Экзистенциальные рассказы 4

Я помню эту книгу. С годами она безвозвратно затерялась, но я помню ее. Большого формата, роскошная, в глянцевой обложке, на мелованной бумаге, с чудесными иллюстрациями. Для детей, только начавших читать. Сборник сказок о мышином семействе, живущем в лесной гуще: в трухлявом пне посреди ежевичной поляны. Милые, смешные, трогательные и поучительные истории.

- Как одно сочеталось с другим? Затрапезный вид и эта книга?.. Не знаю.

Мне казалось, она действительно не знает, хотя во всем этом я ощущал некую мутную недосказанность. Не по вине Марьи Андреевны. Здесь было нечто глубже и темней. Это осталось в памяти, хотя не сразу я постиг эту глубину. Но я умел докапываться до сути.

Не стану зря скромничать. Интерес педагогов ко мне объяснялся и моими неординарными способностями. Их заметили ещё на дошкольном уровне. Я рано и стремительно научился читать – и после остановить меня было нельзя. Читал все, что попадало в руки, от газет до энциклопедий, не всегда, разумеется, понимая написанное. Но всегда стремился узнать, расспрашивал обо всем. Та же Марья Андреевна годы спустя говорила, что столь рьяная любознательность и радовала, и пугала:

- Уж очень это было в диковинку на общем фоне… Чуть мозги не вывихнули, все гадали: что же из тебя вырастет?!

Выросло-то не сказать, чтобы особо много. Рядовой кандидат наук, доцент. Преподаватель вуза. Но для детдомовца и это подвиг! Специальность? Психология. Определился с этим в старших классах. Общая тяга к книгам, знаниям смогла перелиться в профессиональный интерес. За пару лет я сумел так подтянуть себя в этой сфере, что вступительные экзамены сдал шутя. Не напрягаясь. И учёба давалась легко. Потому что была удовольствием. Я нашел себя. Занимался тем, к чему, должно быть, и был предназначен. Правда, потом застопорилось. Стал кандидатом, так и остался. Рутина затянула.

Жаль? Не тот вопрос. Как легло, так легло, и категории «Жалею? Нет?..» здесь неприменимы. Я работал, работал и работал, стремился помочь тем, кто ощутил себя в жизни потерянным, одиноким, кто испытал тяжкий надлом души и сам не мог с этим справиться. И помогал. Я ведь помнил себя – человека ниоткуда, помнил эту травму и прекрасно представлял, как может быть ранена душа. Потому и понимал этих раненых людей.

И всегда думал о том, что я должен найти своих родных, хоть поначалу и не представлял, как. Только мечтал. Почему-то в мечтах всегда фигурировал свой дом, сад, все уютное, почти волшебное – дом с мезонином, вишневый сад… Не знаю. Представлялось, что всей семьей сидим мы на веранде, облака белее белого плывут по синеве, теплый летний ветерок ласково гладит лица, чуть слышно шелестит листвой… Мы пьем гречишный чай с черничным пирогом, ведем неспешные проникновенные беседы… Почему-то именно эти детали: вишнёвый сад, гречишный чай, черничный пирог, очаровательно интеллигентные родные люди – неизменно присутствовали в моих мысленных картинах. Как утончённые обладатели вишнёвого сада могли потерять малыша? Почему он у них был сопливый и замызганный?.. Как говорится, вопросы на засыпку. В мечтах ведь логики нет. Веранда, мезонин, летний вечер, чудесная семья – и все тут. О прочем не

Как психологу, мне часто приходилось работать с детьми и подростками. Точнее, я сам брался за такие задачи – слишком хорошо зная, изнутри, что может терзать юную незрелую душу. И не забывал свой детдом. Числился там психологом за символические деньги – четверть ставки – стараясь делать гораздо больше. Контингент в заведении сложный, забот у педагогов всегда сверх головы. Я хотел дать как можно больше детям, чьи судьбы с первых лет жизни оказались сдвинуты, надломлены – сделать так, чтобы они не сломались совсем. Не скажу, что мне это удавалось стопроцентно; бывало всякое. Но что я делал, то старался довести до конца, добивался результата, доказывал ребятам, что жизнь полна света, в ней множество дорог, и одна из них непременно будет твоей, поведёт тебя к счастью…

Время шло, времена менялись. Старый директор, мой названный отец Павел Васильевич ушёл на пенсию, оставшись работать учителем математики. С учителями всегда дефицит, а он к тому же профессионал экстра-класса, ещё и астрономию с физикой мог вести. Новый директор Ольга Аркадьевна держалась за Павла Васильевича двумя руками. И на воспитанников он действовал магически: в его присутствии в классе был такой порядок, что муха пролетит – слышно.

У меня же с ним отношения были странноватые. То есть, вполне корректные, как подобает быть между взаимно уважаемых коллег. И все на том. Однако, по едва уловимым приметам, черточкам, проблескам я иногда угадывал, что старику хочется потолковать со мною по душам, возможно приняв при том чарку-другую… Но всякий раз его что-то останавливало. Как психолог, я его не торопил. Считал: раз человек не решается, значит, не дозрел. И я не буду торопить. Подожду.

Дождался… Павел Васильевич скончался внезапно. Оторвался тромб.

Хоронили торжественно, с большим стечением народа, речами и поминками. Детдомовские педагоги долго вздыхали, сожалели, грустили… А примерно через неделю меня пригласила к себе в кабинет Ольга Аркадьевна.

- Василий Павлович, - сказала она непривычно-смущенным тоном, - видите ли, в чем дело… Да вы присаживайтесь.

-Спасибо.

Я присел, успев внутренне насторожиться.

Ольга Аркадьевна ненужно покрутила в руках карандаш.

- Видите ли… - повторила она и полезла в ящик рабочего стола. – Звонит мне Валентина Ивановна. Вдова Павла Васильевича…

В бумагах покойного мужа Валентина Ивановна обнаружила большой запечатанный конверт с надписью: «Для Корнеева В.П.» Она знала, конечно, кто адресат. И не распечатывая, передала пакет директору. А та мне.

- Вот, - она деликатно двинула конверт по столу.

- Спасибо, - пробормотал я.

Рой мыслей взвихрился в голове и вмиг сложился в сложное тоскливое предчувствие. Что мне хотел сказать покойный директор? Почему так и не сказал?..

Вернее, сказал только после смерти. Я не сомневался, что в пакете именно оно и есть. То, что крылось за недомолвками, отведенными в сторону взглядами, невольными жестами, в которых я, как психолог, улавливал «и хочется, и колется». И все это я теперь несу домой. Тайне остается быть тайной час с небольшим.

Я даже немного потянул это время. Попросту не решался открыть конверт. По пути зашел в магазин, купил бутылку хорошего коньяку. Я равнодушен к алкоголю, но в данном случае ощутил, что необходимо. Меня слегка потряхивало, как спортсмена перед стартом.

Дома я выпил, подождал, когда коньяк сдвинул привычные рамки бытия, реальность мягко, приятно поплыла – и вскрыл конверт.

Там оказалось от руки написанное письмо. От Павла Васильевича к Василию Павловичу. Прочитав, я машинально налил еще рюмку, выпил. Минут… не знаю сколько минут отрешенно смотрел в стену. И взялся перечитывать вторично.

В письме, конечно, ничего не изменилось, но изменился я. Первое прочтение меня оглушило: я не мог заставить себя размышлять над прочитанным. Потребовались тайм-аут и усилие воли, чтобы воспринимать текст разумно.

Павел Васильевич с того света сообщал мне то, что так и не осмелился сказать об этом. А именно: что мои имя и фамилия вовсе не были тайной. Я не был ничейным и безымянным. При мне была записка с данными, милиция передала эту записку вместе со мной Корневу. Но он предпочел скрыть все это и «перезапустить» мою жизнь с нового листа, с новым именем и с иной судьбой.

Я чувствовал, что сердце мое бьется, как у спортсмена, отмахавшего во весь дух изрядную дистанцию. И что во мне и надо мной незримо реют бесконечные «почему»: почему, почему, почему так?..

Мои родители жили совсем неподалеку: в соседнем областном центре. Город Н. Километров двести. За много лет никак себя не проявили. Не поинтересовались. Сделать это было проще простого. Но они не удосужились. Предпочли бросить ребенка и забыть. Как какого-то приблудного котенка.

Все это – карусель «почему», и нет ей края и конца. Сердцебиение угомонилось, но я долго еще сидел в оцепенении, и вопросы все колесили, колесили, не могли остановиться… Толку от этого никакого не было, я чувствовал себя потерянным, опустошенным, не имея сил искать ответы. Нет, я знал, что завтра соберусь, отвечу – но сейчас хотелось просто сидеть, смотреть в окно, видя, как зарево заката оседает за горизонт, ночь накрывает мир, звезды холодными огоньками проступают в стремительно темнеющем небе…

Назавтра я оформил на службе коротенький отпуск без содержания, собрался, сел на ночной поезд, рано утром был в городе Н. Не торопясь, позавтракал в вокзальном буфете – и отправился по адресу.

Предчувствия? Были. Идти не хотелось. Прямо ноги не шли. И сумерки окутывали душу. Иначе говоря, ничего хорошего от этого визита я не ждал. Зачем шел? Ну что сказать… Пытался убедить себя. Уговорить. Ведь чудеса на свете бывают, так может и здесь возьмет, да и случится чудо…

Так я старался рассуждать наедине с собой, но сам в свои рассуждения не верил. Сумрак был сильнее всяких уговоров. Чем ближе к адресу, тем душевное ненастье становилось гуще. И в унисон к нему летний день беспросветно затянулся сизой облачностью, ветер припадочно метался по чужому городу – странно было думать, что он когда-то был родным. Ничего родного в нем не было, хотя город как город, как множество наших городов.

Улица оказалась окраинная, одноэтажная, под сенью огромных старых тополей. Никого. Едва заметно тянуло печным дымком. Я шел, считая номера домов. Они убывали. Я шел по четной стороне. Ну…

Ну вот он, этот дом.

Я увидал его – и почему-то все мои тяготы враз отлетели. Словно сдуло их порывом ветра, прошумевшего в тополиных кронах и пропавшего без следа. Конец пути.

Конечно, я не ждал, что увижу вишневый сад и дом с мезонином. Но все-таки… Ветхий домишко с просевшей и позеленевшей от плесени шиферной крышей. Давно не мытые пыльные окошки. Подгнивший перекошенный забор. Неряшливые заросли за ним. Все это даже не говорило, а кричало об упадке и тоске.

Странно, что я успокоился. А хотя нет, не странно. Сбылось это плачевное убожество – значит, оно и должно было сбыться. Грустить не надо!

Я хотел было постучать в калитку – но стоило только ее коснуться, как она сама открылась, едва держась на ржавых гвоздях. Я шагнул во двор.

Бог мой, как здесь было запущено и неуютно!.. Грустить не надо – механически повторил я, и все-таки загрустил.

Не знаю, скрип калитки был тому причиной или нет, но на крыльцо вышла сильно потрепанная, неумытая и непричесанная женщина лет за шестьдесят. В уголке рта дымился окурок дешевой сигареты. Заметно было, что женщина тяжело, мутно похмельна.

- К кому? Чего нужно? – неласково просипела она.

Я молча смотрел на нее.

Удивительнее всего, что даже сквозь этот полуразрушенный облик угадывалось: когда-то она была красива – а вернее, колдовски, порочно привлекательна, веяло от нее флюидами острой, волнующей женственности, часто необъяснимой, но абсолютно ощутимой. А главное – в помятых сизых чертах с призраками былого очарования я увидел бесспорное сходство с моими.

Да. Это была моя родная мать. Глубоко затянувшись, она стряхнула пепел с сигареты и выдохнула дым длинной струей.

- Здравствуйте, - с трудом вымолвил я.

- И вам не хворать, - буркнула она. – Зачем пожаловали?

Как мне ответить на это? С чем я пожаловал?..

- Вы меня узнаете?

Она хмуро всмотрелась:

- Да нет. А что, виделись?

- Было дело.

- Ну и чего, теперь я всех помнить должна?

- Всех – нет. Но меня должны.

- Ишь ты! Должна… Ничего я никому не обязана.

Говорила она отрывисто, сварливо и шепеляво.

- Не обязаны, - согласился я. – Хотя вообще-то я ваш сын.

Тут в ее заплывших глазах промелькнуло… нет, не чувство. Лишь воспоминание.

- А-а… - хрипло протянула она. – И чего теперь? За наследством прибыл? Долю будешь требовать.

- Боже упаси. Мне… мне только хотелось знать, почему вы меня бросили?

Не знаю, зачем я так сказал. Мне уже совсем не хотелось этого знать.

Она вновь затянулась и выдохнула:

- А чего мне было от тебя ждать? Папаша твой алкаш, синяк был конченый. Чтоб ты таким же стал, на горбу тебя тащить? Ну уж нет! От каждого алкаша если приплод собирать, так никаких сил не хватит, ни денег.

- Он жив?

- Да знать не знаю, и знать не хочу. Если сдох, так туда и дорога…

- И вы всех детей так раскидали по белу свету?

- А тебе какое дело? – окрысилась она. Окурок полетел в траву. – Моя жизнь, как хочу, так живу.

- Да нет, - я пожал плечами. – Дела нет.