Экзистенциальные рассказы 4

- Да! - воскликнула она, спохватившись, - а имя-то у нашего постояльца есть? Шарик, Бобик? Может, Жучка?!

- Белка, Стрелка… - в тон произнёс я. – Нет, конечно. Подымай выше! Рассвет.

- Какой рассвет? – не поняла супруга.

- Имя! - и я почти продекламировал: - Нашего пса зовут Рассвет.

Тут Любовь Васильевна вторично оторопела. После краткой паузы она произнесла:

- М-да, Валентин Петрович, умеешь ты удивлять. Сколько живём мы с тобой, столько я и удивляюсь…

- Ну, по крайней мере, это не скучно.

***

Так Рассвет вошёл в нашу семью. И очень скоро – да что там скоро, почти сразу! – нам казалось, что пёсик был у нас всегда. Даже как-то трудно было представить себе, что мы жили без него… Пёсик – это, конечно, очень условно говоря, уже за полгода Рассвет вымахал в здоровенного собачьего детину: это был самый бурный период его роста. Потом, конечно, он ещё немного подрос, но это было уже вдогонку. Зенненхунды вообще крупные создания – для примера, побольше и потяжелее овчарок, хотя поменьше сенбернаров и ньюфаундлендов; а наш Рассвет удался даже на этом фоне. Может, и в этом отклонение от породы, но я не знаю, не вникал. Словом, наш Свет – так мы его тоже привыкли называть, как Александра зовут Сашей или Шуриком – всеми габаритами подтягивался к ньюфу.

Не знаю, то ли я вообще предвзят, то ли на самом деле так – но потом мне всегда казалось, что лучше и умнее пса, чем наш Свет, нет на свете – вот такой каламбур. Он никогда не мешался под ногами, не гавкал зря, не суетился. Всякие ласки, вплоть до фамильярной трёпки, достаточно увесистой, он выносил с сугубым достоинством. Это на меня иногда накатывало неудержимое озорство, и я принимался трепать, валять рассвета, крепко тискать его очаровательную морду… Он это разумно понимал, как всплеск позитивных эмоций хозяина, вилял хвостом, обнимал меня могучими лапами, аккуратно прихватывал мощными клыками мои руки, ни разу не причинив ни малейшей боли. Все это сдержанно, деликатно, как бы совершенно понимая хозяйские чувства. Вообще, Рассвет был самый настоящий пёс-джентльмен. Мне чудилось иной раз, что он понимает все, вот просто по-человечески! Сказать не может, да. Но что такое дружба, верность, преданность – ради этого он и создан. Это живет в нем, как должно жить в каждой собаке, воплощении идеи… но в жизни бывает по-разному. Так вот, в нашем Рассвете та самая идея оказалась воплощена по максимуму. Больше не бывает.

И я стал меняться. Сперва сам этого не замечал, потом заметил, а потом проанализировал как подобает философу. Дело ведь в том, что в мою жизнь вошла в чистом виде идея преданности. Это больше, чем дружба; дружба – это все же некий ослабленный раствор преданности. То есть, такого состояния души, когда другого любишь больше, чем себя, когда за этого другого – в воду и огонь, и за тридевять земель. Это на самом деле чистая, прекрасная, высокая идея. Конечно, она – не весь моральный мир, тот куда богаче, но без неё, без этой идеи, он существовать не может. Как самолёт без одного крыла. И вот она пришла ко мне, вошла в мой дом в облике огромного пса Рассвета. И не уйдёт никогда, потому что я не смогу отказаться от неё.

И побежали дни, потекли годы…

Примерно через неделю после появления щенка меня осенила мысль вроде бы странная, но показавшаяся мне красивой. А посажу-ка я на участке дерево! Какое?.. Да хотя бы клён. Нет, даже не хотя бы! Именно клен, с такой роскошной широколиственной кроной, осенью становящейся огненно-рыже-багряной… Да! Решено – сделано. Поехал на рынок садоводов, приобрёл саженец. Супруге объяснил:

- Пусть растут параллельно. Рассвет и клён. Как тебе такое сочетание?

Любовь Васильевна рассмеялась:

- Ты бы пса ещё Ренессанс назвал!..

- Нет, - ровно отказался я. – Назвал именно так, как надо. Рассвет – ведь это то, что каждый день напоминает нам…

О чем напоминает нам рассвет, каждый день нашей жизни глядя нам в глаза?.. Да о том, что не все в этом мире тлен и прах, и ничто не уходит бесследно, хотя может показаться и так. Нет! Я убеждён, хотя и не доказываю. И даже студентам своим говорю так: мнение выскажу, а доводов приводить не стану. Вы сами, если хотите, подтверждайте, опровергайте… Предоставляю вам полную свободу!

Желающих почти не находилось, но меня это не очень трогало. А рассвет – да, это Вселенная каждый день говорит нам о Возрождении, о том, что смерти нет. Только бессмертие не даётся просто так в человеческие руки: на, получи! Его нужно обрести, работать над собой. Идеи бессмертны, да. Но до них здесь, на Земле, нужно дорасти. А это сложно.

И да – в какой-то степени супруга моя права. Рассвет, восход Солнца над нашей планетой – это на самом деле ежедневный Ренессанс в прямом смысле, рассказ о вечности – только вслушайся! Конечно, мало кто на свете в это вслушивается. Люди бегут, суетятся, кружатся в вихрях бесконечных забот… Остановиться, вглядеться, вслушаться – да куда там! Не до того.

А я могу. Вряд ли это моя заслуга. Так сложилась жизнь. Профессия научила меня смотреть в мир, в себя пристально. И я вижу, что вряд ли мы сможем изменить привычный ход вещей. Что всякий рассвет завершается закатом. Что идеям, одетым в плоть вещей, растений, животных и людей, не под силу разорвать порочный круг. Что мы так и обречены жить – знать, что бессмертие есть, но никогда его не встретить…

Так и живём. И мы с женой так жили, и Рассвет. Любовь Васильевна к собаке привыкла. Не сомневаюсь, что полюбила, но виду не подавала – такой уж характер. Приезжала дочка, сперва одна, потом с молодым человеком, оба ахали, охали, восторгались нашим Рассветом. Он отнесся к обоим совершенно дружелюбно, давал себя гладить, трепать, умиляться, сюсюкать… Но я прекрасно знал, что все это лишь потому, что Рассвет понял: эти двое – близкие люди моего хозяина. Они ему дороги. Значит и мне. И точка. Вернее… Вернее, многоточие.

По-настоящему дорог хозяину из этих двоих один человек. То есть, одна. Девушка. Другой… Нет, он не враг, конечно. Больше того, он дорог девушке. Это я понял. А вот хозяину… Не смогу объяснить. Наверное, это слишком сложно для меня. Я всё-таки не человек.

Примерно так я моделировал мысли Рассвета, глядя на него, на дочь, и на этого… зятя, скажем так. Поскольку он и вправду потом стал зятем. А еще потом перестал.

Да, собачьему разуму наверняка не под силу сложные психологические переливы в человеческих мозгах. И это хорошо! Иначе не было бы такой несокрушимой силы преданности, с которой псы приходят в мир. А моё отношение к зятьку – оно действительно такое многосложное, по-доброму снисходительно-ироническое. Философия вообще научила меня ни к кому не питать неприязни. Убить в себе любые злобно-агрессивные, уничижительные, презрительные чувств. Все это – твои бумеранги, твоё саморазрушение. Конечно, всякое может случиться в жизни. Но – умейте властвовать собой! Мудро сказали римляне.

И к зятю я отнёсся по-дружески. При том, что сразу же увидел: ничего путного из него не выйдет. Он не мужчина, не работник, не светильник разума. Тем более не воин, если уж этот ряд двигать до конца. Недотепа. Слабый, бездарный, безвольный, безобидный человек. Мягкий, улыбчивый, приятный в общении. Но и улыбка, и приятность его от слабости. От невозможности совершить хоть что-то внятное в жизни. И почему моя дочь, серьёзная, неглупая, целеустремлённая девушка – выбрала такое пустое место, я не понял. Но и не удивился. Ибо философ! И знаю, сколько скрытого, неведомого, необъяснимого живет в наших душах… Любовь зла, полюбишь и козла – именно эта причуда и настигла нашу дочку. Я не разубеждал ее, зная, что сама должна пройтись по этой тропе, сама встать на грабли, если они подвернутся… Так оно и вышло: свадьба, разочарование, развод. Дочь приезжала к нам грустная. Я ей в душу не лез, предоставив разговоры по душам Любови Васильевне. Женщины в таких случаях друг друга легче понимают.

Иногда я видел, как дочь, присев на траву, ласково треплет Рассвета по загривку, потому что он сам, умница, подходил к ней, точно понимая, что ей сейчас нужна именно такая молчаливая, без слов поддержка. Обычно это было около клёна, уже заметно выросшего, дававшего немалую тень, и в этой тени дочери очень нравилось сидеть на траве. Могла так сидеть часами, и Рассвет с ней рядом. Потом она уехала надолго.

И эти дни, месяцы и годы шли, шли, шли…

***

Я вдруг обратил внимание на то, что Рассвет стал стареть. Животные вроде бы внешне так не стареют, как люди, но все равно это бывает заметно. И я думал о том, что собачий век недолог, как век кавалергарда из песни, и что большая часть нашего с Рассветом земного пути пройдена. И сколько еще лет впереди?..

Ответа на вопрос, конечно, не было, но я все равно спрашивал. И смотрел в небо, словно у него, у неба спрашивал, зная, что ответа не будет. Да это, собственно, и не вопрос был, а так, печаль. Иногда и в малом знании много печали.

Мои студенты, разумеется, знали о том, что их преподаватель вроде бы собаковод, но какой-то странный: не посещает собаководческих клубов, не интересуется стандартами пород, вязками, щенками, их продажей… Это было нелогично с их точки зрения. Однажды один из студентов, некто Сергеев – так себе парень, ни рыба, ни мясо – совершенно простодушно спросил:

- Валентин Петрович, а зачем вы дома бракованную собаку держите?.. Какой смысл?

Не вспомню уже, отчего возник семинарский разговор вдруг съехал к этой теме, но отлично помню свою безнадёжную какую-то оторопь: как так? Ну как же так?! Я ничему не научил этого парня, может и глуповатого, но хорошего же, беззлобного и уж мои-то слова способного понять… А он – про «бракованную собаку». Ну и как мне теперь втолковать ему, что не бывает никаких бракованных собак, что между близкими людьми и животными прорастают незримые нити, прочнее которых быть не может, что это и есть любовь, в самом широком смысле, и разве в этой ауре любви возможны такие слова и мысли как «бракованный пёс»?.. Ведь вроде бы это – о смысле жизни, о важнейших идеях, созидающих смысл нашего бытия, стремился говорить я на лекциях и семинарах, вкладывал себя всего в эти мысли… И вот нате вам – не дошло. Как в стену говорил.

Конечно, я постарался объяснить и ему и всем присутствующим об огромной силе любви – и с этим вместе о её трагическом месте в нашем мире, о том, что каждый день этого мира мы видим, что смерть сильнее всех любовей. И как доказать, как рассказать, что надо верить в победу любви над смертью?.. И я, философ, не смогу этого сделать. Думать и мечтать могу, а сделать – нет.

Этот мелкий, в общем-то, случай до странности зацепил меня. Черт возьми! Неужто я не могу донести до юных голов то, что не просто волнует меня, но что составляет стержень, сердцевину, суть моей жизни!.. В расстроенных чувствах прибыл домой, попробовал изложить все это Любови Васильевне, однако, сам понимал, что получается плохо, коряво, многословно и нудно – и конечно, супруга меня не поняла.

- Ах, Валентин Петрович, - произнесла она с иронией…

Когда хотела выразить саркастическое отношение к исходящему от меня, супруга всегда включала «Валентина Петровича»…

- …ты вот сам толком не можешь высказать то, что хочешь, а от студентов требуешь!

Меня это, конечно, задело, но куда же денешься – в данных словах была доля правды. На самом деле не могу. И не потому, что я плохой философ и преподаватель. Я-то знаю, что не плохой. А потому, что предмет мысли огромен и необъятен. И понять истину здесь мало. Ее надо пережить.

Думая об этом, я вышел на крыльцо. Был сентябрь, дивный ясный день, тёплый, не жаркий. Бескрайнее синее небо. Осень только входила в разгар, и наш домашний клён, то есть его листва приобретала медовый цвет – с тем, чтобы вскоре преобразиться в огненно-рыжий.

К этому времени я сделал под кленовой кроной маленькую скамеечку. На неё и сел. И немедленно подошёл ко мне Рассвет. Взглянул в глаза.

- Господи, Свет, - сказал негромко я. – Вот ты все понимаешь. Наверное, ты это можешь пережить. Но почему-то не можешь сказать. Странно устроен мир! Кто может сказать – тот не поймёт. Кто понимает – не может сказать… Ирония Вселенной! Верно я говорю, Свет?

«Верно,» - ответил он мне взглядом. А я обнял его, притиснул к себе, чувствуя, как он мягко подался ко мне, но не наваливаясь тушей, не давя. Именно так как надо: ощутимо, но немного. Словно и это он тоже понял.

Однажды, вот не пойми даже с чего мне захотелось поехать к тому собаководу, у которого я купил Рассвета. Опять же философский мой подход таков: если хочется, и не знаешь почему, то сделай. Значит, так хочет некто, кто умнее нас. А кто он, как его назвать?.. – это вопрос иной.

И я поехал.

Собачья ферма за эти годы вроде бы и не изменилась совсем. По крайней мере, не расширилась. Немного обветшала, что ли. Вообще, впечатление такое, что дела здесь не ахти. И хозяин заметно постарел. Обрюзг, ссутулился, словно бы весь уменьшился, со всех сторон. И вроде бы не так уж много лет прошло… А хотя нет, не мало. Просто эти годы так пролетели для меня, что кажется, будто бы немного. Порядком, да.

Подряхлевший хозяин меня сперва не вспомнил. Да и потом с натугой.

- Ну как же, - я улыбнулся. – Я у вас купил щеночка зенненхунда, он был нестандартный, вышел из рамок стандарта. Помните?..

- А-а… - неуверенно протянул владелец, - да-да, припоминаю…

Но я видел, что он не припоминает, а говорит так, из вежливости. Ну, может, что-то смутно и просквозило в памяти… И он тут же оговорился, криво ухмыльнувшись:

- Знаете, ведь столько у меня их было… И зенненхундов, и других… Не счесть!

- Понимаю.

- Да… Так вы что же, хотите еще кого-нибудь приобрести? Пожалуйста! Идемте, посмотрим!..

- Нет, - мягко сказал я. – Я пришел сказать вам спасибо. За моего Рассвета?

- К-кого?.. – он аж поперхнулся.

Я объяснил, что пса моего зовут Рассвет. И еще раз подтвердил благодарность за него. А чтобы это было не впустую, вынул пятитысячную купюру:

- Это вам. В дополнение к благодарности. Прошу не отказываться.

- Да нет… - пробормотал ошарашенный заводчик, - не откажусь. Денег лишних не бывает. То есть… извините! Если от всей души…

- От всей, - заверил я и вручил ему деньги. – Прощайте.

И пошел. Секунд через пять он вдруг суматошно закричал мне вслед:

- Стойте! Стойте! Извините…

Я обернулся:

- Да?

- А что, это правда вы ему такое имя… Рассвет?

- Совершенная правда. А что?

- А… Да нет, ничего. Странно!..

- На этом свете много странного. Будьте здоровы!

И ушел.

***

В правоте собственных слов мне пришлось убеждаться года через полтора, когда дочь снова вышла замуж. Ну как же это не странно? – ее как будто ничему жизнь не научила. И этот зять оказался таким же унылым вздором, что и первый. Тот даже был поинтереснее, этот же совсем в спячке. Ну как же тут не удивляться, будь ты хоть трижды философом! Ведь это моя дочь, моя плоть, моя кровь! Ведь должна она смотреть на мир хоть вполовину моими глазами?.. Да будь я женщиной, я бы на эту слякоть и не взглянул бы! А она раз за разом находит себе таких недоделанных… Впрочем, дочь была в восторге, уверяла, что наконец-то она нашла семейное счастье. Ну ладно – переглянулись мы с Любовью Васильевной. Посмотрим…

Так и смотрим до сих пор. И вправду живут, и не наглядятся и не надышатся друг на друга, и счастливы. И парнишка у них растет, наш внук, замечательный, мы в нем души не чаем. И тоже счастливы. А зять все такой же обмылок, то работает, то нет, двух слов связать не может, и зарабатывать нормально тоже не может. Но они счастливы! И это главное.

Конечно, счастье – сущность сложная, многоплановая. С нюансами, оттенками, оттяжками. Мы жили вроде бы безбедно, дочь, слава Богу, нашла себя вместе со своим, прости Господи, суженым-ряженым. Внук растет, не успеешь оглянуться, как ему в школу уже… Я не скажу, что с годами время побежало быстрей и быстрей, как уверяют многие. Вроде бы нет – как шло раньше, так и теперь. Вот только Рассвет… Он тоже как-то заметно одряхлел, и это как раз случилось быстро. Любовь Васильевна оказалась в этом случае проницательнее меня.

- Слушай, - сказала она, - а пес-то твой…

- Наш.

- Наш, наш, хорошо, - кротко согласилась она. – Я не к тому… Что-то с ним неладно. Ослаб очень.

Слова жены, если по правде, лишь сомкнули, подтвердили то, что я видел, но боялся о том подумать. И теперь подавленно молчал.

- Надо к ветеринару ехать, - твердо промолвила супруга.

Назавтра поехали. Рассвет лежал на заднем сиденье, дремал. Я с дрожью подумал, что пес тускнеет и слабеет не по дням, а по часам. Ехал, часто бросал взгляды в зеркало заднего вида, как будто это могло помочь. Чувствовал, как теснит сердце. Отродясь такого не было. Я его, сердце свое, попросту не замечал, подобно всему тому, что нам счастливо дается даром. А вот, оказывается, и нет. Боль в сердце напомнила о том, что за счастье надо платить.

Доктор, осматривая Рассвета, сразу нехорошо покачал головой.

- Ну что сказать… - протянул он. – Надо делать анализы. Но должен заранее предупредить: предчувствия у меня неважные. А ошибаюсь я редко. Опыт.

Я молча кивнул.

Предчувствия врача сбылись. Анализы показали онкологию.

- Да, представьте себе, - сказал он мне. – И у собак это бывает. Порадовать вас ничем не можем: случай неизлечимый. Очень сочувствуем. Ну, единственное… знаете, как говорят, что души животных уходят на радугу. Если вас это утешит…

- Хотелось бы, - сказал я глухо.

Доктор как будто замешкался.

- Да, и еще… Наверное, вам будет больно слышать это, но что ж делать. Когда все станет… ну, очень плохо, приезжайте к нам. Понимаете? Чтобы собака не мучилась.

Я понял, но помню, какой холод охватил меня изнутри. И в тот же день услышал примерно то же самое. От соседа.

Зашел он к нам за каким-то хозяйственным пустяком, а я вдруг испытал непреодолимую потребность поделиться. Видимо, мне в этот момент было неважно с кем, годится и сосед. И я поделился.

Он сочувственно закивал:

- Да, да, очень вас понимаю… Но что ж делать! Такова жизнь. И знаете, пса надо бы пристрелить! Чтобы не мучился. Это будет гуманно. Если хотите, я готов помочь. Карабин у меня есть.

Сосед говорил все это свободно, с искренним расположением ко мне и к Рассвету, а я ощущал, как тот самый холод охватывает меня изнутри. Я не верил, что это может быть! Взрослый, нормальный, разумный человек!.. Как это может быть в голове?!

Не знаю, что он прочел в моем взгляде, но как-то вдруг съежился, растерялся.

- То есть… - пробормотал он, - конечно, это как вы хотите… А я хотел помочь, верьте-не верьте.

- Верю, - промолвил я таким голосом, что сосед больше не нашелся, что сказать, кроме как:

- Ну… да, конечно… До свиданья.

Я лишь кивнул. Повернулся и пошел в дом. Разговор происходил на участке.

Я не сердился на него, на этого соседа. Правда, нет. Как тут сердиться?.. Если просто человек не понимает, не сознает того, что составляет суть моей жизни, моей судьбы?.. Это опять же странно, даже дико, но к этому моменту я уже не удивлялся. Ну, инопланетянин, что теперь поделать. Наверное, и я ему таким кажусь. Это не хорошо, не плохо. Это наша Вселенная.

И моя завкафедрой, Тамара Ивановна – тоже наша Вселенная. Когда я попросил у нее неделю за свой счет и объяснил, почему – она вдруг схватила смартфон, пустилась лихорадочно листать его.

- Валентин Петрович! Вот… Ах, как я вас понимаю! Посмотрите.

И она показала мне множество фотографий кота. Самый обычный домашний зверь с умилительной толстой важной физиономией, от взгляда на которую так и хочется улыбнуться. Я и улыбнулся:

- Да. Скромное обаяние наших питомцев… Как зовут?

- Звали, - поправила она. – Тимофей Николаевич. Именно так и звали: кот Тимофей Николаевич… Муж так назвал в шутку, наверное, а потом все привыкли.

Она длинно и прерывисто вздохнула.

- Тимофей Николаевич наш давно уже на радуге. Но вот фото… смотрю каждый день, не могу расстаться. Все это так… Так навсегда с нами, вы понимаете?

- Еще как! – вздохнул я тоже.

- Конечно, - сказала она. – Конечно, Валентин Петрович. Неделю я вам дать могу.

- Не больше, - я кивнул. – Судя по всему, не больше…

Так оно и вышло. Рассвет, как подобает лучшему другу на свете, предельному воплощению идеи преданности, старался нас не беспокоить. Но я-то видел, что пес сильно мучается. Старался сдерживать слезы. А вот Любовь Васильевна расплакалась:

- Валя! – проговорила она дрожащим голосом, - ну что же делать! Ну что же делать?!

В этих мучительных словах, во всем недосказанном, что жена не смогла произнести, была жестокая правда. И мне пришлось идти к Рассвету, обнять его, погладить по голове, чувствуя, как легко облезает, чуть ли не клочьями выпадает шерсть:

- Ну что, брат? Поедем?.. Я с тобой, ты не думай. Я всегда с тобой. Всегда. Не оставлю тебя.

И взяв Рассвета на руки, я вдруг ощутил, насколько он исхудал. Чуть ли не в половину обычного своего веса. Мне стоило огромного труда не разрыдаться, я поскорей зашагал к машине. Хотел сказать хоть что-то… и не смог.

Положил пса на заднее сиденье.

- Сейчас… Сейчас, брат, - вот тут сумел что-то выдавить из себя.

Рассвет поднял взгляд, посмотрел мне прямо в глаза… Хоть я и прежде знал, что он понимает все, что надо – но всё-таки до сих пор такого взгляда ещё не было. Где вся Вселенная, от края и до края, с вопросами и без ответов, любовью и печалью, разлукой на века и ожиданием вечности.

И все.

…И теперь я сижу на веранде, дышу сырой осенней горечью, вижу облетевший клён, под которым покоится Рассвет. Помню его, помню Мальту, всех тех, кого я знал, и кого сейчас здесь нет. Радуюсь за живых. Думаю о том, что и мне не так уж много осталось, и что в нашем мире смерть всё-таки сильнее любви. И что такого не должно быть, а оно есть. Значит?.. Значит, в нашем мире что-то не так, а так будет там, на радуге, где мои ждут меня, а потом буду ждать я. Я верю в это, потому что иначе не могу. И потому, что иначе просто не может быть.

ДОМ НЕСБЫВШИХСЯ НАДЕЖД

Говорят, самое страшное на свете – потеря близкого человека. Я не мог ни подтвердить, ни опровергнуть этого, потому что у меня близких людей не было. Наоборот, потеряли меня.

Как это произошло? Не знаю.

Всякий человек выплывает в мир из тьмы беспамятства. Первые отрывочные проблески о себе, об окружающем, о вселенной – они приходят к нам в четыре-пять лет. Раньше – пустота. Небытие. Есть фотографии, фиксирующие твоё пребывание в мире в этом возрасте, но ты смотришь на этого себя как на чужого незнакомого младенца. Ты был им – это факт. И в твоей памяти нет абсолютно ничего, что говорило бы об этом факте. Это странно, если вдуматься. Однако все люди живут с этим, не вдумываясь.

А я вдумался. У меня ведь и фотографий нет. Я человек ниоткуда. Человек-загадка. Был найден в трёхлетнем возрасте на улице. Сердобольные люди заметили близ автобусной остановки малыша, показавшегося им растерянным и брошенным… Так оно и оказалось. Найдёныш ничего не смог сказать ни о себе, ни о родителях: нашедшие бились с ним, бились, но ничего не смогли выведать. Безымянного ребёнка забрала милиция, которая тоже не смогла ничего добиться. Оставалось одно: определить в детский дом, дать имя и фамилию. Обычно таким подкидышам и давали фамилии: Найденов, Подкидин, Безыменский, либо же по названиям населённых пунктов, улиц, где они были обнаружены, а случалось, и по дням недели: Пятницкий, Субботин. Впрочем, знаю случай, когда наша преподаватель литературы настояла, чтобы одного такого без роду, без племени младенца назвать Михаил Львов – объединив имена двух её кумиров русской словесности: Лермонтова и Льва Толстого…

А со мной и вовсе история особая. Наш тогдашний директор Павел Васильевич Корнев решил почему-то назвать меня в честь своего отца, а отчество дать своё. И только фамилию чуть изменить. На одну букву. Так я стал Василием Павловичем Корнеевым.

И побежали дни, месяцы, годы. Никто никогда не поинтересовался мной со стороны. А воспитатели, преподаватели детдома… Им не то, что спасибо, им самый искренний поклон до земли. Они работали с нами от души, искали ключики к душам каждого из нас, стремились понять наши таланты, наклонности, слабости – чтобы из этих знаний выстроить линии наших судеб.

Сейчас мне, взрослому мужчине, кажется, что ко мне все же относились иначе, нежели к прочим. Возились тщательнее и прилежнее. Вкладывались побольше, чем в других. Думаю, их все же задевала, волновала странность моей судьбы. Верней, её начала – возникший из ничего мальчик, гомункулус какой-то, и самое странное – держащий в руках шикарную детскую книгу «Ежевичная поляна».

- …Понимаешь, - говорила мне, уже студенту-выпускнику сильно постаревшая воспитатель Мария Андреевна, - ты был, уж прости, такой запущенный мальчик… Неумытый, с насморком (она постеснялась сказать «сопливый»), в заношенной одежонке. И вдруг эта книга!