, но, едва увидев тех, кто опередил, топтались, разглядывая странных людей. Послышался протяжный вой.

«Разрешения спрашивают? — подумал я. — Даже не думайте. Здесь вам ничего не светит!».

Будто почуяв невысказанную угрозу, псы развернулись, удаляясь подобру-поздорову. А небо всё темнело, окрашиваясь в алую дымку, перемежающуюся золотыми полосами. Багровое светило медленно закатывалось за синеющую вдали полосу леса. Его последние объятия оставляли на коже сладкое тепло, быстро уносимое порывами ветра. Над миром медленно и властно расстилалась тьма. Едва последний луч светила померк, мы вздрогнули, словно очнувшись ото сна одновременно. Агата вопросительно воззрилась на меня.

— Я так привык быть один, что, оказавшись в компании, потерял хватку, — улыбнувшись, пояснил я. — Мой дар, тёмное зрение, раскрывающее ночные тайны. Я не прибегал к нему с момента нашей встречи. Всё происходило столь быстро, что я даже и не подумал об этом. Угроза исходила от тех, кто лишён его. А потому не имело смысла…

— Не имело… — медленно ни то подтвердила, ни то возразила мне Агата.

Я лёг на землю, закрыл глаза и отпустил разум. Поначалу мне показалось, что ничего не вышло. Вместо привычной вязкой тьмы меня окружал свет, такой яркий, будто солнце вовсе и не уходило на запад. Но затем я глянул на них, и сердце, что пребывало в состоянии нежизни, испуганно ёкнуло, наливаясь свинцом. Рядом стояли шесть теней, каждая из которых лучилась призрачным светом. Таким же, какой я видел у тёмных в Дракул-Тей, таким же, какой, излучая, я сам. Среди них был один силуэт, какой нельзя было бы спутать ни с кем другим. Он манил меня и отталкивал. Очаровывал и пугал. Заставлял тянуться к себе и ненавидеть провидение и прошлое. Передо мной стояла Агата. Искра её души пылала, словно звезда. Очнувшись от наваждения, я резко сел, хрипя и заходясь спазмами кашля.

— Что с ним? — вскрикнула Анка.

— Ты здесь? — участливо заглядывая в глаза, прошептала Сорина.

— Они знают? — хрипя, заговорил я, глядя на Агату слезящимися, будто от дыма, глазами. — Ты им сказала?

«Сказала, что? — хотели спросить они все, я чувствовал повисший в воздухе вопрос. — Сказать, что, о, Мытея?».

Но они не смели. Как не смели никогда, следуя за ней из царства мрака, ведомые надеждой.

— Будет лучше, если ты сам это скажешь, — кротко ответила Агата.

Я впервые усомнился в ней и в себе. Играет ли она со мной, пытается заставить солгать, может, выпытать то, что удалось узреть, или это всё проклятая душа Дулкруда, не знавшая ни любви, ни жалости, путает мои мысли? Я не знал ответа на этот вопрос, а потому, чтобы отогнать предательскую подозрительность, заговорил сам.

— Я слышал твою песню, Мытея. Слышал, как ты баюкала его, как успокаивала, затуманивала разум. Я думал всё иначе…

— Всё слишком сложно, Алёша, — прошептала Агата, подходя ближе и опуская ладони на мои горящие щёки.

— Ты забрала осколки у Дулкруда и раздала, будто подарки! В каждом из них, — продолжил я, схватив её руки, — теперь живёт тёмная искра. Такая же, как во мне.

— И во мне… — закончила за меня Агата.

— О-о-о, нет, — покачав головой, проговорил я и засмеялся.

Я хохотал, заливаясь невидимыми слезами, всласть отдаваясь истерике.

— Ни один из них… Ни даже я… Не способны сравниться с тем, что таишь в себе ты... Атраша.

Сказанное мной прозвучало подобно удару кузнечного молота. Со звоном слова резонировали между замерших от ужаса мормилаев, дребезжа и затихая с каждым отражением.

— Ты собиралась уничтожить всех некромантов на этом свете… Ведь собиралась?

— Да, — твёрдо и немного раздражённо ответила Агата.

— И поэтому ты сделала ими всех тех, кого привела с того света?! — вскричал я.

— Таков план, — с достоинством и всё ещё невозмутимо сказала Мытея.

— Великий план? — уточнил я, встав с земли и придвигая лицо к её лицу.

— Ты и сам знаешь, — сказала она и вдруг, словно надломившись, вскинула руки, закрываясь, а затем упала ко мне на грудь и взвыла, сотрясаясь всем телом. — Нельзя убить Дулкруда, можно только забрать его силу. Ты был готов, ты сам приходил туда постоянно! Твои грёзы, вещие сны, а всё потому, что ты знал — в твоей груди частица родственной ему силы.