Развод. Билет обратно не куплю

— Да какая разница, какая разница! — она закрыла лицо руками, потом резко отняла их. В ее глазах стояли слезы — злые, обиженные. — Для всех это свадьба! Для его родных, для наших друзей! Мы звали людей на семейное торжество! Папа, мама, мы с Даней — единое целое! А теперь что? Что я должна сказать родителям Даниила? «Извините, у моего папы новая тетя, а мама сидит в депрессии на Чкалова»?! Так, что ли?!

— Ничего ты не должна им говорить, — я поднялась, подошла к ней и положила руку ей на плечо. Полина дернулась, но не отстранилась. Ее тело под тонкой тканью толстовки было напряжено, как натянутая струна. — Твоя жизнь — это твоя жизнь. То, что происходит между мной и Борисом, касается только нас двоих. Тебя никто не заставляет быть судьей.

— Да как это не касается?! — она сбросила мою руку и отступила на шаг. — Вы ломаете мой праздник! Почему именно сейчас? Почему папа не мог подождать неделю? Почему ты... почему вы не могли поговорить после возвращения?!

— Потому что твой папа решил иначе, — я почувствовала, как внутри снова поднимается вчерашний холод. — И дело не только в его признании, Поля. Вчера он попросил меня об услуге.

Полина шмыгнула носом, с недоверием глядя на меня:

— О какой еще услуге?

— Он предложил мне добровольно сдать свой билет на теплоход. Сказал, что мне не стоит ехать, чтобы не портить себе нервы и не создавать напряжение. А на мое освободившееся место он хотел оформить Ингу. У неё пока нет своего билета.

Эти слова подействовали на Полину как пощечина.

Она замерла, приоткрыв рот. Ее гневная тирада захлебнулась на полувздохе. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в глубине этих глаз я увидела то, чего так боялась: крушение ее собственного идеального мира. Мира, где папа был безупречным рыцарем, опорой, благородным главой семейства.

— Он... он правда это сказал? — прошептала она. Голос ее дрогнул, стал совсем тихим, ломким. — Прямо так и сказал? Про билет?

— Да, — ответила я. — Предложил вернуть мне деньги за билет. А тебе сказать, что я заболела.

Полина медленно опустилась обратно на табурет. Она смотрела в угол стола, на край полинявшей клеенки, и механически теребила пальцами край рукава.

Несколько минут на кухне было тихо. Я хотела обнять её, но она сидела, отвернувшись к окну, и тёрла большим пальцем новое кольцо. Я осталась напротив.

Полина подняла голову. В ее взгляде не было сочувствия ко мне. Там была отчаянная, загнанная в угол надежда найти хоть какую-то щель, хоть какой-то способ вернуть всё назад.

— Но ты... ты ведь отказалась? — спросила она хрипло.

— Отказалась. Билет остался у меня.

Дочь с облегчением перевела дух, потом нахмурилась.

— Хорошо. Ты молодец, что не отдала. Это низко с его стороны, правда. Очень низко, я... я с ним поговорю, я все ему выскажу! Но мама... ты ведь всё равно поедешь?

— Поеду, Поля. Я не для того покупала этот билет и планировала отпуск, чтобы прятаться по углам.

— Вот и отлично! — с горячечной поспешностью подхватила Полина, подаваясь вперед. — Ты поедешь. И папа поедет. Без всяких этих... Ингов! Я лично ему позвоню и запрещу даже думать о том, чтобы ее туда притащить! Но мама, пожалуйста... Умоляю тебя.

Она протянула руки через стол и схватила мои ладони. Пальцы у нее были ледяными.

— Давайте сделаем вид, что всё нормально. Только на шесть дней. Пожалуйста! Нас будет снимать фотограф. Мы заказали большую семейную фотосессию во время праздника. Там будет постановочный кадр: я в центре, вы с папой по бокам, держите меня за руки, как на школьном выпускном. Помнишь ту фотографию в рамке, которая стоит у нас в гостиной на комоде? Где мы все втроем смеемся? Ну пожалуйста, мам! Неужели ты не можешь просто встать рядом и улыбнуться в камеру? Ради меня!

Я медленно, очень бережно высвободила свои руки из ее цепких пальцев.

Внутри меня что-то оборвалось. Не со злостью, нет. С глубокой, щемящей материнской тоской.

— Полина, посмотри на меня.

Она смотрела — упрямо, требовательно, будто от моего следующего слова зависело, останется ли хоть что-нибудь по-прежнему.

— Я люблю тебя больше жизни, — сказала я раздельно, вкладывая в каждое слово всю ту нежность и твердость, на которую была способна. — Я приеду на этот корабль. Я надену свое лучшее платье. Я буду рядом с тобой, когда вас будут поздравлять друзья. Я подниму за тебя бокал и скажу самые искренние слова, какие только есть на свете. Я не устрою скандала, не скажу ни одного дурного слова твоему отцу при гостях, не стану выяснять с ним отношения на палубе и не испорчу твой праздник ни единым жестом.

— Но?.. — в ее голосе прорезалась паника.

— Но позировать рядом с ним, изображая любящую супружескую пару, я не буду. И за руки держать его не стану. Ни на закате, ни на рассвете, ни ради фотографа, ни ради родителей Даниила.

— Мама! — вскрикнула Полина, и слезы брызнули из ее глаз уже по-настоящему. — Тебе что, так трудно постоять пять минут рядом?! Просто постоять и улыбнуться! Неужели твоя гордость важнее моей свадьбы?!

— Это не гордость, Поля. Это самоуважение.

— Какое самоуважение, господи?! — она вскочила, опрокинув табурет, который с глухим стуком упал на крашеный пол. — Слова-то какие! Вы столько лет прожили вместе! Вы делили одну постель, один хлеб, вы меня растили! И ты из-за одной ошибки перечеркиваешь всё разом и не можешь даже сфотографироваться вместе на свадьбе единственной дочери?! Данечка так старался, мы всё распланировали, а ты... ты просто упрямая эгоистка!

Она стояла передо мной, тяжело дыша, с пылающими щеками и мокрыми от слез глазами. Красивая, взрослая, чужая в этой своей ярости.

Мне было больно. Это было в сто раз больнее, чем вчерашние речи Бориса. Предательство мужа било по самолюбию и привычке, а слова дочери целили прямо в сердце, туда, где все эти годы жила готовность разорваться на части, лишь бы ей было тепло и сытно.

Но я не стала поднимать упавший табурет. И не бросилась ее утешать.

— Полина, — произнесла я, и голос мой не дрогнул, хотя в груди жгло так, будто туда насыпали горячих углей. — Твой отец предал меня. Он вычеркнул меня из своей жизни и вчера попытался выставить меня за дверь собственного праздника. Я простила ему многое за эти годы — то, о чем ты даже не догадываешься. Но врать на твоих фотографиях я не буду. Потому что если через пять лет ты посмотришь на этот снимок, зная правду, тебе самой станет тошно от этой фальшивки.

— Не станет! — крикнула она. — Мне нужна нормальная семья! Хотя бы на фото!

— Нормальной семьи больше нет. Есть мама, которая тебя любит. И есть папа, который тебя любит. По отдельности. Не проси меня сейчас делать вид, Поля.

Она замерла, сжав кулаки. Взгляд ее метался по моему лицу, пытаясь найти хоть щелочку, хоть намек на прежнюю податливость — на ту маму, которой можно было надуть губы, всплакнуть, и она тут же вздохнет: «Ну ладно, доченька, только не расстраивайся».

Но щелочки не было. Стена встала намертво.

— Знаешь что? — сдавленно, сквозь зубы бросила Полина. — Ты просто хочешь его наказать. Тебе плевать на меня, на Даню, на всех. Ты просто мстишь ему за свой растоптанный эгоизм. И делаешь это за мой счет!

Она резко развернулась, схватила со спинки стула чехол с платьем, сгребла со стола пакет и выскочила в коридор.

Я осталась стоять у стола.

В прихожей хлопнула входная дверь — так сильно, что задрожали стеклянные вставки в межкомнатных дверях. Потом затихли торопливые, гулкие шаги на лестнице. Щелкнула пружина подъездного доводчика внизу.

Тишина вернулась в квартиру. Тяжелая, плотная, пахнущая остывшим кофе и старыми обоями.

Я подошла к перевернутому табурету, подняла его и поставила на место, аккуратно задвинув под стол. Рука наткнулась на кружку. Кофе остыл, покрывшись тонкой маслянистой пленкой.

Я вылила темную жижу в раковину, открыла кран и долго смывала коричневые потеки холодной водой, глядя, как они закручиваются в воронку водостока.

Сердце колотилось где-то в горле — тяжело, неровно. Полина злилась. Она имела право злиться. Ее мир рухнул, ее идеальный праздник трещал по швам, и виноватой в этом крушении для нее сейчас была я — просто потому, что оказалась ближе и отказалась играть по привычным нотам.

Но под этой жгучей, острой материнской болью жило другое чувство. Твердое, несгибаемое, незнакомое мне прежней.

Я не уступила. Я не позволила превратить себя в декорацию для чужого спокойствия.

До круиза оставалось три дня. Впереди был корабль, на котором нам троим предстояло дышать одним речным воздухом. Я взяла телефон, открыла наш разговор и написала: «Когда примерка закончится, позвони». Отправила, прежде чем успела стереть.

Глава 3

Ветер над рекой к полудню разошелся не на шутку. Он срывал с вязов мелкие клейкие сережки, бросал в лицо сухую песчаную пыль и трепал полосатые тенты летних павильонов, тянувшихся вдоль парапета Речногорска.

Я шла по нижней набережной, пряча подбородок в воротник ветровки. До посадки на теплоход оставалось два дня. Время сжалось, потеряло упругость и теперь не текло, а сыпалось сквозь пальцы мелким щебнем. После вчерашнего ухода Полины в бабушкиной квартире осталась такая гулкая, звенящая пустота, что с утра я не выдержала — натянула кроссовки и просто пошла куда глаза глядят, лишь бы не слушать мерное тиканье настенных ходиков.

В сумке лежал телефон. За всё утро — ни одного сообщения. Ни от дочери, ни от Бориса. О чём думал Борис, я не знала. Полина вчера ушла обиженной и пока не ответила на моё сообщение.

— Света! Лунёва, постой!

Я оглянулась. От ступеней, ведущих к старому речному вокзалу, ко мне торопливо спускалась Нина Чернова. В распахнутом бирюзовом плаще, с объемной кожаной папкой под мышкой и неизменным шелковым платком на шее, Нина напоминала всполошенную птицу. Ей было сорок восемь, она давно дружила с нашей семьёй. Когда Полина затеяла этот теплоходный праздник, Нина с присущей ей деятельной энергией тут же вызвалась помочь: «Девочка с ума сойдет одна всё состыковывать, а у меня глаз наметан».

— Еле догнала, — Нина шумно выдохнула, поправила сползающие на нос очки в тонкой оправе и бегло чмокнула меня в воздух возле уха. — Ты почему трубку не берешь? Я тебе полчаса назад звонила, потом Полине набрала, а она рыдает в голос!

В груди кольнуло, но я заставила себя не дергаться.

— Полина плачет? Что случилось?

— Да всё разом! — Нина зашагала рядом со мной по гранитным плитам, придерживая локтем раздувающуюся от бумаг папку. — Типография привезла меню банкета на какой-то серой бумаге вместо перламутровой, фотограф требует стопроцентную предоплату до трапа, а Даня вчера до ночи мотался по складам за гирляндами для палубы. Ребята на пределе, Свет. Поля ревет, говорит, что ничего не успевает, всё рушится, и вообще... В общем, я ее еле успокоила.

Она покосилась на меня с легким укором, сбавила шаг и доверительно понизила голос:

— Слушай, я знаю, что вы с Борей сейчас не ладите. Ну, бывает, кризис, навалилось... Полина вскользь упомянула, что вы разъехались на время. Но ведь круиз — это круиз! Там шесть дней, родные, друзья, Данины родственники из другого города. Ты же знаешь, какая Поля паникерша. Ей нужна опора, а не эти ваши взрослые разборки.

Я молчала, глядя на то, как серые волны с глухим плеском бьются о гранитный откос. Похоже, об Инге Полина ей не сказала. Я не стала спрашивать, что именно она услышала от дочери.

— Нина, Полина взрослая замужняя женщина, — спокойно произнесла я. — Они с Даниилом уже расписались. Этот праздник они готовили сами, под свой вкус.

— Да брось ты! — Чернова нетерпеливо махнула рукой в кожаной перчатке. — Какая она взрослая, двадцать восемь лет девчонке! Глаза на мокром месте. В общем, я всё придумала. У меня в день отплытия с утра отчёт, я на борт поднимусь в самый обрез, перед третьим гудком. Давай мы разделим задачи, пока не поздно. Ты ведь в своем турагентстве эти теплоходные рейсы с закрытыми глазами знаешь.

Она остановилась посреди набережной, расстегнула молнию на папке и вытащила плотный лист с таблицей, расчерченной разноцветными маркерами.

— Смотри. Вот тут — координация доставки декора на причал. Нужно встретить флориста в десять утра, проверить, чтобы гортензии не завяли на солнце, провести их на среднюю палубу и проследить, чтобы судовой администратор открыл банкетный салон вовремя. Дальше — расселение Даниных тетушек. Их четыре человека, поезд прибывает в восемь, их надо встретить у вокзала, рассадить по такси и проконтролировать багаж, чтобы не перепутали каюты. И главное — капитанский ужин на четвертый день. Ресторанная служба на теплоходе неповоротливая, их надо пинать каждые два часа. Ты возьмешь это на себя? Ты же прирожденный организатор, Свет. С тебя корона не упадет, а у Полины хоть пульс нормализуется.

Лист с таблицей затрепетал на ветру. Знакомые синие и зеленые графы, строчки тайминга, телефоны подрядчиков.

Внутри меня шевельнулся старый, въевшийся в кости рефлекс. Рука почти сама потянулась взять бумагу, достать из кармана ручку и начать вычеркивать лишнее, наводить порядок, брать на буксир чужую тревогу. Господи, да ведь я делала это всю жизнь! На каждом дне рождения, на каждом юбилее Бориса, на каждом школьном утреннике Полины. Пока муж блистал остроумием во главе стола и принимал поздравления, я курсировала между кухней и гостями, проверяла горячее, следила, чтобы не кончался лед, разруливала пьяные споры родственников и незаметно платила музыкантам.

Это было так привычно, так безопасно. Когда ты занята делом — тебе некогда чувствовать. Когда у тебя в руках блокнот со списком чужих поручений — ты не одинокая брошенная женщина с треснувшей судьбой, а незаменимый винтик, без которого этот чертов пароход просто не сдвинется с места.

И за это даже похвалят. Полина всхлипнет, обнимет: «Мамочка, спасибо, ты меня спасла». Борис снисходительно кивнет через зал: видит, мол, баба свое место, хлопочет, не мешает взрослым людям радоваться жизни.

— Ну что ты застыла? — Нина протянула мне распечатку ближе. — Бери. Там всё расписано по минутам. Справишься?

Я посмотрела на ее пальцы, держащие край бумаги. Потом подняла глаза на Нину. В ее взгляде не было скрытого зла или желания меня унизить — только деловитая практичность чужого человека, которому нужно любой ценой заткнуть дыру в чужом сценарии.

— Нет, Нина, — сказала я.

Ветер на секунду затих, и мое «нет» прозвучало удивительно отчетливо.

Нина моргнула, словно не расслышав:

— Что значит «нет»?

— Я не возьму этот список.

— Света, ты шутишь? — она нахмурилась, убирая руку с бумагой, но не пряча ее обратно в папку. — Кто это будет делать? Даня один разорвется! У него родители с поезда, ему свадебный костюм из ателье забирать...

— Часть этого можно обсудить с сотрудниками на корабле, — ответила я. — А часть пусть они с Даней распределят сами. Даниилу тридцать лет, Полине двадцать восемь. Если гортензии постоят лишний час на пристани, земля не налетит на небесную ось.

— Да при чем тут ось! — голос Черновой стал резким, на щеках проступили сердитые пятна. — Девчонка на нервах! Ты родная мать или кто? Тебе трудно встретить родственников зятя и проследить за официантами? Ты всё равно будешь на корабле болтаться без дела! Борис, между прочим, тоже помогает, а ты двух звонков сделать не хочешь?

Вот оно. Тот самый знакомый мотив. «Борис помогает, а ты двух звонков сделать не хочешь».

Горло перехватило горячей волной, но я сдержалась. Никаких лекций. Никаких оправданий. Нина не судья, и выворачивать перед ней душу я не стану ни за какие коврижки.

— Я не стану распорядителем на этом празднике, Нина, — произнесла я ровно, чувствуя, как внутри расправляется тугая, жесткая пружина. — Я приду на теплоход как пассажир и как мать. Я подарю молодым подарок, обниму дочь и поздравлю ребят. Но бегать по палубам с рацией и раздавать салфетки я не буду. Ни в первый день, ни в четвертый.

Нина несколько секунд смотрела на меня так, будто у меня внезапно выросли рога. Ее губы сжались в тонкую ниточку, взгляд стал колючим, отчужденным.

— Знаешь, Светлана... — она аккуратно, подчеркнуто медленно уложила распечатку обратно в кожаное нутро папки и застегнула замок с сухим металлическим щелчком. — Я тебя не узнаю. Всегда была нормальной, отзывчивой женщиной, на которой весь дом держался. А сейчас в тебе какая-то дурная спесь проснулась. Очень невовремя ты решила от всех отдохнуть. У Полины праздник, а мы теперь должны всё заново распределять.

Она круто развернулась на каблуках и пошла вверх по лестнице к выходу в город, даже не попрощавшись. Полы ее бирюзового плаща хлопали на ветру, как паруса уходящей шлюпки.

Я осталась стоять у парапета одна.

Сердце стучало в ушах — глухо, часто. Пальцы в карманах ветровки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. «Дурная спесь». «Очень невовремя». Слова хлестнули наотмашь, подняв со дна души липкую, мутную муть сомнений.

Может, и правда? Может, надо было взять этот несчастный список, перехватить флористов, занять руки делом, сделать вид, что ничего не происходит, и заслужить снисходительное прощение дочери? Это ведь так просто. Сделать то, чего от тебя все ждут. Проглотить гордость, встать в общий строй и быть полезной. Полезной, удобной, незаметной обслугой чужого торжества.

Я посмотрела на свои руки. Мелкая дрожь отступала, сменяясь странным, незнакомым чувством.

Это была пустота.

Но не страшная, мертвая пустота покинутого дома, а чистое, свободное пространство. Впервые за много лет у меня на руках не было чужих обязанностей. Никто не вручил мне список чужих тревог, и я не взяла его сама. Это было непривычно, зябко и пугающе — как шагнуть с накатанной колеи на заросшую травой лесную тропу. Но возвращаться в колею я больше не хотела.

Я развернулась и пошла к трамвайной остановке.

Дорога до улицы Чкалова заняла сорок минут. Старый вагон гремел на стрелках, за окнами мелькали кирпичные двухэтажки купеческого центра, серые громады советских НИИ и тихие зеленые дворики, залитые предгрозовым светом.

В квартире на Чкалова пахло остывшим чаем и воском.

Я заперла входную дверь на оба оборота, скинула кроссовки и прошла в комнату. Солнце пробивалось сквозь тюль, чертя на старом паркете косые золотистые полосы. В тишине слышно было, как за стенкой у соседей сонно бурчит холодильник.

Я подошла к тяжелому полированному комоду, на котором стояла фарфоровая балерина с отбитым пальцем, выдвинула верхний ящик и достала оттуда плотную синюю папку на резинке.

Никаких общих семейных дел. Никаких списков гостей, чеков за аренду банкетного зала и расписаний капитанских тостов.

В этой папке лежали документы, которые я оформила еще в апреле — задолго до того, как Борис заговорил о «паузе», и задолго до того, как я узнала имя его Инги.

Тогда, ранней весной, оформляя в нашем агентстве бронь на теплоход для Полины и Даниила, я вдруг поймала себя на глухом, почти стыдном желании: сбежать. Хотя бы на несколько дней. Вырваться из вечной круговерти семейных забот, дачных посадок и бесконечных согласований чужих планов. Я ничего не сказала Борису — знала, что он поморщится, назовет это блажью и предложит потратить деньги на новые диски для его внедорожника. Я просто выбила у директора агентства лишнюю неделю отпуска встык с круизом, выложила на стол собственные премиальные за прошлый квартал и купила себе три дня.

Три полных дня и три ночи в Ольховске.

Городок лежал в трехстах километрах к северу от нашего Речногорска — старый, тихий, сосновый, стоящий на высоких песчаных холмах над излучиной тихой лесной реки. Без шумных теплоходов, без столичных туристов, без суеты.

Я вынула из папки распечатанные бланки и села за стол. Бумага приятно холодила подушечки пальцев.

Первый лист — железнодорожный билет на утренний экспресс. Дата отправления: ровно через два дня после того, как наш круизный теплоход вернется в Речногорск. Вагон второго класса, место у окна, по ходу поезда. Я сама выбирала это место, чтобы смотреть, как за стеклом будут тянуться березовые перелески и замшелые деревянные полустанки.

Второй лист — бронь в маленьком частном гостевом доме «Яблоневый сад» на окраине Ольховска. Номер на втором этаже, под самой крышей, с отдельным деревянным балкончиком, выходящим в старый сад, и широкой кроватью под лоскутным одеялом. Хозяйка, тихая пожилая женщина, с которой я говорила по телефону при бронировании, обещала домашние творожные запеканки по утрам и тишину, в которой по вечерам слышно только сверчков и шум сосен на холме.

Всё было оплачено. До последней копейки, моими собственными, заработанными деньгами. Бронь не зависела ни от капризов Бориса, ни от обид Полины, ни от чужих свадебных банкетов.

Последние два дня, после новости об измене и ссоры с дочерью, я почти забыла об этой поездке. Мне казалось, что после того, как рухнула моя привычная жизнь, никакие другие города уже не имеют смысла. Что я застряну на этом проклятом корабле, сгорю со стыда под взглядами знакомых, а потом вернусь на Чкалова доживать свой век в пыльной тоске.

Но сейчас, глядя на ровные синие печати и четкие строчки брони, я вдруг почувствовала, как во мне просыпается что-то забытое. Тонкое, живое и очень упрямое.

Корабль будет.

Шесть дней ада или ледяного молчания, косые взгляды гостей, Борис с надутыми от важности щеками, Полина с поджатыми губами. Мне придется пройти по этой палубе. Придется надеть праздничное платье, прийти на вечер, улыбнуться дочери и выдержать все неизбежные паузы. Я обещала ей не устраивать скандалов, и я сдержу слово.

Но корабль закончится.

Мне представлялось, как теплоход вернётся в Речногорск и мы разойдёмся по домам. Дальше у каждого будут свои дела.

А через два дня после этого я сойду на деревянную платформу вокзала в Ольховске.

Мне хотелось встать ранним утром, надеть мягкий свитер и удобные стоптанные мокасины, налить из термоса чай с чабрецом и пойти бродить по булыжным мостовым старого города, где меня не знает ни одна живая душа. Никто не окликнет меня по имени. Никто не попросит погладить рубашку, сбегать за минералкой, проверить список рассадки гостей или «быть мудрее». Я буду просто женщиной, которая идет по залитой солнцем улице и смотрит на деревянные наличники с резными птицами.

Я подошла к шкафу, распахнула скрипучие створки и достала с верхней полки небольшой дорожный чемодан вишневого цвета.

Поставила его на диван, щелкнула молниями. До круиза оставалось два дня, но собирать вещи для корабля мне не хотелось.

Вместо этого я достала с полки свой любимый альбом с плотными шершавыми листами для акварели, коробку с ленинградскими красками, которую не открывала лет пять, и пару пачек мягких дорожных салфеток. Аккуратно уложила на дно чемодана.

Там, за бортом будущей семейной драмы, у меня оставалась моя собственная жизнь. Небольшая, всего на три дня и три ночи. Но она была моей.

Я села рядом с открытым чемоданом и попробовала вспомнить, куда убрала кисти.

Глава 4

Стрелка настенных ходиков с тихим щелчком перевалила за десять вечера.

В комнате на Чкалова было душно. Я распахнула узкую створку окна, и в квартиру вместе с запахом остывающего асфальта потянуло сыростью — где-то над дальними затонами Речногорска собиралась ночная гроза. За тюлем глухо шумели тополя, изредка проезжали запоздалые машины, разрезая фарами темные стены бабушкиной спальни.

На стареньком диване с продавленными пружинами лежал раскрытый вишневый чемодан.

На самом дне, под прижатыми ремнями, уже лежали толстый альбом для акварели и металлическая коробка с красками. Я спрятала их туда еще вчера, словно небольшой якорь, брошенный в будущее — туда, где через восемь дней начнется мой тихий, никем не потревоженный Ольховск. А сверху теперь ложились вещи совсем другого свойства: выглаженная шелковая блузка, пара легких льняных брюк, темно-синее коктейльное платье в тонком шуршащем чехле и бежевый кардиган плотной вязки на случай холодных речных ветров.

Платье я заказывала еще в апреле, когда мы с Борисом обсуждали программу круиза за нашим большим кухонным столом. Он тогда рассеянно крутил в пальцах чайную ложку, слушал мои рассуждения о том, что для капитанского ужина нужен строгий фасон без лишних блесток, и согласно кивал: «Да, Света, возьми синее. Тебе идет, когда строго».

Теперь это платье казалось чужим, будто его сшили для другой женщины, оставшейся в прошлой жизни. Но я аккуратно расправила подол, сложила чехол пополам и уложила поверх трикотажа. Платье предназначалось для праздника Полины. Для вечера, к которому моя дочь шла последние полгода. И портить его помятым видом я не собиралась.

На письменном столе коротко, сухо вибрировал телефон.