Развод. Билет обратно не куплю

Экран вспыхнул белым прямоугольником, осветив полированную крышку стола и краешек паспорта.

Я замерла с парой свернутых носков в руках. Сердце против воли сделало глухой толчок. За три дня, прошедших после разговора в «Причале», от Бориса не было ни строчки. Мы разошлись в глухом, обоюдном молчании: он остался переваривать мой отказ уступить каюту, я — привыкать к мысли, что нашей семьи больше не существует.

Я подошла к столу, взяла трубку и смахнула блокировку.

Сообщение было коротким. Ни приветствия, ни обращения:

«Света. Напоминаю: посадка начинается в десять тридцать, в полдень теплоход отходит. На причале будет много Даниных родственников. Ингу провоцировать не нужно. Держи себя в руках и не устраивай показательных выступлений. У людей праздник».

Я перечитала строчки дважды.

Странно: во мне не поднялось ни ярости, ни желания немедленно набрать его номер и высказать всё, что я думаю о его наглости. Было только ощущение какой-то серой, пыльной усталости. «Ингу провоцировать не нужно».

Он написал это с той невозмутимой барской уверенностью, с какой предупреждают нерадивую прислугу о приезде важных гостей. Такое сообщение можно было послать человеку, от которого заранее ждёшь скандала. Я даже перечитала начало: может, он ошибся адресатом? Нет, «Света».

И главное — ни слова о том, как именно Инга собирается подниматься на борт.

Получила ли она своё место, я не знала. Выяснять это у Бориса сейчас не хотелось. Я отложила телефон экраном вниз.

Отвечать я не стала. Любой ответ — согласие, возмущение, сухое «хорошо» — втянул бы меня в его игру, дал бы ему повод почувствовать себя хозяином положения, отдающим распоряжения. Пусть думает, что хочет. Моя каюта оплачена, посадочный талон распечатан, а чужие страхи меня больше не касались.

Я вернулась к чемодану, застегнула внутренний карман с аптечкой и пластырями и потянулась к молнии.

Телефон на столе ожил снова — на этот раз долгой, требовательной трелью входящего вызова.

На часах было почти одиннадцать. Я бросила взгляд на экран: «Полина».

Пальцы похолодели. После позавчерашней ссоры на этой самой кухне, когда дочь в слезах выскочила за дверь, бросив мне в лицо обвинения в эгоизме, она не писала. Судя по её прежним рассказам, свободного времени у неё сейчас почти не было: примерки, упаковка коробок с подарками для гостей, последние согласования с банкетной службой. И вот она всё-таки звонила.

Я перевела дыхание, стараясь выровнять голос, и провела пальцем по зеленой трубке.

— Да, Поля.

В трубке повисла короткая тишина. Слышно было, как на заднем плане с резким, трескучим звуком отрывается упаковочный скотч, потом глухой мужской голос — кажется, Даниил что-то переставлял в коридоре, — и наконец прерывистый, усталый вздох дочери.

— Мам... Ты не спишь?

Голос у нее был севшим, немного сиплым, как в детстве, когда она плакала перед сном из-за двойки по физике.

— Не сплю, собираюсь, — мягко ответила я. — Вещи укладываю. Что-то случилось?

— Даня коробки запечатывает, которые на теплоход надо до десяти сдать, — торопливо, словно оправдываясь за поздний звонок, заговорила Полина. — Слушай, мам... А ты отпариватель берешь? Тот, маленький, дорожный? Я боюсь, что не успею привести платье в порядок на корабле. А мне нужно фату расправить сразу, как поднимемся, иначе на ней заломы останутся.

Этот деловитый, подчеркнуто практичный тон был ширмой — прозрачной и хрупкой. Возможно, это был лишь повод набрать мой номер. Но я обрадовалась и вопросу об отпаривателе.

— Беру, Поленька, — сказала я, опускаясь на край дивана рядом с чемоданом. — Он уже в боковом кармане. И переходник к нему там же. Не переживай, всё отпарим.

— Хорошо... — она замолчала.

Снова послышался шорох скотча, глухой стук коробки об пол и неразборчивое ворчание зятя. Потом щелкнула дверь — видимо, Полина вышла на балкон или в ванную, чтобы остаться одной. Шум упаковочной суеты стих, сменившись тяжелой, звенящей пустотой.

— Папа приезжал два часа назад, — произнесла она совсем тихо.

Я сжала телефон чуть крепче, но промолчала, давая ей выговориться.

— Привез конверты для рассадки и коробку с бокалами, — продолжала дочь, и в ее голосе зазвучали знакомые, натянутые нотки. — Мам, он... он очень спокойный. Сказал, что всё под контролем, что он обо всем договорился с администратором ресторана, чтобы нам выделили круглый стол у окна на корме. Он очень старается, понимаешь?

— Понимаю, — ровно отозвалась я. — Твой отец всегда умел договариваться с администраторами.

— Мама, ну перестань! — в трубке послышался знакомый всхлип, в котором отчаяние мешалось с раздражением. — Ну почему ты сразу язвишь? Почему нельзя хотя бы на эти шесть дней просто... забыть всё? Ну ради меня! Ты не представляешь, как мне страшно. Завтра в десять утра на причал приедет Данина мама с тетками. Они консервативные, они всю жизнь в Вологде в школе проработали, они каждую деталь под микроскопом рассматривают! Если они увидят, что вы с отцом даже не здороваетесь...

— Поля, — перебила я, стараясь, чтобы тон оставался спокойным, без металла, но и без заискивания. — Я уже обещала тебе: я не устрою скандала. Я не стану закатывать сцен, не буду выяснять с Борисом отношения при гостях и не скажу ни одного дурного слова ни Даниной маме, ни его теткам. Я приду поздравить тебя.

— Да дело не в скандалах! — с горячностью воскликнула она. — Дело в том, как вы будете стоять! Как вы будете смотреть друг на друга! Люди же не слепые, мам. Если ты будешь ходить по палубе с лицом оскорбленной добродетели, а папа будет жаться по углам, все решат, что у нас какая-то катастрофа! Ну неужели тебе трудно... Господи, да просто встаньте рядом, когда нас будут встречать караваем! Возьмите его вдвоем, улыбнитесь, скажите пару теплых слов! Вы столько лет были мужем и женой, неужели у вас не осталось ни капли... нормального человеческого отношения друг к другу?

Она просила не о примирении. В этот момент она говорила только о том, как пройдёт их праздник. Ей нужна была броня. Привычная родительская стена, за которой можно было укрыться от неловкости, от страха перед новой родней, от стыда за то, что образцово-показательная семья Лунёвых развалилась накануне ее белого платья.

И это желание было понятным. Болезненным и очень живым. Ей было двадцать восемь, но прямо сейчас она снова была той испуганной пятиклассницей, которая прятала дневник с двойкой и умоляла: «Мамочка, ну сделай так, чтобы папа не ругался, давай просто скажем, что мы забыли его в школе».

— Поля, послушай меня, — негромко произнесла я, глядя в темный прямоугольник окна. — Я очень люблю тебя. И я знаю, как ты нервничаешь. Это твой день, твой и Даниила. Но брать каравай вместе с твоим отцом и делать вид, что мы единое целое, я не буду.

— Мама!..

— Нет, дочка, дослушай. Я подойду к вам. Я обниму тебя и Даню. Я подарю вам подарок от себя. Но я не стану участвовать в маскараде. Твой отец три дня назад предложил мне отказаться от моей каюты, чтобы привезти на твой праздник постороннюю женщину. Он сделал свой выбор. И врать твоим новым родственникам, изображая счастливую тещу под ручку с образцовым тестем, я не стану. Ни ради приличий, ни ради хорошей погоды в Вологде.

В трубке повисло тяжелое, прерывистое дыхание.

— Ты просто бессердечная, — прошептала Полина. Голос ее дрожал от подступающих слез, но это была не ярость, а бессилие. — Ты думаешь только о своей уязвленной гордости. Тебе всё равно, каково мне.

Слова резанули по живому. Сердце сжалось, и старая, въевшаяся привычка броситься на помощь, отступить, сказать: «Ну ладно, маленькая моя, не плачь, я всё сделаю, как ты хочешь», — снова поднялась со дна души, искушая легким выходом. Сказать это было так просто. Подарить ей пять минут фальшивого покоя ценой собственного растоптанного достоинства.

Но я сдержалась. Вздохнула, глядя на ровные строчки бабушкиного шифоньера.

— Мне не всё равно, Поля. Если бы мне было всё равно, я бы завтра осталась дома. Сдала бы билет или уехала за город. Но я собираю вещи. Я приеду к одиннадцати часам на третий причал. Я поднимусь на борт. И я буду рядом с тобой на каждой стоянке, на каждом общем обеде, когда тебе понадобится мать. Но общаться с Борисом я буду так, как сочту нужным. Сама. Без посредников и без сценариев.

Полина молчала долго. Так долго, что на мгновение мне показалось, будто связь оборвалась. Где-то далеко за окном глухо, с перекатом прогремел первый гром — гроза приближалась к городу со стороны верховьев реки.

— Во сколько приедешь? — спросила наконец дочь. Голос ее звучал сухо, безжизненно, словно выжатый досуха. Ни «спасибо», ни «до завтра». Только холодная констатация неизбежного.

— В десять сорок буду у шлагбаума речного вокзала, — ответила я. — Чемодан у меня один, донесу сама, Даниилу помогать не нужно, пусть занимается вашими коробками.

— Мы заказали микроавтобус для гостей от гостиницы «Волна» на десять утра, — механически проговорила она, возвращаясь к заученному таймингу. — Данины родственники будут на причале около половины одиннадцатого. Их каюты на нижней палубе, сто шестая и сто восьмая.

— Хорошо. Я знаю, где это.

— Платье свое не помни, — бросила она перед тем, как положить трубку. — На капитанском ужине все должны быть в вечернем. Фотограф предупрежден.

— Не помну, Поля.

Короткие гудки отрезали разговор.

Я медленно опустила руку с телефоном. Пальцы затекли.

Она не приняла моего решения. Не простила, не поняла и, скорее всего, завтра на причале будет смотреть на меня с затаенной обидой, вздрагивая от каждого моего шага в сторону Бориса. Но это была честная дистанция. Без притворства, без сладкой лжи, которая потом оседает на зубах горечью. Мы обе знали, где стоим.

Я встала, подошла к чемодану и решительно свела края плотной вишневой ткани. Молния застегнулась с ровным, упругим жужжанием.

Чемодан был готов.

На столе, рядом с ключами от квартиры на Чкалова, лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги с синей шапкой туристической компании. Я развернула его в последний раз, пробежав глазами по строчкам: каюта двести четырнадцать, средняя палуба, левый борт. Мое место. Оплаченное моими деньгами, сохраненное моим отказом.

Мы с Борисом всё ещё оставались мужем и женой. Развод и необходимые бумаги были впереди; сегодня я только собирала чемодан.

Но здесь, на берегу, этот брак уже закончился.

Я подошла к окну. Первый крупный, тяжелый порыв ветра ударил в стекло, принеся с собой запах настоящей грозы и мокрой речной травы. По жестяному отливу дробно застучали первые капли дождя.

Завтра в полдень теплоход «Василий Суриков» оторвется от причальной стенки Речногорска и выйдет на большую воду. Там будут Борис и Полина. И, возможно, Инга — если у неё всё-таки появился свой билет. Я пока не представляла, как поздороваюсь с ними у трапа.

Легко не будет. Ни на палубе, ни за обеденным столом, ни под прицелом объектива свадебного фотографа.

Я повернула выключатель на шнуре торшера. Желтый круг света погас, погрузив комнату в мягкие предгрозовые сумерки.

В темноте отчетливо тикали ходики, отсчитывая последние часы перед отплытием. Я легла поверх старого покрывала, заложив руки за голову, и закрыла глаза.

Завтра начнется река.